Я стою у порога нового мира — города, большого и шумного, какого раньше видела только в кино да на картинках. В руках чемодан, набитый скромными пожитками, на плече сумка со стареньким ноутбуком. Позади — тысячи километров дороги от моего маленького хуторка до этого чужого и манящего места. Города. Впереди — неизвестность.
Сердце колотится, словно пойманная птица. Еще пару дней назад я просыпалась под кукареканье петухов и мерное мычание коров за окном. А сейчас вокруг — гул машин, запах выхлопных газов, неоновые вывески, толпы спешащих куда-то людей. Свобода. Свобода от родителей, от их строгого надзора и вечных вопросов «куда пошла? с кем?». Свобода быть собой… кем бы я ни была.
Мне всего восемнадцать, и я впервые так далеко от дома. В груди смешались страх и восторг. Меня приняли в городской техникум, и я собираюсь жить в съемной квартире вместе с двумя такими же студентками-первокурсницами. Мы списывались заранее в чате — вроде милые девчонки, городские, конечно. Наверное, смеются про себя над моей деревенской наивностью. Ну да ничего, прорвусь.
Поднимаюсь по лестнице в подъезде старой пятиэтажки, нахожу нужную дверь. На меня тут же обрушивается поток эмоций и слов — соседки встречают радостно, тянут знакомиться. В комнате, которую мы будем делить на троих, уже тесно заставлено коробками. Меня хлопают по плечу, что-то весело щебечут. Я улыбаюсь, стараюсь не выглядеть слишком растерянной. Новая жизнь началась.
Вечером, лежа на узком диванчике, я долго не могу уснуть. За окном дальний шум, фары машин мечутся по потолку. Подруга по комнате — Лена — сопит носом, кажется уже спит. Другая, Катя, уткнулась в телефон, экраном ей светит лицо. Я поворачиваюсь к стене и закрываю глаза. Завтра первый день занятий, а меня лихорадит от тревоги. Получится ли вписаться? Не опозорюсь ли, ведь я провинциалка?
Перед самым сном вспоминаю еще одну деталь, от которой внутри вспыхивает тихая радость. В списке нашей группы на первом курсе я заметила знакомое имя. Максим Руденко. Не может быть совпадением? В мире полно Максимов, но я почему-то уверена, что это он. Тот самый блогер, что вел канал о студенческой жизни, учебе, шутил смешно и весело. Я смотрела его ролики вечерами, спрятавшись под одеяло, чтобы родители не увидели свет ноутбука. Тогда мне казалось, что наш серый быт озаряется его улыбкой с экрана. Он так уверенно говорил со своими подписчиками, так остроумно рассказывал о мелочах… неужели он будет учиться со мной в одной группе?
Эта мысль согревает. В огромном незнакомом городе сразу появился хоть крохотный, но ориентир. Максим. Мне даже странно произносить это имя шепотом здесь, в темноте чужой комнаты. Как будто зову. Конечно, я почти ничего о нем не знаю — лишь то, что он заливал в сеть. Но разве я не знала его, смеялась над его шутками, соглашалась с его мнениями? У меня, можно сказать, сложился образ. Я столько раз представляла: вот бы встретиться вживую, поговорить…
Может, это судьба? Мы окажемся рядом, может, даже подружимся. Вот было бы здорово! С этими волшебными мечтами я и проваливаюсь наконец в сон, улыбаясь в подушку.
Утром я просыпаюсь раньше всех. На кухне серым рассветом варю растворимый кофе в кружке — напиток привычно бодрит меня запахом. От волнения ком в горле, кусок хлеба с маслом еле лезет. Девчонки мои собираются не спеша: у обеих пары начинаются позже, а мне к восьми.
— Лиль, не дрейфь, — сонно улыбается Катя, вытягиваясь кошкой на кровати. — Все нормально будет, если что, пиши.
Я киваю и выхожу заранее, минут за тридцать. Пешком до техникума недалеко. Улицы города с утра пахнут пылью и выпечкой из киосков. Сердце стучит — вот и мой новый техникум, невзрачное здание из кирпича, студенты толпятся у входа.
Меня чуть сбивают с ног какие-то парни, бегущие по лестнице. Я вздрагиваю и прижимаю к груди тетради. Найти бы теперь аудиторию… Коридоры ломятся от незнакомых лиц, шум, смех. Чувствую себя потерянной девочкой из деревни, хотя ей и являюсь, в сущности. Но вот вижу на стене расписание: моя группа, первая пара в 206 аудитории.
Добравшись туда, заглядываю внутрь. Несколько человек уже сидят за партами, кто-то болтает, кто-то листает учебник. Меня охватывает стеснение: никого не знаю. Беру себя в руки и тихонько протискиваюсь к свободному месту у окна.
Звенит звонок, в аудиторию заходит преподавательница — представляется куратором группы, Натальей Сергеевной. Начинается перекличка. Я слушаю фамилии и стараюсь запомнить лица одногруппников. «Руденко Максим» — наконец произносит куратор.
— Я, — откликается знакомый голос с заднего ряда.
У меня внутри все опускается и в то же время взлетает. Это точно он. Узнала голос мгновенно — сколько раз слышала его с экрана! Я украдкой оглядываюсь. Да, на последней парте возле стены сидит парень: высокий, русоволосый, симпатичный, в модной футболке с принтом. Он не смотрит на меня, конечно, глядит в окно, чуть улыбаясь чему-то своему.
Стараюсь не таращиться, разворачиваюсь обратно. Вот он, совсем рядом. Максим… Я начинаю нервно крутить ручку пальцами, сердце никак не успокоится. В ушах шум.
После переклички куратор что-то рассказывает об учебе, о расписании, о внутреннем распорядке — я ловлю только отдельные фразы, слишком занята своими мыслями. Боюсь снова повернуться — а вдруг он заметит, что я пялюсь?
Но как назло, мысль о нем теперь никуда не уходит. Вижу краем глаза: Максим достал телефон, что-то печатает украдкой под партой. Наверное, пишет кому-то сообщение или твит. Помнится, он активный в соцсетях. Я раньше читала его посты — он обычно шутит или умные мысли вставляет.
Поймав себя на том, что опять отвлеклась, я прогоняю наваждение и начинаю записывать речь куратора в блокнот. «Сконцентрируйся, Лиля,» — браню себя. Но это сложно. Рядом — человек, которого я давно словно знаю, но на самом деле он чужой и, вероятно, даже не догадывается о моем существовании.
В конце пары куратор предлагает каждому кратко представиться. Моя очередь подходит быстро:
— Меня зовут Лилия Мельник, мне 18, — выдавливаю из себя, чувствуя, как пылают щеки. — Поступила на программиста потому, что мечтала… люблю читать книги.
