Мне снится день рождения.
Тот, которого не было.
Стол. Белая скатерть. Свечи. Двенадцать. Они горят ровно, без ветра. Я вижу их свет. Тёплый. Жёлтый. Живой. Рядом — торт. Огромный. С клубникой. Красные ягоды лежат на белом креме. Я чувствую запах ванили. Сладкий. Домашний. Безопасный.
Мама улыбается. Она стоит рядом. Её глаза блестят. Она смеётся. Я слышу её смех. Я скучала по нему. Папа держит фотоаппарат. Он щёлкает. Вспышка. Я моргаю. Он смеётся. Громко. Тепло.
— Задувай свечи, Ханако! — мама гладит меня по голове. Её руки мягкие. Тёплые. Я чувствую их.
Я закрываю глаза.
Я загадываю желание.
«Я хочу, чтобы они всегда были рядом. Навсегда. Чтобы этот день никогда не кончался».
Я дую. Свечи гаснут. Дым поднимается к потолку. Я открываю глаза.
Мама смеётся.
— С днём рождения, моя девочка. Мы любим тебя. Мы всегда будем любить тебя.
Папа кладёт руку мне на плечо.
— Мы гордимся тобой, Ханако. Ты — наша дочь. Мы любим тебя. Больше всего на свете.
Я смотрю на них. Они улыбаются. Тёплые. Живые. Настоящие.
— Я тоже вас люблю, — говорю я.
Я бегу к ним.
Я хочу обнять их. Я хочу почувствовать их тепло. Я хочу вдохнуть их запах. Мамин — цветы и ваниль. Папин — табак и одеколон.
Я бегу.
Моё тело проходит сквозь них.
Я падаю. Я смотрю на свои руки. Они пустые. Я обернулась. Мама и папа стоят на том же месте. Они всё ещё улыбаются. Они смотрят на меня. Я больше не чувствую их смеха. Я не слышу их голоса.
— Мама? Папа?
Они не отвечают. Они тают. Как дым. Как свечи. Как мой день рождения, которого не было. Они исчезают. Торт исчезает. Стол исчезает. Остаюсь только я. На коленях. В пустоте.
И запах клубники. Он остаётся. Он никуда не уходит.
Картинка меняется. Я знаю этот день. Я ненавижу его.
Двенадцать лет. День рождения. Настоящий.
Я сижу на кухне. Одна. Передо мной — тарелка. Пустая. Я жду. Мама и папа уехали в аптеку. У мамы болела голова. «Мы вернёмся. Привезём торт. С клубникой». Я киваю. Я улыбаюсь. Они уезжают.
Я жду.
Я сижу у окна. Смотрю на дорогу. Считаю машины. Красные. Белые. Синие. Чёрные. Я пересчитываю их. Снова и снова. Сто машин. Двести. Я сбиваюсь и начинаю заново.
Время идёт. Час. Два. Три.
Я смотрю в окно. Ничего. Тишина.
Звонок в дверь. Я бегу открывать. На пороге — полицейский. Бледный. Уставший. Он держит фуражку в руках. Смотрит на меня. Взгляд — как удар.
— Девочка, твои родители...
Я не слушаю. Я закрываю дверь. Я возвращаюсь к окну. Я смотрю на дорогу.
Они приедут. Они обещали. Они всегда возвращаются. Мама улыбалась. Папа смеялся. Они поцеловали меня. Они любят меня. Они не могут умереть. Они обещали. На обратном пути. С тортом. С клубникой.
Я жду.
Я жду три года.
Они не приезжают.
Я просыпаюсь.
Сердце бьётся. Быстро. Громко. Я чувствую его в груди. Я чувствую его в горле. Я чувствую его в висках. Тук. Тук. Тук. Я считаю. Сорок семь ударов. Я знаю это число. Я считаю, чтобы не думать.
В комнате тихо. Тихо, как в могиле. Я смотрю на потолок. Белый. Как полотно. Таким накрыли маму. Я не видела. Бабушка не пустила. «Хочешь увидеть родителей, которых убила?» Я не пошла.
