В сентябре 1446 года Микелетто Аттендоло разбил миланцев при Казальмаджоре и двинулся в глубь герцогства, занимая земли на границе между Миланом и Венецией.
Его войско состояло из наёмных отрядов. Их собирали кондотьеры — капитаны, что за золото шли убивать и умирать. Одним из них был Аньоло ди Мартеллаго. Его люди осадили Ривольту на равнине Гьяра-д'Адда, к югу от Бергамских Альп. После месяца осады город пал. Венецианский сенат задерживал оплату по кондоттам, и Микелетто отдал Ривольту кондотьеру в довольствие на трое суток.
Солдаты разогнали гарнизон и рассыпались по городу. Ривольту объяло рыжее пламя, под стать осенним ивнякам вдоль реки Адды. По улочкам разносился набат, а сквозь него — крики, треск горящего дерева и лязг железа. Вино и кровь разливались по мостовой, пьяные мужчины носились от дома к дому, выгребая из тёмных закоулков женщин и детей. И среди их дикого хоровода, светясь улыбкой, ходил Аньоло ди Мартеллаго. На плече у него лежал бочонок красного, и нетрезвой рукой он рубил недобитых миланцев.
Аньоло было под пятьдесят. С семнадцати лет он тянул солдатскую лямку и теперь считался одним из лучших капитанов Микелетто Аттендоло. Барбуту он бросил оруженосцу и шёл с непокрытой головой. Чёрные волосы, зачёсанные назад и тронутые на висках сединой, слиплись от пота. На щеках проступала щетина, усы красно блестели от вина. Ни латынь, ни годы в капитанских шатрах так и не стёрли с его лица крестьянского сына: широкие скулы, смуглая, выдубленная солнцем и ветром кожа и тяжёлый нос под густыми бровями. Он брёл в своём когда-то белом доспехе по горящему городу, смеялся бойне, и в его карих глазах гулял азарт.
Солдаты звали его Манджаферро — Железоед. Война, в которой он жил, перемалывала железо пушек и мечей вместе с людьми, и Аньоло кормился ею, как огонь хворостом. Жесток ли был Аньоло? Возможно. Но одно известно наверняка — именно таких людей рожало разорванное вольными городами чрево Италии. Случалось, когда очередная загнанная горожанка падала без сил, Аньоло подолгу смотрел на неё, вздрагивая — то ли от судороги, то ли от жалости, — и шёл дальше в слепом и блаженном забытьи. К нему всегда тянулись обездоленные и униженные, будто чуяли в его нагой душе что-то родственное. Его куцее милосердие, назначенное таковым за неимением иного, они принимали за отцовскую, командирскую любовь.
Таким увечным сыном был и его сержант, прозванный Нерино — Чёрным. Он был родом с Сицилии, и в жилах его текла сарацинская кровь — смуглый до черноты, с густыми, как безлунная ночь, волосами. Нерино всюду ходил за командиром и подражал ему, как сам его видел: стал с годами службы чрезмерно жесток и бесчувственен. Где Аньоло убивал, сержант учинял страшное насилие; где Аньоло, случалось, жалел, Нерино не знал пощады.
Так было и теперь. Аньоло приближался к богатым кварталам, когда из-за угла выбежала молодая женщина в разорванной сорочке. Увидев кондотьера, она бросилась ему в ноги, целуя испачканные грязью сапоги. Сразу показались солдаты. Перед Аньоло они робели, как волки в овчарне перед пастухом.
— Она наша, синьор ди Мартеллаго, — сказал один из них, указав остриём меча на беглянку.
Аньоло молчал. Невозможно было понять, что думал он за своей застывшей улыбкой. Солдаты уныло поплелись прочь, и тут Нерино проткнул девушку копьём и засмеялся. Аньоло тоже засмеялся. Не остыв ещё от битвы, в жарком сладострастном угаре разбоя, они двинулись к палаццо, где жили богатые горожане.