Голос прозвучал тихо. Пара человек кивают невнимательно. Куратор улыбается: — Очень хорошо, Лилия. Надеюсь, вам у нас понравится.
Я сажусь, чувствуя, как сердце колотится. А сейчас он скажет. Интересно, что Максим о себе расскажет? Может, упомянет про блог? Или скромно промолчит?
Доходит очередь до него: — Максим Руденко, 19 лет. Родом отсюда, из города. Перевелся из другого техникума. Увлекаюсь видеосъемкой.
Он бросает короткий взгляд на аудиторию. На секунду наши глаза встречаются — или мне показалось? Я сразу опускаю свои. Кажется, улыбнулся. Едва уловимо.
— Видеосъемкой? — переспрашивает куратор. — То есть вы блогер?
— Ну, было дело, веду канал, — не без гордости отвечает Максим.
В аудитории оживление. Кто-то переговаривается: «О, я тоже видел, прикольный канал». Я тайком снова смотрю на него: он чуть улыбается, явно довольный вниманием.
— Может, проведешь мастер-класс, как прославиться, — шутит один парень.
Максим отмахивается: — До славы мне далеко, так, пару тысяч подписчиков всего.
Пару тысяч? Кажется, он скромничает. Насколько помню, там больше было, около десяти тысяч. Или канал подрос? Я ведь в последние недели перед переездом почти не заходила — дела, сборы.
После занятия, в коридоре, я медлю, собирая вещи нарочно долго. Мне хочется снова взглянуть на Максима поближе, убедиться, что это не сон. Вот он проходит мимо, смеясь о чем-то с новым знакомым. Я ловлю обрывки: — …да ладно, заснимем как-нибудь, — говорит Максим, — контент лишним не бывает.
У него приятный голос, бодрый такой. Он проходит совсем близко, я даже слышу запах — легкий шлейф дешевого одеколона вперемешку с чем-то свежим, мятным. Сердце у меня тонет. Живо вспоминается один его ролик, где он шуточно рекламировал мятные леденцы — мол, от них любое свидание станет свежее. Теперь этот аромат реально от него и исходит. Странно смешное совпадение.
Когда они проходят, кто-то задевает мой блокнот, я роняю тетради. Бумаги рассыпаются по полу. Смутившись, опускаюсь их собирать. Вдруг вижу — напротив тоже присели ноги в темных джинсах и кроссовках. Сердце подпрыгивает к горлу.
— Давай помогу, — раздается сверху голос Максима.
Я поднимаю глаза. Он — да, это он, наклонился, собирает несколько листков. Лицо ближе, чем когда бы то ни было прежде. Серо-голубые глаза с озорными искорками глядят прямо на меня. Я будто окаменела.
— Спасиб… — выдыхаю еле слышно.
Мы поднимаемся. Он протягивает мне бумаги: — Держи. Лилия, да? Правильно?
Он помнит мое имя! Меня пробивает жаром. Я киваю, стараясь улыбнуться: — Да, Лиля.
— Ты вроде из деревни? Как тебе тут, привыкла уже? — Он говорит просто из вежливости, наверное, но для меня каждая его фраза — как музыка.
— Пока еще привыкаю, — отвечаю чуть хрипло. — Все такое большое, непривычно.
Максим улыбается уголком рта: — Понимаю. Я хоть и местный, а когда в Москву съездил, тоже как в другой мир попал.
Я не успеваю придумать, что сказать, как его окликает тот парень: — Макс, идешь?
— Иду, — отзывается он и снова смотрит на меня. — Ладно, до встречи на парах.
— Да, до встречи, — бормочу я.
Он уходит, а я стою, глупо прижав тетради к груди. Кажется, у меня дрожат руки. Боже… я разговаривала с ним! Он заметил меня, узнал. И был такой вежливый и добрый.
Меня переполняет радость, эйфория, будто мигнула вспышка в сером утре. В груди потеплело. Его глаза — я буду их помнить. И запах мяты этот…
Весь остаток дня я хожу по коридорам словно на облаке. Слова одногруппников проходят мимо, на лекциях я почти не слушаю, только машинально конспектирую. В голове одно: Максим заговорил со мной. Случайность, ерунда, но для меня — маленькое чудо.
По пути домой захожу в магазин, покупаю шоколадку — надо хоть что-то съесть, а то с утра толком не ела. Пока стою в очереди, машинально листаю ленту на телефоне. Пальцы сами набирают в поиске название канала Максима.
Вот он, мой любимый блогер — последний ролик выложен пару недель назад. Тема: «Будни студента: первые впечатления». Как же я пропустила?! Наверное, пока собиралась к переезду. Видео я смотреть не решаюсь сейчас, но комменты бегло просматриваю. Вижу чужие ники, восхваляющие его юмор. Натыкаюсь на фразу: «Макс, ты такой лапочка без носков на кровати, еее)))».
У меня от этого горят уши. Без носков… значит, он снимал часть видео, лежа на кровати босиком? Смутно припоминаю заставку: да, вроде было — он в одном из влогов дурачился, размахивал ногами, и камера захватила ступни. Тогда я еще мельком отметила… стопы у него ухоженные, аккуратные, пальцы длинные.
Меня вдруг пробирает жарче. В горле пересохло. Боже, на что я обращаю внимание? Но этот комментарий… там куча смайликов, видимо какая-то девица похвалила, что он «лапочка без носков». Тоже заметила. Тоже, как и я…
Я захлопываю ленту, прячу телефон. Сердце колотится. Стыдно-то как. Мой маленький секрет вдруг кольнул — ведь действительно, меня цепляют такие вещи. Я… мне всегда немного нравились мужские ступни. Странно, да? Я никогда никому не говорила, даже подругам. Да что там, у меня и парня-то не было ни разу, не с кем делиться интимным. Но с детства почему-то внимание притягивали именно ноги. Как у других девчонок — они на руки смотрят или на глаза, а меня почему-то завораживали сильные оголенные ступни. В деревне это нечасто увидишь, разве что летом кто босиком ходит. Я украдкой пялилась, бывало, на парней на речке, когда они разувались.
Конечно, это не основное… просто часть образа. Мне и сам Максим нравится весь — его лицо, голос, юмор. Но я помню до мельчайших деталей тот кадр из влога: он смеется, валяясь на кровати, вытянув вперед ноги, камера мимолетом скользит по оголенным ступням… Тогда у меня по коже будто искры пробежали. Смешно вспоминать: я даже сделала скриншот, но тут же удалила, испугавшись собственной реакции.
И вот теперь какая-то подписчица тоже отметила это… Наверняка у него уйма таких поклонниц. Меня кольнула ревность, нелепая и слабая, но ощутимая. Нет, стоп. Какая ревность? Он ведь не мой, никто. Просто блогер, теперь еще и одногруппник, не более.
