В герцогстве Бальдра такого ещё не случалось. Холодным взглядом окинув хрупкую фигуру женщины, он бросил конвоиру:
— Теперь эта женщина под моей ответственностью, можете возвращаться.
“Да уж не долго она протянет. А я-то надеялся, что Фран наконец прислал кого-то дельного.” — Не будь у него острой необходимости в гувернантке, он несомненно оставил бы Жаннет умирать на постоялом дворе.
Но смерть девицы означала бы потерю последней подходящей кандидатуры. Несмотря на её жалкий вид, Бальдр, движимый желанием дать приёмной дочери достойное образование, забрал ту в свой особняк и, словно раздувая угасающий уголёк, поддерживал в ней жизнь. Когда через несколько дней ссыльная наконец пришла в себя, её состояние всё ещё внушало опасения: девушка была бледной и болезненной настолько, что, казалось, первый порыв ветра унесёт её прочь. В приступе паники она даже приняла туман за дым и выбежала из комнаты — словом, гувернантка вела себя крайне ненадёжно. Однако за общим ужином в ходе неспешной беседы герцог с удивлением обнаружил, что эта девушка была неожиданно эрудированна.
“Неужели свершилось!” — Её ответы оказались куда содержательнее, чем у всех предыдущих гувернанток.
Но едва в герцоге начало зарождаться подобие симпатии, как девушку внезапно вырвало прямо во время его просьбы об обучении его дочери.
“Всё ли будет в порядке?” — Бальдр беспокоился. — “А что, если я вернусь, а она уже мертва?”
Её хилое здоровье вызывало в нём серьёзные опасения. Смерть гувернантки могла нанести новую травму и без того потрясённой потерей родителей племяннице. Но выбирать не из кого. В конце концов, Бальдр официально назначил Жаннет гувернанткой и на следующий день покинул особняк — ему предстояла ежегодная кампания против морских разбойников, которые каждое лето вторгались на северные прибрежные районы земель Скади. Конечно, если вернуться на несколько сотен лет назад, то эти самоые морские разбойники и «его народ» имели общих предков. Поэтому аристократы, с виду почитающие Бальдра как великого дворянина, втайне его презирали. Но разве не прошло ли достаточно веков, чтобы сменилось десять поколений? Аристократы, что проживали в столице и кичились своим благородным происхождением, скорее всего и сами — простые землепашцы, если копнуть поглубже. Сейчас герцог был щитом, защищающим королевство от морских вторжений. Причина, по которой разбойники буйствовали здесь каждое лето, заключалась в том, что они обычно засевали свои земли между зимой и весной, а летом, когда таял морской лёд, выходили в море для грабежей.
С наступлением осени разбойники возвращались домой с добычей, собирали урожай, а затем всю зиму чинили корабли и точили оружие, готовясь к новым набегам. Иногда они ограничивались двумя-тремя кораблями для мелких грабежей, но в худших случаях собирали и целые армады численностью в несколько тысяч человек. Когда такой флот сходил на северное побережье, от поселений не оставалось и следа. Разбойники не просто забирали провизию, но сжигали дома, вырезали всех жителей и бесследно исчезали. К моменту прибытия перед войнами герцогства представали лишь обугленные руины да груды трупов. Бальдр хорошо усвоил: против жестокости действует лишь бо́льшая жестокость. Став герцогом, он каждую зиму строил новые крепости, возводя вдоль всего побережья непрерывную цепь крепостных городов. Разбойники по-прежнему высаживались на берег, но теперь они натыкались на неприступные стены, теряя преимущество внезапности и превращаясь в живые мишени. Бальдр приказывал вбивать вдоль берега колья и насаживать на них тела убитых мародёров, оставляя их на растерзание птицам. Теперь, подходя к берегу, разбойники видели останки своих товарищей — возможно, даже соседей — и понимали, что их ждёт та же участь.
Но герцог Скади не ограничивался обороной. Он начал совершать рейды, где главной целью было не обогащение, а уничтожение. Его отряды нападали на прибрежные деревни, где оставались лишь женщины, старики и дети, дожидавшиеся своих мужей, ушедших за море. Он действовал по их же принципам: сжигал деревни дотла, оставляя за собой пепелища. Беспощадная тактика давала результаты — масштабные вторжения резко сократились. Разбойники боялись, что, вернувшись домой с добычей, найдут свои семьи мёртвыми. Такая тактика помогла Бальдру защитить жизни своих подданных, но в метрополии, Лансисе, он заработал дурную славу любителя войн и кровожадного человека, что герцога это нисколько не беспокоило: жестокая репутация держала в страхе врагов как извне, так и внутри.