Я лежу. Я дышу. Я не хочу дышать. Я хочу вернуться в тот сон. В тот день, которого не было. Где мама улыбалась. Где папа смеялся. Где они говорили, что любят меня. Где я была счастлива. Хотя бы во сне. Хотя бы на секунду.
Я закрываю глаза. Я пытаюсь вернуться. Торт. Свечи. Мама. Папа. Я бегу к ним. Моё тело проходит сквозь них.
Я открываю глаза.
Пустота.
Будильник орёт ровно в 6:00.
Я не выключаю. Я просто лежу и слушаю. Сорок семь секунд. Я считаю. Если я считаю — я не вижу их лица. Я не слышу их голоса. Я не чувствую, как моё тело проходит сквозь них.
Сорок семь. Будильник замолкает. В голове — эхо. Он кричит там. Всегда.
В коридоре — шаги.
Тридцать два шага. От бабушкиной спальни до моей двери. Я считала. Много раз. Тапки шаркают по старому паркету. Звук — как скрежет металла. Как тот удар, которого я не слышала, но чувствую каждую ночь.
Дверь открывается. Без стука.
— Вставай, убийца.
Голос глухой. Как колодец. Как могила. Без воды. Без жизни. Я не открываю глаза.
— Ты оглохла? Вставай! Опоздаешь — все узнают, что сиротка Ханако даже вставать не умеет! Что ты никчёмная! Что ты хуже, чем я о тебе говорю!
Я открываю глаза.
Бабушка в дверном проёме. Седые волосы сбиты в колтун. Халат с выцветшими цветами. Глаза — две чёрные бусинки. Не моргают. Смотрят. Она ждёт.
— Чего уставилась?
Она кидает в меня форму. Пиджак падает на пол. Юбка — следом. Скомканные. Неглаженые. «Убийцам не нужен отутюженный вид». Я встаю. Я одеваюсь. Пальцы не слушаются. Я смотрю на свои руки. Они пустые. Как во сне. Я пыталась обнять их. Моё тело прошло сквозь них. Так же, как мои руки проходят сквозь воздух. Сквозь жизнь.
— Шевелись! Думаешь, я хочу тебя кормить? Я кормлю, потому что обязана!
Я молчу. Мои слова — как дым. Как сон. Как день рождения, которого не было. Они ничего не значат. Она съедает их. Выплёвывает. Мёртвые.
— Ты меня слышишь?! — трость бьёт об пол.
Звук гулкий. Как выстрел. Я вздрагиваю. Каждый раз. Я жду полицейского. Я жду, что он скажет — ошибка. Они живы. Они вернутся. С тортом. С клубникой.
Они не вернутся.
— Ты убила их! Ты и твой клубничный торт! Если бы ты не родилась — они были бы живы! Если бы ты не попросила этот торт — они бы не поехали! Если бы ты была другой — они бы улыбались сейчас! А не гнили в земле!
Я смотрю в пол. На свои босые ноги. На красные носки на кровати. Мама подарила их. За месяц до аварии. «Ханако, ты так похожа на меня. Красный тебе идёт. Ты им согреешь всех». Я не согрела. Я — холод. Я — зима.
— Какой сегодня день? Отвечай!
Я знаю. Молчу. Смотрю на носки. Хочу надеть. Почувствовать тепло. Единственное тепло, которое у меня осталось.
— Три года! Три года, как их нет! А ты здесь! Живёшь! Ешь мою еду! Пьёшь мою воду! Занимаешь место, которое могли бы занимать они! Они были лучше! Они были добрее! Они были живыми! А ты — ты просто ошибка!
В комнате холодеет. Всегда холодно. Бабушка не включает отопление. «На убийц нельзя тратить деньги». Я привыкла. Холод — единственное, что я чувствую. Кроме запаха клубники. Он остался. Он никуда не ушёл.
— Я не была в машине, — говорю я.
Голос — как бумага. Как листья. Как дым.