Однако мысль о тех комментариях свербит в мозгу весь вечер. Я запираюсь в ванной, чтобы соседи не видели, и все же включаю его видео на телефоне. В душной тесноте, сидя на стиральной машине, я почти благоговейно смотрю на экран: вот он, смеется, дурачится. Чувствую, что глупо улыбаюсь ему в ответ, как будто он действительно со мной разговаривает.
И вот появляется тот кадр — всего секунда: Максим переворачивается на живот, болтая ногами. Камера фокусируется на лице, но на переднем плане видны его босые ступни, чуть размыто. Сердце замирает, дыхание спирает. Я ставлю на паузу точно в этот момент. Бедра предательски обливаются жаром. Провожу кончиком пальца по экрану, по очертаниям его ноги. Даже через пиксели, через стекло — меня будто током бьет. В груди натянулась струна.
— Черт… — выдыхаю я, чувствуя, как голова кружится.
С экрана на меня смотрит застывший улыбающийся Максим, не подозревающий, что какая-то Лиля из ванной комнаты разглядывает его ступни с неприличным трепетом. Я в панике выключаю видео. Что я творю? Совсем крыша едет?
Выйдя, плескаю в лицо холодной водой. Надо успокоиться. Он просто парень из моей группы. Вряд ли мы еще заговорим, ну, может, так, по учебе. Он же популярный, вокруг него уже кружатся наши девчонки, точно начнут охоту.
Перед сном я все же захожу на его страницу в сети. Новых постов нет. Я листаю старые. Вот фото: Максим на перилах набережной и смеется, солнце светит в лицо. Под фото десятки комментариев, девчонки флиртуют, пишут, какой он классный. Меня это почему-то злит. Хочется ответить каждой: отстаньте, не лезьте. Глупость какая.
Наконец, откладываю телефон. Надо отвлечься, а то я начинаю вести себя как… как сумасшедшая поклонница, не дай бог. Нет, я просто обрадовалась встрече, вот и все. Ладно, завтра новый день. Постараюсь сосредоточиться на учебе и не думать лишнего.
Прошла неделя, другая. Я постепенно освоилась в рутине учебы: лекции, семинары, лабораторные. С одногруппниками понемногу перезнакомилась, хотя близких друзей не нажила — держусь скромно, больше слушаю, чем говорю. Зато каждый день вижу Максима. Он, конечно, не каждый раз обращает на меня внимание, но пару слов перекидываемся регулярно. То про занятия переспросит, то шуткой какой перебросимся в общей компании.
Каждый такой миг для меня — как маленький праздник. Я тщательно храню его, пересматриваю в памяти перед сном. Вот, например, позавчера:Мы сидели в библиотеке, я разбиралась с задачей по программированию. Максим подошел спросить, не видела ли я учебник, который он одолжил. Мы разговорились о коде, он сел рядом на минутку. Сердце у меня тогда отбивало дрожащий ритм, но я старалась отвечать спокойно. Он так близко склонялся над моим конспектом… Я чувствовала тепло его плеча в нескольких сантиметрах. Он похвалил: мол, «толково тут у тебя написано, я бы так не додумался». От такой похвалы я весь день потом летала.
Правда, за это время я и поняла: у Максима куча других друзей и подруг. Он легко со всеми общается, шутит. Особенно часто я вижу его в компании нашей одногруппницы Вики. Вика — полная моя противоположность: яркая, городская девушка, модно одевается, громко говорит, со всеми запросто. Конечно, она сразу приметила Макса и прочно заняла место у него под боком на занятиях. Меня это поначалу задевало, но я гнала прочь тень злости: глупо ревновать, он волен дружить с кем хочет.
Однако, наблюдая их, я все чаще чувствую уколы в груди. Вика хохочет над каждой шуткой Максима, чуть ли не виснет на нем при случае. То стукнет его по плечу игриво, то прядь волос поправит кокетливо, склоняясь заглянуть в его телефон. А он вроде и не против, улыбается. Да, похоже, она ему тоже симпатична.
— Ты как думаешь, они встречаются? — как-то не удержавшись, спросила я Лену, когда мы с соседками возвращались домой после пар.
— Кто? — Лена отвлеклась от прослушивания музыки.
— Ну… Макс и Вика, — старательно нейтрально произнесла я.
Лена фыркнула: — Вика на всех парней так бросается, особенно на крутых. Макс видный, наверно, она его обхаживает. А у него фиг знает.
Катя, шагая впереди, усмехнулась через плечо: — Вике лишь бы потусить. Я слышала, она уже двух старшекурсников окучивает. Так что Максим не единственный.
Мне почему-то от этого не полегчало. Даже наоборот, появилась тревога: вдруг Вика ранит его? Вдруг обманет? Он хороший, а она — если верить слухам — легкомысленная. Конечно, это не мое дело…, но я же переживаю за него.
Вечером я заметила, как сама по себе открыла на ноутбуке страничку Вики в соцсети. Бегло прошлась по фото, статусам. Похвальба, тусовки, какие-то клубы. Да уж, явно не пара для такого, как Максим. Они ведь совершенно разные! Он творческий, умный, а она… пустышка.
Невольно в голову приходит мысль: ему бы такую, как я. Скромную, преданную, которая душой понимает. Я ж столько его роликов просмотрела, мне близко то, что он говорит. Наверняка у нас общие ценности… Не то что с этими городскими куклами.
Я опомнилась. Господи, да кто я ему? Всего лишь одногруппница, с трудом слово вымолвить могу. Если буду продолжать в том же духе, он меня и не заметит толком.
В конце второй недели Катя с Леной потащили меня на студенческую вечеринку. Я отнекивалась — шумные сборища не по мне, — но они настояли: «Надо же социализироваться! А вдруг даже бойфренда найдешь!» Я лишь кисло улыбнулась на это. Бойфренд у меня в мечтах уже есть, только девочки об этом не знают.
Вечеринка проходила на квартире у каких-то старшекурсников. Небольшая двушка была набита битком студентами, гремела музыка. Повсюду питье, закуски, дым сигарет на кухне. Я жалась к стенке, чувствуя себя лишней. Девочки быстро растворились в толпе: Катя уже отплясывала в центре комнаты, Лена болтала с каким-то парнем у окна.
Я чувствовала неловкость, хотелось домой. Зря пришла… Но тут из коридора доносится знакомый смех. Максим! Сердце пропустило удар. Он и здесь? Конечно, почему бы ему не быть — общительный, свой в доску. Я вытягиваю шею: вот он, проходит на кухню, а с ним еще пара парней и — естественно — Вика, куда ж без нее. Она цепляется за его руку, смеется чему-то громко. У меня скрутило живот.