Несчастные купцы прыгали из окон, их дома опустошали, как выброшенные штормом на берег корабли. Наёмники скидывали на улицу сундуки с парчой, серебряную посуду, дубовую мебель и сгребали в одну кучу, чтобы наутро поделить, когда уляжется в голове хмель. Растаскивали женщин по телегам, бросали в набитые солдатнёй таверны, а среди обломков под ногами шмыгали скулящие дети и дворняги.
Цепкий хмельной глаз Аньоло заприметил для себя самый большой особняк. В его окнах мелькали тени мародёров, на пороге лежали располосованные тела домочадцев.
— Тут заночую! — прокричал сквозь шум Аньоло.
Его люди расчистили проход и внесли в палаццо сундуки кондотьера и горожанку, что он выбрал себе на ночь. В зале, под закопчённым гербом погибшего хозяина, накрыли длинный стол. Командиры пили из купеческих кубков, рвали руками жареных каплунов и хвастались добычей. Нерино плясал на столе, расплёскивая вино. И лишь один из людей Аньоло сидел в стороне у ещё не растопленного камина, — рыцарь по имени Жизмонд. Он пил много, но без радости, и смотрел в окно на город, как на дождь в саду.
Потихоньку смеркалось. Над рыжими ивами в туманной дымке тлел красноватый закат. Крики не утихали ещё долго, и сквозь всеобщее безумие в город въехал на муле монах по имени Джироламо — в дырявой чёрной рясе, с тонзурой на голове. Солдаты видели в нём человека церкви и не трогали. Он пытался отвратить наёмников от греха, но те, озверевшие от голода и скуки осадного лагеря, почти его не слушали: мало кто из них жил по заповедям Христовым. В конце концов Джироламо отыскал дом, где остановился Аньоло ди Мартеллаго, и попросил встречи с тем, кого солдаты звали Железоедом.
К полуночи Ривольта, снедаемая пороками, утихла. Трещали костры в темноте под вой собак, и из разбитых окон доносились негромкие разговоры да редкие, бессильные вздохи. Пир в палаццо Аньоло улёгся. Его командиры и сержанты дремали в изрядно разгромленных комнатах. По деревянным половицам растекался алкоголь, а в воздухе стоял сладковато-кислый запах перегара.
У тлеющего камина расположились четверо мужчин. Солдаты были одеты лишь в исподнее и лениво потягивали из кубков доброе прованское вино. Одним из них был Аньоло, никогда не спавший в ночь разбоя. Он лежал на пуховой перине, брошенной у огня, смеясь над похабными глупыми шутками Нерино. Последний накинул шёлковый плащ и расхаживал вдоль комнаты, разыгрывая пантомиму. Рядом, в кресле, сидел Жизмонд и усмехался. И только монах Джироламо был угрюм.
— А крестьянин как завопит, — рассказывал Нерино, — «Земля добрая, кормит нас, не жгите поля!» Хотел я его за волосы — и мордой в землю, как шелудивого пса. А тут спотыкаюсь об оглоблю и сам лечу носом вниз, аж кровь пошла. Поднимаюсь и говорю: «Видать, твоя земля сама ко мне в объятия просится!»
Кондотьеры рассмеялись. Громче всех — Аньоло.
— Завтра таких оглоблей будет много, — Нерино плюхнулся на ковёр и отхлебнул прямо из кувшина. — Вокруг Ривольты деревень — как блох на бродягах. Агнаделло, Мизано, Караваджо... На три дня, капитан, они наши!
— Микелетто отдал только Ривольту, — заметил Жизмонд.
Нерино поднял палец.
— Нет-нет, мой друг. Микелетто заплатил разбоем, а остальное его не касается.
— Сенат будет злиться, — Жизмонд посмотрел на Аньоло.
Капитан равнодушно перевёл взгляд на крыши домов, что заглядывали в окна, как будто подслушивая. Луна плыла над ними, и звёзды мерцали на чёрном одеяле неба.