И это лето Бальдр, как обычно, провёл в беспощадной охоте на оставшихся разбойников. Его отряды прочёсывали побережье с методичностью жнецов во время урожая, и вернулся герцог в свой особняк ещё до наступления осени. Измученный кровопролитиями и накопившейся усталостью, мужчина вернулся домой верхом, где увидел на траве в саду двух оживлённо болтающих девушек в венках. Одна была его приёмной дочерью, а другая — незнакомкой. Девушка постарше имела густую перекинутую через одно плечо каштановую косу, даже в переплетении которой были цветы.
“Кто это?” — Увидев его нахмуренное лицо, девушка в испуге замерла, словно кролик перед охотничьей собакой. Её большие миндалевидные глаза в зависимости от угла зрения казались то зелёными, то карими. — “Жила ли в моём особняке такая девушка?” — Вскоре Бальдр вспомнил: перед отъездом он нанял гувернантку. С их последней встречи она изменилась так, что он её даже не признал. Не останавливая коня, герцог лишь коротко покачал головой и направился к особняку. — “Похоже, наступает на те же грабли, что и её предшественницы.” — Вместо занятий она, судя по всему, лишь льстила юной леди, хотя он нанимал её как гувернантку, а не няньку. Так Бальдр де Скади решил уволить Жаннет де Тулуз.
Прибыв в особняк, он сразу же принял ванну, а затем занялся срочными государственными делами. К тому времени, когда герцог смог вздохнуть с облегчением, солнце уже зашло. Тут он вспомнил о девушке в венке и позвал к себе Анну.
— Чем ты занималась в моё отсутствие? — Бальдр сидел в кресле своего кабинета, холодно смотря на племянницу. — Надеюсь, не провела всё лето за плетением венков, как какая-нибудь деревенская девчонка?
Это был не вопрос из любопытства. Он собирался отчитать ребёнка, что, по его мнению, до сих пор не понимал своего положения. Но ответ, хоть и прозвучал робко, оказался неожиданным.
— Я… я научилась читать и писать… и… ещё учила историю.
— Историю? Ты умеешь читать и писать?
Будь это настолько просто, разве называли бы его приёмную дочь глупой прежние учителя? Разумеется, герцог решил, что Анна лжёт. Чтобы уличить племянницу в этой лжи, он жестом приказал слуге принести ей пишущие принадлежности, стол и стул.
— Тогда записывай всё, что я буду диктовать.
Вскоре Бальдр понял, что девочка говорила правду. Почерк был неуверенным, в сложных словах встречались ошибки, но она справлялась. Более того, она ответила почти на все вопросы о крупных исторических событиях. Хоть племянница и путалась в деталях, в её голове прошлое страны — что произошло, почему произошло и к чему это привело — складывалось в цельный рассказ.
“Как это возможно?” — Прежние гувернантки говорили, будто у девочки болезнь, из-за которой она не может читать. Он и сам начал в это верить. Но теперь… За какие-то месяцы она освоила то, что ей не давалось годами. — “Что же сделала эта девица?”
— Можешь идти.
Мужчина отправил приёмную дочь к себе, а затем позвал гувернантку. Вскоре в его кабинет вошла молодая женщина с выражением лица, словно у коровы, которую ведут на заклание.
“Жаннет, кажется? Какая у неё там фамилия… Толуз? Тулузет?” — На этот раз её густая коса была не перекинута через плечо, а аккуратно заплетена в гульку. Бальдр на мгновение забыл о ситуации и подумал, что ей больше идёт прическа, которую он видел днём — коса, украшенная цветами и перекинутая на одно плечо. В миндалевидных глазах отражалась глубокая тревога, а их хозяйка сжала руки в замок.
— Ваша Светлость, вы… Я рада приветствовать вас в добром здравии.
Её манера держаться выглядела почти подобострастно, быть может, из-за слегка сгорбленной спины. Мужчина бросил взгляд на её худую фигуру в простом платье без украшений. Хотя цвет лица стал лучше, тело и руки гувернантки по-прежнему были тонкими, как сухие ветви.
“Ей не по нраву местная еда? Или таким образом она выражает протест?”