Чтобы скрыть охватившую ревность, я бреду в толпе к кухне тоже, делая вид, будто хочу налить себе колы. Из угла наблюдаю. Максим наливает в пластиковый стакан пиво из бутылки, Вика шепчет ему что-то на ухо. Он улыбается и вдруг обнимает ее за талию шутливо, она визжит от смеха. Вижу, как ее рука ложится ему на грудь, пальцы играют с цепочкой на шее.
Мне становится дурно. Я отворачиваюсь, делаю вид, будто пью свою колу. В горле горчит. Он… они… Нет, ну ведь не обязательно, чтобы они пара. Просто флиртуют, молодежь… Но зрелище обжигает глаза.
— Ты чего тут одна? — внезапно рядом появляется Ленино лицо. — О, ты бледная, Лиль.
— Все нормально, — шепчу я. — Просто душно.
Лена хмурится: — Давай на балкон выйдем?
Я позволяю увести себя на лоджию. Там прохладнее, хоть и накурено. Лена протягивает мне бутылочку воды: — На, попей. А то у тебя вид, будто сейчас упадешь.
Я глотаю воду, стараясь успокоиться. Сквозь окно видно кусочек комнаты: Вика уже тянет Максима танцевать. Включили какую-то попсу, люди двигаются кто как.
— Слушай, ты точно в порядке? — Лена заглядывает мне в глаза. — Тебя этот шум напрягает? Мы можем уйти пораньше.
Я качаю головой. Не хочу уезжать, пока он здесь… как магнит тянет. — Все хорошо. Просто не привыкла, — выдавливаю улыбку.
— Ну смотри. Если что — скажи.
Лена возвращается внутрь, а я остаюсь на балконе еще минуту, вдыхая холодный воздух. Оттуда слышны возбужденные голоса, музыка. Я чувствую, что из груди никуда не девается ком. Хочется реветь, как дура.
Себя дергаю: хватит, Лиля, не смей. Что я, истеричка? Встретились они, потанцуют и разойдутся, ничего страшного. Да, неприятно, ну а что я ожидала? Что он влюбится с первого взгляда в серую мышь?
Вскоре я возвращаюсь в гостиную. Максим и Вика действительно танцуют посреди комнаты — вернее, она отплясывает, а он в шутку пародирует какие-то движения, вокруг ржут. Я стою у стены, наблюдаю. Стакан колы дрожит в руке.
Неожиданно музыка сменяется на более медленную, полумрак, парочки начинают обниматься. Вика сразу обхватывает Максима за шею, прижимается. Он слегка смущенно улыбается и кладет руки ей на талию. Они медленно покачиваются. У меня, кажется, останавливается сердце.
Вика впивается губами ему в шею, смеясь, а потом тянется к его лицу. И он не отстраняется. Их силуэты сливаются в темноте под мерцающий свет гирлянды. Больше сил смотреть нет.
Я спешно ставлю стакан на подоконник и почти бегом мчусь в коридор, наталкиваясь на чужие тела. У входной двери сталкиваюсь с кем-то, не разбираю — кажется, Катя крикнула вслед: «Ты куда?». Но я уже выбегаю на лестничную клетку.
Слезы брызжут, стоило лишь очутиться в одиночестве. Я сама не понимаю, что со мной творится. Боль, настоящая физическая боль опоясывает грудь, отдается в висках пульсом. Как будто меня предали, бросили… Хотя кто я такая? Никто, никто ему. Просто глупая наивная девочка.
На улице прохлада ночи обжигает влажные от слез щеки. Я шагаю по темному двору, всхлипывая, сама не знаю куда. К подъезду подруливает такси, из него вываливаются две девушки навеселе, не обращая на меня внимания. Где-то в стороне компания парней курит, смеются.
Я ухожу за угол дома, прислоняюсь лбом к холодной шершавой стене. Меня всю трясет. Не могу перестать плакать — тихо, зло, кусая губы. В голове пульсирует одна картина: Максим целует Вику. Ее руки на нем, ее рот… Нет!
— Ненавижу… — шепчу я, и сама пугаюсь своих слов.
Ненавижу ли? Кого? Вику? Себя? Его? Нет, не его — себя за слабость, за ничтожность. Почему я не такая, как она? Почему не могу вот так легко подойти, взять, чего хочу? Почему он не замечает меня?
Шепот внутри издевательски отвечает: потому что ты никчемная серая тень, как была, так и осталась. Хоть в городе, хоть в деревне — везде будешь лишней.
— Это неправда… — всхлипываю я.
А может, правда. Вика яркая, красивая. Максим выберет ее или другую из сотни, но не меня. Эта мысль пронзает острой иглой, и вдруг от нее вспыхивает что-то новое — не слезы, а злость. Горькая, темная.
Что она сделала, а? Обвила его, обвила, как змея жертву. Ей-то не нужен он по-настоящему, она завтра другого найдет. А Максим… Он заслуживает настоящей любви! Такой, как моя…
Я замираю, пораженная собственной мыслью. Любовь? Я люблю его? Да, наверное, иначе почему так больно? Я люблю его — с того самого первого видео, где он глупо улыбался, зажав в зубах ручку, стараясь не рассмеяться. С той ночи, когда я, затаив дыхание, смотрела на мерцающий экран, чувствуя, будто знаю его всю жизнь. Моя душа тянется к нему давно. Разве это не любовь?
Значит, я люблю, а она — играет. И кто из нас ему подходит больше? Разве Максим не достоин искреннего чувства?
В голове проносится хаотичный водоворот образов. Вот мы с ним разговариваем о книгах. Я представляла, как расскажу, что тоже люблю Кинга, он же упоминал как-то в блоге «Оно». Вот мы идем вечером по набережной, он берет мою руку… Глупые мечты, которые я не пускала в сознание, теперь вырываются ворохом, пылают, как хворост, брошенный в костер моей ярости.
Нет, я не позволю какой-то пустышке его использовать! Не позволю!
Резко выпрямившись, я вытираю лицо рукавом. Плач унялся, осталась лишь стальная решимость. Если я ничего не сделаю, его уведут, а потом, возможно, бросят. Я должна… должна защитить нашу любовь. Да, нашу. Он просто пока не знает, что она есть.
Этой ночью я возвращаюсь домой на такси одна .Лена с Катей остались, наверное. Лежа в постели, долго смотрю в потолок. Слез больше нет. Вместо них — лихорадочный огонь, подстегивающий мысль за мыслью.
План созревает не сразу, обрывками. Но вскоре я уже точно знаю, что делать. Сперва — убрать Вику с дороги.
С утра я приступаю к выполнению задуманного. В техникуме на перемене внимательно слежу за Викой. Она, как обычно, вертится возле Максима, но сегодня мне уже не больно смотреть — лишь холодная решимость.