— Будет, — ответил Аньоло. — А вдовы будут реветь, сироты — побираться, и зима неумолимо наступит. Ты против грабежа, Жизмонд?
Рыцарь поморщился, почесал клочковатую бороду.
— Это дело твоё, Аньоло. Тебе решать.
— И всё же ответь. Я пока ничего не решил.
Жизмонд был стар. Его светлые волосы выгорели на солнце. Лицо с широкими бороздами было изрыто оспой.
— Я родился, когда Томас Вудсток разорял Шампань. Не помню, чтобы хоть когда-то войну не сопровождал грабёж.
Аньоло опустил глаза на камин, улыбнулся почти горько. В разговор вмешался Джироламо. Он поставил кубок на пол, поправил рясу, собираясь с мыслями. Аньоло повернул голову на перине.
— Синьор ди Мартеллаго, — начал Джироламо. — Позволю себе дать совет: остановитесь.
Весь вечер монах пил вместе с кондотьерами. Он был привычен к вину, но сейчас его щёки горели, а язык заплетался. Нерино присвистнул.
— Святой отец проснулся. А мы думали, вы молитесь.
— Я молюсь с тех пор, как вы перешли Адду.
— Видно, Богу плохо слышно, — Аньоло раскинул руки, как бы указывая на разорённый город. — Или мы его не слышим сквозь грохот пушек.
— Пути Господни неисповедимы, кондотьер. Бог явил Себя Илии в веянии тихого ветра. Он не будет перекрикивать ваши пушки.
— Но ты будешь, полагаю. Что ж, я слушаю, проповедуй, святой отец.
— Поверните назад, синьор, и возвращайтесь к Микелетто. В деревнях нет ни миланцев, ни солдат, — продолжил Джироламо. — Там пастухи, вдовы, старики. Они не держали против вас ни стен, ни оружия.
— Но вдовы — лучшие хозяйки, — оскалился Нерино. — Всё прячут, всё бережут. Нам мало одной Ривольты.
— Ни вдовы, ни сироты не притесняйте, — тихо ответил Джироламо. — Так заповедал Господь наш Иисус Христос Моисею.
Монах перекрестился. Жизмонд покачал кубок в руке, глядя, как вино ходит по стенкам. Он закончил стих:
— Я услышу вопль их, и воспламенится гнев Мой, и убью вас мечом, и будут жёны ваши вдовами и дети ваши сиротами. Я был при Суассоне, когда его брал наш король. Горожане заперлись в соборе, и на пороге встал капеллан с распятием. Он говорил, что это святое убежище и Господь покарает всякого, кто переступит порог.
Рыцарь отпил.
— К полудню двери вышибли, и Господь никого не покарал. Мы ещё месяц пили суассонское вино. А король умер в своей постели. Говорят, Господь покарал его безумием. Только безумен он был задолго до Суассона.
Джироламо возразил:
— Вы говорите о Боге, как о судье в ратуше, синьор, — монах поднялся на колени. — Будто Он сперва выслушивает дело, а уж потом выносит приговор. Но у Господа нет ни «прежде», ни «после». Боэций учил, что Бог не предвидит, а видит: всё, что было и будет, Он созерцает разом, в едином вечном «ныне». И ангельский доктор Фома с ним в этом согласен. Господь видел Суассон прежде, чем ваш король родился на свет.
— Тогда почему я всё ещё хожу по земле, святой отец? — Аньоло приподнялся на локте. — Ривольта не первый и, боюсь, не последний город на моём пути.
— Господь не медлит, синьор, Он долго терпит, не желая, чтобы кто-нибудь погиб. Может быть, дело как раз в том, что вы ещё не решили. Сам Христос сказал, что на небесах больше радости об одном кающемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках.
— Радость на небесах, — Аньоло усмехнулся и снова откинулся на перину. — А помнишь Иерихон, святой отец? Что сделал Иисус Навин, слуга Божий, когда город не открыл ворота сынам Израилевым? A viro usque ad mulierem, ab infante usque ad senem. «Предали заклятию всё, что в городе: и мужей, и жён, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов — всё истребили мечом», — он отпил. — Ривольта не сдалась мне, отец, и я поступил с ней куда милосерднее, чем предписано Библией. Скажи, Жизмонд, сдастся ли Тревилья моим солдатам?