Я не была. Но я убила. Своим желанием. Своим днём рождения. Своими словами. «Я хочу торт». Мама улыбнулась. Папа поцеловал меня. Они уехали. В аптеку. У мамы болела голова. Они проехали мимо кондитерской. «На обратном пути». На обратном пути их сбил грузовик. Пьяный водитель. Он выжил. Сказал: «Они сами проехали на красный». Правда. Они проехали. На секунду перестали смотреть на дорогу. Может быть, обсуждали меня. Может быть, мама сказала: «Ханако будет счастлива». Может быть, папа улыбнулся. «Может быть».
— Ты не была в машине, но причина их смерти — ты!
Я верю ей. Если я не виновата — меня ненавидят без причины. Это больнее. Так я заслуживаю. Могу терпеть. Это справедливо. Я заслужила страдания. Я заслужила эту жизнь. Я заслужила каждое слово.
— Боже! Как же ты меня достала! Иди завтракать!
Я спускаюсь в кухню.
Запах жира. Сковорода шипит. Яичница. Жёлтые круги. Как глаза мамы. Я смотрю на них и вижу маму. Она улыбается. «Мы любим тебя». Я бегу к ней. Моё тело проходит сквозь неё.
— Жри. И не вздумай подохнуть. Ты ничего не заслуживаешь. Ни жизни. Ни смерти. Только страдания.
Она садится напротив. Смотрит. Я смотрю в тарелку. Жир застывает. Желтки подсыхают. Как я.
Бабушка права. Я не хочу жить. Но не могу умереть. Если умру — она скажет: «Я же говорила». Не дам ей победы. Хочу, чтобы она ошиблась. Хотя бы раз. Как во сне. Где мама сказала: «Я люблю тебя». Я бегу к ней. Моё тело проходит сквозь неё.
Беру вилку. Ем. Яичница горчит. Соли нет. «Убийцам не нужен вкус». Жую. Глотаю. Каждый кусок — как тот день. Как день рождения, который я ненавижу.
Бабушка уходит. Шаги затихают. Я одна. Смотрю на желтки. Мама. Папа. Они смотрят на меня. Не улыбаются. Спрашивают: «Почему ты не поехала с нами?»
Я не знаю. Я просто хотела торт. Клубничный. Я до сих пор не пробовала его.
Возвращается.
— Выходи. Иди в школу. Но не думай, что станешь нормальной. Ты — убийца. И умрёшь убийцей. Запомни. Навсегда.
Киваю. Не смотрю.
Одеваюсь. Серое. Мёртвое. Как я.
Надеваю красные носки. Единственное. Что осталось. Мама подарила. «Ты согреешь всех». Я никого не согрела. Я всё остудила. Я остудила мир. Я — зима.
Выхожу.
— Если сбежишь — скажу полиции, что украла деньги. Найдут. Не уйдёшь. Ты — моё наказание. Я не отпущу. Никогда.
Дверь закрывается. Щелчок замка. Она заперла меня снаружи. Всегда запирает.
Я иду по улице.
Ветер. Холодно. Сентябрь. Всё серое. Небо. Дома. Люди. Я.
Не плачу. Слёзы кончились. На второй день после аварии. Я кричала три часа. Звала маму. Звала папу. Билась головой о стену. Потом остановилась. Навсегда.
Я — пустота. Тело без души. Ходячая могила. Девочка, которой не было в той машине.
Мама сказала: «Красным ты согреешь мир». Я не согрела. Я — холод. Я — зима. Я — тот самый холод, который был в день аварии.
Но я ношу красные носки. На коже убийцы. На пустой душе.
Я иду в школу. В «Рэй». В Школу Нуля.
Где меня ждут. Высмеют. Затопчут. Или не ждут.
Мне всё равно.
Потому что когда тебя нет внутри — снаружи ничего не может ранить. Только когда кто-то говорит доброе слово. Тогда становится больно. Потому что ты знаешь — ты не заслуживаешь добра.
Но никто не скажет мне доброго слова.
И это правильно.
Я не заслуживаю.
Я иду. Шаг за шагом. В свой первый день.
В свой первый день в школе.
В свой первый день жизни, в которой я уже мертва.