В обеденный перерыв, когда многие разбредаются кто куда, я замечаю, что Вика оставила телефон на столе в аудитории, а сама выбежала к автомату за кофе. Сердце подскакивает: вот шанс. Я озираюсь — рядом никого, все ушли. Быстро подхожу к столу, хватаю ее смартфон. Экран не заблокирован, дура, не предусмотрела, открыто приложение мессенджера.
Пальцы дрожат от адреналина, но я действую четко. Нахожу в контактах «Макс✌» — она так и подписала. Открываю переписку: ничего особенного, смайлики да парочка фраз. Легкий флирт. Отлично.
Я набираю новое сообщение, стараясь копировать Викин манер:«Представь, он реально купился! Думает, я с ним серьезно, ха-ха. Пусть пока побегает, потом солью этого простака. Такие, как он, у меня на раз-два.»
Удовлетворенно перечитываю — мерзко, конечно, зато правдоподобно в ее стиле. Нажимаю «Отправить». Галочка — ушло. Дальше — удалить с ее стороны, чтобы она не увидела отправку. Удаляю сообщение из истории чата. Теперь на ее телефоне чисто, а у Максима должно всплыть.
Возвращаю мобильник на место и пулей выскакиваю в коридор, делая вид, что спешу по делам. Через несколько секунд навстречу мне идет Вика со стаканчиком кофе. Я прячусь за колонной, чтобы не столкнуться. Сердце бешено колотится: получилось ли?
На следующей паре я сгораю от нетерпения, поглядывая на задний ряд. Максим сидит там же, но сегодня не рядом с Викой — та по неизвестной причине села через проход. Лица обоих хмурые. Что-то произошло.
После занятий, едва прозвенел звонок, все начинают собираться. Я краем глаза вижу: Максим подходит к Вике, они обмениваются несколькими тихими, но резкими фразами. Он показывает ей что-то на своем телефоне. Вика хлопает глазами, явно оправдывается, пытается схватить его за руку, но он отстраняется и уходит быстрым шагом из аудитории.
Вика остается стоять бледная, потом зло пинает ножку стула и выбегает в противоположную сторону, выронив кофе в урну.
У меня внутри ликующий восторг. Сработало! Они поссорились. Наверняка Максим прочел мое сообщение и поверил, что оно от нее. По его взгляду было видно — разочарование, злость. Отлично.
Я поспешно собираю вещи, чтобы выйти следом. В коридоре Максим шагает впереди, я догоняю.
— Максим! — зову, стараясь придать голосу обычное дружелюбие.
Он оборачивается. Лицо мрачное, губы сжаты. Но, увидев меня, чуть смягчается: — А, Лиля… Привет.
— Привет. Все нормально? — я делаю озабоченный вид.
Максим фыркает: — Да так, ерунда… настроения нет.
— Из-за Вики? — тихо спрашиваю я.
Он замирает, хмурясь: — С чего ты взяла?
— Ну, вы вроде поссорились… — пожимаю плечами, изображая неловкость. — Я случайно видела.
Максим ругается сквозь зубы: — Черт, просто не ожидал от людей такого.
— Она тебя обидела? — осторожно интересуюсь.
— Можно и так сказать, — он теребит телефон нервно. — Слушай, не хочу говорить об этом. Плевать уже.
На душе у меня празднует победа, но снаружи я сочувствующе киваю: — Понимаю. Знаешь… — я нерешительно касаюсь его локтя, — не расстраивайся из-за нее. Вика того не стоит.
Он впервые прямо смотрит мне в глаза. — Думаешь?
— Мы с девочками давно видим, какая она — несерьезная, легкомысленная. Наверное, тебе лучше держаться подальше.
Максим горько усмехается: — Похоже на то. Спасибо, Лиль.
Мне так и хочется его обнять утешающе, но я только робко улыбаюсь: — Не за что. Просто… ненавижу, когда хорошие люди страдают из-за таких.
Его бровь приподнимается: — Ты считаешь меня хорошим человеком?
Я смущаюсь. Не привыкла открыто говорить ему подобное. — Да, конечно. Ты всегда был добр ко мне, и вообще… ты классный, честный.
Щеки мои горят, но кажется, ему приятно. Он вздыхает: — Эх, спасибо. Стараюсь быть нормальным.
Немного помолчав, я решаю воспользоваться моментом: — Может, хочешь проветриться? Давай пройдемся после пар, отвлечешься?
Внутри все дрожит — я пригласила его на прогулку! Сейчас или никогда.
Максим коротко думает и вдруг кивает: — Знаешь, пожалуй да. А то если домой сейчас поеду, буду только накручивать себя.
— Вот и отлично, — радостно говорю я. — Пойдем к набережной? Тут недалеко.
— Пошли.
Я иду рядом, боясь дышать от счастья. Он — со мной, один, Вики нет. Солнце послеобеденное ласково греет. Кажется, мир вокруг сияет.
По дороге мы разговариваем ни об чем: о учебе, о нашем городе, о том, какие кафе тут есть. Я рассказываю, как впервые увидела море (в детстве возили на Азовское). Он делится байками про школу. Мы болтаем как давние друзья.
На набережной немного ветрено. Волны в реке плескаются о бетон. Мы садимся на скамейку. Я аккуратно устраиваюсь на краешке, чтобы не коснуться случайно, хотя так хочется прижаться.
Максим отхлебывает купленную по пути колу из банки, смотрит вдаль. — Знаешь, а здорово, что мы выбрались. Полегчало немного.
— Правда? Я рада, — тепло говорю я.
— Ага. А то меня с утра раздражало все, — он морщится, — особенно эти сплетни…
Я настораживаюсь: — Сплетни?
Максим кивает, зло хрустнув банкой: — Да. Кто-то якобы от моего имени слух пустил, будто я с ней… ну, с Викой, переспал, а потом бросил. В группе уже перешептывались. Представляешь? Видимо, она решила отомстить или что.
Я напрягаюсь. Такой поворот я не ожидала. Значит, Вика не поняла, откуда растут ноги у сообщения, и решила нанести ответный удар — пустить гадость о нем. Меня охватывает негодование: стерва! Как смеет пачкать его репутацию?
Я смотрю на Максима: — Это ужасно… Никто ведь не поверит?
— Да фиг знает. Многие видели, что мы зависали вместе. Теперь думают, что я бабник какой-то. Противно, — он выбрасывает смятую банку в урну с остервенением.
— Не переживай, — мягко говорю я. — Те, кто тебя знают, не поверят. Я вот не верю.
Он благодарно смотрит: — Спасибо тебе. Ты такая… понимающая.
Меня окатывает теплом от этих слов. — Просто я знаю, что ты не такой.
Максим откидывается на спинку скамьи, прикрывает глаза. — Блин, не ожидал, что все так повернется. И ведь правда — вообще не стоило с ней связываться. Одни проблемы.