Рыцарь покачал головой. Аньоло продолжил:
— А выдержит ли войско ещё одну осаду без фуража и без жалованья?
Ответ был тем же. Аньоло взглянул на Джироламо. Монах сжал кулаки.
— Вы рассуждаете правильно по законам войны, но Иерихон населяли хананеи-идолопоклонники, а здесь Pax Dei, Божий мир, и вы грабите добрых христиан!
— Что ж, святой отец, в конце жизни мне придётся дорого заплатить за индульгенцию. Так что надо сколотить целое состояние.
Аньоло встал, отряхнул крошки с сорочки и выпил остатки вина из кувшина.
— Буди мою девку, Нерино, я не хочу спать, — кондотьер пнул сержанта по ноге.
Нерино побежал в коридор. Джироламо не выдержал. Он подполз на коленях к кондотьеру, схватился за руку.
— Синьор ди Мартеллаго! Подождите! Я солгал, когда сказал, что пришёл ради ваших душ. Ваши души — дело ваше и Господа. Я пришёл просить за тех, кто ещё жив. Вдова мельника Бенедетта с тремя детьми. Старый Тоньо, у которого руки уже и ложку не держат. Лючия — ей шестнадцать, и она до сих пор боится грозы. Маленький Пьетро, сын кузнеца; Лука, сын кожевника; Убальдо, сын… — Джироламо заплакал. — Сын хозяина этого дома.
Монах перевёл дыхание.
— Их много, очень много… И они все бежали от вас в обитель. Они ждут меня.
— Обитель? — спросил Аньоло.
Его голос стал нежным. Он отошёл к камину. Долго не говорил. Угли с шорохом оседали, потрескивали. Где-то за стеной всхлипнула горожанка. Аньоло смотрел в камин, и лицо его, освещённое красными переливами пламени, казалось вырезанным из дерева.
— Хорошо, отец, — сказал он. — Ривольтой и кончим. Даю слово.
— Слово кондотьера? — спросил Джироламо.
— Слово Аньоло ди Мартеллаго. Другого у меня нет.
Монах встал. Колени у него дрожали то ли от вина, то ли от страха. Он перекрестился, хотел что-то сказать, но только поклонился, низко, до самого пола, и вышел. Жизмонд отвернулся к окну и снова стал смотреть на город, как на дождь в саду. Когда вернулся Нерино, кондотьер ушёл в свои покои.
Это была спальня хозяина дома. Над широкой кроватью висело распятие, на сундуке лежали деревянные лошадки — детские, их, видно, не успели унести. На краю постели сидела девушка, кутаясь в одеяло. Она смотрела на кондотьера, как на дикого зверя, забредшего в деревню. Аньоло снял со стены распятие, повертел в руках и положил на сундук, рядом с лошадками. Сел у окна. Там, за городской стеной, чернело пепелище предместий, и начиналась равнина. Осенние зябкие ветра неслись по ней, теребя высокую траву на обочине дороги; белели в лунном свете межевые камни. От Адды стройной поступью поднимался туман и ложился на землю бугристым, в катышках руном. У самого горизонта догорал крестьянский двор — маленькая рыжая точка в темноте. Аньоло смотрел на неё долго, не мигая.
— Синьор... — позвала его девушка, гадая, не уснул ли кондотьер.
— Спи, — ответил он.
Она легла. Аньоло слушал в темноте её плач, и вскоре девушка затихла, а он всё сидел. Хмель выходил медленно, и вместе с алкоголем сходила с его лица улыбка. На смену азарту, смеху, жаркому угару разбоя пришла тишина, и в этом мёртвом шёпоте Ривольты был только запах горелой соломы, тянувшийся с полей. Кондотьер закрыл лицо ладонями, откинулся к стене, но так и не уснул до самого рассвета.