Я колеблюсь, но все же решаюсь робко спросить: — Она тебе сильно нравилась?
Он открывает глаза: — Вика? Да нет, так… увлекался поначалу. Она эффектная, а я свободен — почему б не потусить? Но теперь, конечно…
Он не договаривает, но и так ясно: теперь ему противно. Я ощущаю триумф на губах, еле сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться слишком широко. Значит, свободен. И разочаровался в таких, как она.
— Может, оно и к лучшему, — говорю осторожно. — Значит, впереди найдется кто-то действительно тебе подходящий.
Максим усмехается: — Да уж, пусть только без интриг, а то наигрался.
Я внутренне возношу победный флаг. Это шанс. Главное — не торопиться, действовать аккуратно.
Мы провели на набережной около часа, разговаривая. Я старалась быть легкой, веселой, чтобы ему было хорошо со мной. И вроде получилось: под конец он уже смеялся, вспоминая какую-то историю из блога. Я смеялась тоже, глядя, как солнце играет бликами в его волосах. Счастье било ключом внутри меня.
Когда стемнело, мы пошли домой. У подъезда моего дома он остановился: — Лиль, спасибо тебе большое. Ты классная.
У меня внутри все запело. — Не за что… я всегда рада. Обращайся, если что.
Он кивнул, помолчал. Мне вдруг почудилось, что он хочет меня обнять на прощание. Я замерла в предвкушении… Но он лишь поднял руку, слегка коснувшись моего плеча: — До завтра, Лиль.
— До завтра, — прошептала я, не двигаясь.
Он развернулся и направился прочь, а я стояла, держа ладонь на том месте, где его пальцы только что почти ласково касались моей куртки. В груди разлилась теплая истома.
Вика больше не была помехой. Все налаживалось. Может быть… может, скоро он разглядит во мне не только подругу. Я ведь чувствовала сегодня: мы сблизились. Он доверился мне, был так нежен в словах.
Легче легкого представить, что рано или поздно он потянется ко мне. Стоит чуть-чуть помочь судьбе…
Следующую неделю мы с Максимом общаемся все ближе. Он окончательно разорвал контакты с Викой — та, впрочем, больше не появляется в техникуме: слышала, что она взяла академ, то ли от стыда, то ли из вредности. Отлично. Препятствий не осталось.
Максим подолгу сидит со мной на парах, мы вместе работаем над лабораторными. Иногда обедаем рядом в столовой. Я ловлю на себе взгляды одногруппниц — то ли удивленные, то ли завистливые. Что ж, мне-то все равно. Я на вершине блаженства: он теперь почти всегда рядом.
Однажды он даже зашел ко мне на квартиру, мы готовились к зачету. Правда, недолго — мои соседки были дома, болтали громко, мешали. Максим вскоре откланялся. Но факт: он был в моей комнате, сидел на моей кровати, шутил с Катей. Сердце мое тогда замерло от такого домашнего, почти семейного уюта.
Я все еще робею при нем, но стараюсь быть раскованнее, веселее. Вслух смеюсь над его шутками, поддерживаю разговор. Он, кажется, полностью забыл неприятную историю — опять лучится оптимизмом и планирует новые ролики для канала. Даже меня однажды вскользь спросил: — А ты смотрела мои видео, да?
Я, смущаясь, призналась, что да, мол, еще дома смотрела и очень нравилось. Он радостно поблагодарил и сказал, что будет рад слышать мои идеи.
В тот вечер я записала в дневнике, да, я завела маленький дневничок, куда выплескиваю чувства: «Кажется, он начинает ко мне привыкать. Сегодня целый час болтали о его канале. Он спрашивал мое мнение! Если так пойдет, возможно… скоро он что-то почувствует.»
Однако шли дни, а дальше платонического дружелюбия дело не двигалось. Максим вроде доволен нашим общением, но не больше. Меня это начало грызть: а вдруг он так и будет видеть во мне только друга? Нет, нельзя допустить. Я должна показать, что готова на большее.
В пятницу, узнав, что Катя и Лена уезжают на выходные домой, обе решили проведать родителей, я поняла: момент настал. Квартира будет в моем распоряжении, можно устроить что-то особенное.
Днем после занятий мы с Максимом шли вместе до метро, как обычно. Я набралась смелости и пригласила: — Слушай, завтра суббота, может, фильм вечером посмотрим у меня? Ты вроде ужасы любишь, а у меня есть парочка классики на ноуте.
Он приподнял брови: — У тебя? Хм… Девчонки твои не будут против?
— Их не будет, уехали на выходные, — поспешно объяснила я, стараясь удержать непринужденный тон. — Я одна заскучаю. А вдвоем веселее бояться.
Он усмехнулся: — Ладно, звучит заманчиво. Давненько ужасы не смотрел.
— Отлично! — Я чуть ли не подпрыгнула. — Тогда часов в семь?
— Окей.
Я не верила своему счастью. Вечером, готовясь, дрожала от предвкушения и волнения. Это свидание. Почти как свидание, по крайней мере. Я убрала комнату, припудрила лицо легким макияжем, хоть и редко крашусь, но сегодня можно. Достала из заначки бутылку красного вина, которую девчонки припрятали «на особый случай». Этот случай — вот он.
Более того… долго сомневаясь, я приняла еще одно решение. Достала из аптечки пластинку сильных снотворных, оставшихся у Кати после бессонницы на сессии. Одну таблетку, другую — растолкла в порошок и ссыпала в маленький пакетик. Я не собиралась это использовать без причины. Просто… на всякий пожарный. Вдруг он решит уйти слишком рано, или… Я не думала ясно. Но спрятала пакетик в карман джинсов, про себя надеясь, что не пригодится.
Максим пришел ровно в семь, с пиццей в руках. — Я подумал, голодными фильмы не смотреть, — улыбнулся он на пороге.
— Проходи! Ой, здорово, я как раз проголодалась, — я радушно провела его в комнату.
Он осматривался любопытно: — Уютно у вас тут.
— Да, мы старались сделать мило, — отвечаю, закрывая дверь. Сердце колотится: мы одни, стена в комнате увешана моими плакатами с фильмами, кровать застелена чистым покрывалом…
Мы садимся на диван, раскладываем пиццу. Я заранее поставила на столик две кружки и бутылку вина. — Вино будешь? Немного можно, раз уж ужастики смотрим — для храбрости, — улыбаюсь я.
— Ха, ну давай по бокалу, — соглашается он.
Руки чуть дрожат, но я наливаю нам, стараясь не расплескать. Чокаемся кружками. — За приятный вечер, — говорит Максим.
— За вечер, — вторю я и делаю глоток. Вино терпкое, обжигает горло, но придает смелости.
Мы болтаем о пустяках, уплетая пиццу. Я рассказываю забавную историю из деревни — как гусак гонялся за мной, когда я мелкая была. Он смеется искренне. Я любуюсь: вот он, совсем рядом, смеется со мной, не думая ни о ком другом…
Когда переходим к фильму, уже стемнело. Я выбираю «Мизери» по Стивену Кингу — кощунственно, конечно, ирония, о которой он не догадывается, но это же классика. Да и повод прижаться от страха будет.
Мы смотрим на моем ноутбуке, поставив его на столик. Свет я приглушила — только торшер в углу. В комнате полумрак, экран бросает блики на наши лица.
Фильм про одержимую поклонницу, держащую писателя в плену, завораживает меня сейчас иначе, чем прежде. Раньше я сочувствовала герою… теперь же ловлю себя на странном понимании к той сумасшедшей Энни Уилкс. Вот она ломает любимцу ноги — жестоко, но ведь он хотел бросить ее! Я украдкой косясь на Максима, пытаюсь представить: а смогла бы я…?
Нет, гоню прочь. Это ж просто кино. Но сердце не на месте — сцены боли и страха на экране отзываются во мне откликом, будто вполголоса нашептывают: «вот как далеко заходит любовь фанатика…».
К концу фильма я заметно нервничаю. Максим тоже напряжен, хоть и делает вид, что его трудно впечатлить. — Мда, сильная вещь, — протягивает он, когда на титрах я включаю свет.
— Немного пугающая, — соглашаюсь я, пряча дрожь в голосе.
— Стивен Кинг гений, — зевает он, потягиваясь. — Спасибо, классно посмотрели.
Он отставляет пустую кружку из-под вина. Я тоже кладу свою, всматриваюсь в его лицо. Настал момент… или никогда.
— Максим… — начинаю я негромко.
— Мм? — Он поворачивается ко мне.
Я подбираю слова. Сердце бьется в горле. — Мне хотелось тебе кое-что сказать…
Он замечает мое волнение: — Что случилось?
Я делаю вдох. — Знаешь, эти недели… ты стал для меня очень близким.
Он слегка улыбается: — Ты тоже мне как друг, Лиль.
Друг. Это слово кольнуло, но я не останавливаюсь: — Нет, не просто друг… Вернее, мне бы хотелось… — я сбиваюсь, щеки горят. — Я с первого дня, наверное, почувствовала… ты мне нравишься, Максим. Очень.
Повисает тишина. Он моргает, садится ровнее. — Лиля…
Мне страшно, но я уже сказала: — Я давно хотела сказать. Ты мне действительно нравишься, как парень. Не просто как друг.
Максим отводит взгляд, проводит рукой по волосам: — Эй… Я не думал… То есть… прости, я не знаю, что сказать.
В груди зарождается паника. — Скажи, что думаешь, — лепечу я. — Может, ты тоже что-то чувствуешь ко мне?
Он посмотрел на меня с жалостью, как показалось. — Лиля, ты замечательная. И мне очень хорошо с тобой, правда. Но…
Но. Это «но» ударяет, как нож.
— …но я не готов к отношениям сейчас, — продолжает он осторожно. — После всей этой истории с Викой и вообще… Только начал учебу, блог, к тому же…
— Это из-за Вики? — перебиваю я поспешно. — Она тебе сердце разбила, и ты теперь боишься? Я же не она, я никогда не предам…
— Дело не только в Вике, — мягко говорит он. — Просто у меня нет к тебе таких чувств. Прости.
Сердце падает в пропасть. Я слышу, как где-то далеко тикают часы. Он не… Нет, не так! Он должен был…
Я хватаюсь за последнюю надежду: — Ты можешь попробовать! Я буду ждать, сколько нужно… Чувства ведь могут прийти, если дать им шанс…
Максим печально качает головой: — Лиль, ты хорошая, но я не хочу давать ложных надежд. Это несправедливо. Мне нравится с тобой разговаривать, но не более… Поверь, дело во мне.
Стандартная фраза. Дело в нем. Я ощущаю, как нарастает гул в ушах. Все рушится. Столько стараний, столько мечтаний — и вот.
— Ты просто не понимаешь пока, — тихо говорю я, пытаясь не разрыдаться. — Я чувствую, что мы идеально подходим. Ты сам говорил, что я тебя понимаю…
— Как друга, да, — вздыхает он. — Лиля, прости меня. Наверно, я дурак, что не видел твоих чувств и по-дружески так много времени проводил с тобой… Прости.
Он тянется, чтобы коснуться моей руки утешающе, но я дергаюсь, глаза наполняются слезами: — Не трогай…
Он отступает, встает: — Я думаю, мне лучше уйти сейчас. Так будет правильно.
Мир рушится у меня перед глазами. Он уходит. Уходит навсегда, я чувствую. Если сейчас выпустить — дальше он будет избегать меня, стыдясь моего признания. Все кончено, если отпущу.
В голове вспышкой проносится мысль — яркая, как молния в ночи: «Не дай ему уйти.»
Я хватаюсь за эту мысль. Вспоминаю порошок снотворного. Но Максим уже направляется к двери, нервно оглядываясь: — Прости, правда. Ты найдешь кого-то лучше, вот увидишь.
Он тянется к ручке двери. Нет, нет!
— Подожди, — вдруг говорю я сипло. — Выпей воды хотя бы на дорожку, ты ж вина пил…
Он тормозит: — Воды?
— Ну пожалуйста, — я уже на грани истерики, подхожу ближе. — Голова может закружиться в метро, выпей стакан, а?
Моя настойчивость кажется ему странной, он хмурится: — Ладно, если тебе спокойнее.
Я кидаюсь на кухню, дрожащими руками наливаю воду в стакан. Сердце бьется так, что вот-вот выпрыгнет. Из кармана вытаскиваю заветный пакетик… Сыплю белый порошок в стакан и размешиваю ложкой дрожащей рукой. Не переборщить бы… хотя пусть, хуже не будет.
Возвращаюсь, он уже надел куртку и стоит в прихожей. — Вот, держи, — с кривой улыбкой протягиваю воду.
Он благодарно берет: — Спасибо… И правда в горле пересохло.
С жадностью выпивает половину стакана залпом. Я затаила дыхание. Вдруг заметит вкус? Но похоже, сильный вкус вина перебил горечь лекарства.
Максим ставит пустой стакан на тумбочку. — Ну все. Еще раз спасибо за вечер и… извини. Ты классная, просто… Он тяжело вздыхает, потом робко касается моего плеча: — Не обижайся на меня, ладно?
Я киваю деревянно, опустив глаза, чтобы он не видел бушующего ужаса и гнева в них: — Угу… Все нормально.
— Вот и славно, — он грустно улыбается. — Пока, Лиль.
Разворачивается и отворяет дверь. Нет, слишком рано, лекарство не успело подействовать!