Джироламо гнал мула к монастырю, держа над головой чадящий факел. Пар клубился от его сбивчивого дыхания, лицо горело, и от ночной стужи по телу бегали мурашки. Прямая дорога тянулась между полями. По обе стороны чернели канавы со стылой водой, по краям уже тронутые первым тонким ледком. Над рекой висела низкая, бледная, будто облатка, луна, и в её свете лежала заросшая сорняками пашня. Голые тополя вдоль обочины вскинули к небу кривые пальцы. С их ветвей, потревоженные стуком копыт, срывались вороны, тяжело хлопали крыльями и улетали в темень.
Дорога шла вдоль ивняка. Ивы, похожие на сгорбленных старух, стояли в тумане по колено. Где-то в зарослях кричала сова. А впереди, над туманом, уже темнела кирпичная колокольня монастыря, поднимаясь над плоской, как стол, равниной.
Джироламо замахал факелом.
— Это я! Это я! — кричал он монахам, дежурившим на стене. — Джироламо!
Тяжёлые дубовые ворота, окованные железом, со скрипом отворились. Навстречу вышел привратник, брат Онофрио, сутулый старик с фонарём в трясущейся руке. Джироламо слез с мула.
— Онофрио! — сказал он. — Возрадуйся, Онофрио!
Монах вбежал во двор. Внутри было светло. Под низкими арками галереи горели фонари и факелы, у колодца пылал костёр, и в его беспокойном свете метались тени. Никто не спал. Женщины увязывали узлы в шали, в скатерти, в старые плащи и складывали в них скромные пожитки, которые успели унести из Ривольты. Вдова мельника Бенедетта, широкая, красная от натуги, затягивала зубами верёвку на корзине, а трое её детей сидели рядом на мешке с мукой и смотрели в огонь. Старый Тоньо пытался завязать свой узелок, но пальцы его не слушались. Лючия присела рядом и молча завязала за него. Она то и дело поглядывала на тёмное небо, будто ждала грозы.
У стены, под навесом, двое монахов запрягали в телегу последнего осла. Джироламо подбежал к ним. Он запрыгнул на телегу и гулко топнул.
— Слушайте! — крикнул монах.
Наконец все его заметили. Женщины побросали узлы и кинулись к нему, окружили, заговорили разом, хватая за полы рясы. Дети жались к матерям. Брат Онофрио поднял фонарь повыше, и в его свете десятки лиц обернулись к монаху с одним и тем же вопросом.
— Успокойтесь! — продолжил он. — И вознесите хвалу Господу нашему Иисусу Христу! Ибо Аньоло ди Мартеллаго не станет разграблять Гьяра-д'Адда!
— Не станет? — спросила, не веря, Бенедетта.
Джироламо радостно кивнул.
— Господь милостивый! — женщина сжала ладони.
Люди в слезах встали на колени, благодарили Джироламо, восхваляли Бога. Они бросили собранные узелки припасов и принялись обниматься друг с другом, снова плакали и снова обнимались. В ту ночь в обители впервые за месяц спали все. Джироламо уснул прямо на телеге, завернувшись рясой.
Утром монах проснулся от воя трубы. Звук шёл из-за стен, глухой и протяжный, и, казалось, будто трубит сама равнина. Джироламо сел на телеге. Голова раскалывалась, во рту было сухо и кисло. Осёл, так и простоявший всю ночь в упряжи, переступал с ноги на ногу и прядал ушами. Труба взвыла снова, уже ближе.
Монастырь просыпался. Женщины поднимали головы с мешков, хватали детей, озирались, ничего не понимая. Брат Онофрио бежал по галерее, путаясь в рясе, и что-то кричал, но крик его тонул в третьем зове трубы. Джироламо слез с телеги и полез по узкой лестнице на стену.
Туман редел. Небо висело над равниной низко, серое и тяжёлое, без единого просвета. По той самой дороге шли люди. Сначала показались знамёна, потом шлемы, потом длинные ряды копий. Шли не спеша, вразвалку. Посреди колонны два десятка солдат несли на плечах дубовое бревно, окованное на конце железом.
— Пресвятая Дева, — прошептал кто-то рядом.
Джироламо обернулся. Внизу, у стены, лежали брошенные с вечера узлы. Лючия стояла над ними, прижав ладони к ушам, будто от грома.
— Откройте калитку, — сказал Джироламо. Голос его не слушался. — Откройте. Я поговорю с ним.
Брат Онофрио долго возился с засовом. Наконец калитка в воротах отворилась, и Джироламо вышел к наёмникам один. Колонна остановилась шагах в пятидесяти от стены. Опухшие с похмелья солдаты смотрели на монаха без злобы, с ленивым любопытством. Кое-кого Джироламо узнал: вчера они пили в палаццо. Он поднял руки.
— Где синьор ди Мартеллаго? Проведите меня к нему! Он дал мне слово!
Из рядов вышел Нерино. На нём был шёлковый плащ, накинутый прямо поверх кольчуги. Сержант улыбнулся монаху, как старому другу.
— Слово? — переспросил он. — Ты же сам вчера говорил, святой отец: пути Господни неисповедимы.
И ударил его древком копья. Джироламо упал на колени в мёрзлую грязь. Его подняли и ударили снова, потом ещё раз. Нерино смеялся. Солдаты, обступившие монаха, тоже засмеялись — сперва неуверенно, потом всё громче. Кто-то принёс верёвки. Бревно опустили на землю, и Джироламо привязали к нему спереди, лицом к воротам, раскинув его руки вдоль окованного конца, будто на кресте.
Со стены кричали монахи. Им никто не отвечал. Защищать обитель было некому, и солдаты подошли к воротам без боя, даже не прикрываясь щитами. Таран подняли на плечи. Верхом на коне появился Аньоло.
Он был в доспехе, с непокрытой головой, и лицо его было серое, отёкшее от бессонницы. Он не улыбался, не смотрел ни на стену, ни на солдат, ни на Нерино, который всё ещё смеялся, утирая слёзы шёлковым рукавом. Кондотьер спешился, подошёл к тарану и наклонился к монаху так близко, что Джироламо почувствовал запах вина и железа от его усов.
— Ты говорил, что Бог приходит в тишине, отец, — прошептал Аньоло. — Я слушал всю ночь. Бога там нет. Там только запах горелой соломы.
Кондотьер отодвинулся от Джироламо и повернул к себе его ослабевшую голову. Усталые глаза Аньоло слезились.
— Когда мне было семнадцать, — продолжил он шёпотом, — император Сигизмунд пошёл войной на Венецию, и кондотьеры Пиппо Спано разорили мою деревню Мартеллаго. Отец, мать, две сестры — я нашёл их у ворот нашего двора. Я горько плакал над поруганными телами семьи. Голодный, сирый, брошенный, я ушёл вслед за солдатами, и с тех пор каждую ночь думаю о верёвке. Я ненавижу войну. Я ненавижу солдат. Я ненавижу самого себя. И только в бою, на короткий миг куража, мысли о самоубийстве уходят. Только когда жгу, рублю, смеюсь — только тогда отпускает. Мне не хватает духу… умереть, отец. Год за годом я убиваю, оттягивая момент своей гибели, расплачиваюсь чужой судьбой за свою никчёмную жизнь. Это моя кондотта, — он помолчал. — Ты взял с меня слово Аньоло ди Мартеллаго. Но Аньоло ди Мартеллаго остался у ворот своего двора. Другого у меня нет.
Джироламо поднял на него глаза. Один глаз заплыл, другой смотрел ясно. Монах хотел перекрестить кондотьера, но руки его были привязаны к бревну.
— Да простит Господь тебя за грехи, — сказал он.
Аньоло выпрямился и отступил на шаг.
Таран ударил в ворота.