Я метаюсь в панике. Если он уйдет сейчас и свалится на лестнице? Или добредет до улицы? Надо удержать еще чуть-чуть!
В отчаянии хватаю его за руку: — Постой… ты ключи не забыл?
Он останавливается на пороге: — Ключи?
Я вру, лихорадочно оглядываясь: — На столе там… не твои ли?
Он оборачивается к комнате, ступает назад: — Где?
В этот миг его веки затрепетали. Он подносит другую руку ко лбу: — Что-то… голова… кружится…
Есть! Я подавляю торжествующий крик. Вместо этого бросаюсь к нему: — Что такое? Тебе плохо?
Максим моргает, пошатываясь: — Не знаю… внезапно… — Он делает шаг, но ноги подгибаются. Я успеваю подхватить его под руку.
— Осторожно… Максим! — бормочу я, направляя его тело внутрь квартиры. Он тяжелеет, почти наваливается на меня.
— Что… со мной… — его голос затухает, глаза затуманиваются.
Я из последних сил довожу его до дивана, он падает навзничь, голова безвольно откидывается на спинку. Глаза закрыты, дыхание тяжелое, но ровное.
Он отключился. Получилось.
Я, шатаясь, делаю шаг назад. В ушах стоит грохот крови. Это я… я только что накачала его снотворным. Сердце бешено стучит от шока и странного, дикого возбуждения. Я смотрю на безвольно раскинувшегося Максима: он в моей власти сейчас. Не ушел. Я не дала ему уйти.
Губы сами шепчут: — Теперь ты мой…
Я не сразу понимаю, сколько прошло времени. За окном брезжит серый рассвет, комната погружена в полутьму. Все мое тело устало и ноет: видимо, под утро я задремала прямо на стуле у дивана. Вскакиваю — Максим!
Он по-прежнему тут: лежит на диване, связанный. Пока был без сознания, я наспех перетянула ему запястья и лодыжки длинными ремнями и шнурками от штор, что смогла найти. Пришлось затянуть сильно, на коже красные полосы. Еще я заклеила ему рот клейкой лентой, от греха…
Приближаюсь, смотрю: глаза его закрыты, дыхание ровное. Спит. Я облегченно вздыхаю. На журнальном столике рядом приготовила все, что может понадобиться: бутылку воды, хлеб, аптечку, нож — на всякий случай, если придется угрожать.
В голове еще шумит от вчерашнего напряжения. Что теперь делать — четко я не продумала. Знала лишь одно: он теперь мой гость и должен понять, как я его люблю. Когда поймет — тогда все станет хорошо.
Я сажусь рядом на диван, осторожно касаюсь его волос. Мягкие… Он дергается слегка, я отдергиваю руку. Просыпается.
Максим приподнимает веки, пару секунд бессмысленно смотрит в потолок. Потом чувствует, что не может пошевелиться — и глаза распахиваются.
— Ммфф?! — он пытается что-то выкрикнуть, но рот заклеен. Начинает дергаться, напрягая связанные конечности. Диван скрипит.
— Тихо-тихо! — вскочив, я наклоняюсь над ним, стараясь прижать его плечи. — Все нормально, не бойся…
Он вытаращивается на меня с ужасом и яростью. Вырывается, мычит сквозь ленту. Сердце у меня колет: боится… ненавидит? Нет, просто не понял еще.
— Я сниму скотч, только не кричи, ладно? — умоляю я. — Прошу, не надо кричать, тут соседи… Нам нельзя привлекать внимание.
Он дышит тяжело, но мотает головой и мычит — похоже, пообещать не может. Я кусаю губы. Может, пока оставить рот заклеенным? Но хочется поговорить…
— Пожалуйста, — шепчу я, склоняясь к его лицу. — Не кричи. Я тебе все объясню.
В его глазах пылает паника. Он затих на мгновение и кивнул чуть-чуть. Наверное, просто чтобы я убрала скотч.
Ладно. Руки у меня трясутся, когда я цепляю ногтями край ленты у него на щеке. Он дергается от боли, но я резко срываю скотч.
— Ха… Ах… — он глотает воздух, облизывая пересохшие губы. На губе запеклась кровь — видимо, повредил, когда пытался кричать.
— Воды? — тут же предлагаю я, поднося бутылку с трубочкой. — Давай помогу.
Он отворачивает голову, не сводя с меня расширенных глаз: — Лиля… Черт, что… что ты натворила?!
— Я… Я просто… — слова путаются. — Я не могла иначе, понимаешь? Ты хотел уйти… бросить меня.
— Выпусти! Немедленно! — он снова начинает дергаться, проверяя путы на руках. Лицо исказилось злобой. — Ты с ума сошла?! Развяжи сейчас же!
— Нет, — я качаю головой, стараясь говорить ласково, умиротворяюще. — Нет, милый, успокойся. Я не причиню тебе зла, честно. Мне нужно, чтобы ты выслушал меня.
— Выслушал?! — он хрипло смеется, дергая руками. — Ты связала меня, черт знает чем накачала… Ты больная?!
Словно пощечина. Я отшатываюсь, обида и гнев тут же вспыхивают в груди: — Не смей так говорить. Я не больная. Я просто люблю тебя и хочу быть вместе, почему ты не понимаешь…
— Любишь?! — он выкатывает глаза. — Так, все, хватит, Лиля. Отпусти меня сейчас же, пока хуже не стало.
Он пытается говорить строго, властно, словно старший брат малолетней сестре. Ситуация абсурдна: он лежит беспомощно, но пытается давить на меня тоном. И его слова… «пока хуже не стало.»
Что хуже? Кому хуже? Мне? Ему? Неважно.
— Хуже не будет, — устало говорю я, присаживаясь обратно на стул рядом. — Если ты успокоишься. Я ведь не хочу тебе навредить, Максим. Напротив, я хочу, чтобы у нас все было хорошо. Чтобы ты понял, как я к тебе отношусь… Как мы можем быть счастливы.
Он смотрит так, будто перед ним говорящая гадюка: — Счастливы?! Ты совсем рехнулась… Ты думаешь, вот это все — нормально?
Окидывает взглядом свои путы, комнату. На полу валяется моток скотча, нож на столе. Я понимаю, картина жуткая. Но ведь цель оправдывает средства?
— Сейчас кажется странным, — соглашаюсь поспешно. — Но это вынуждено, понимаешь? Ты не дал мне выбора! Если бы ты просто попробовал меня понять вчера…
— Понять?! — он срывается на крик, и я дергаюсь, смотря на дверь. Он тоже осекается и сбавляет громкость, но голос сочится ненавистью: — Я все понял еще вчера. Что ты ненормальная!
— Не говори так… — шепчу я, чувствуя, как от его слов на глазах выступают злые слезы.
Почему он оскорбляет? Почему не видит, что это из-за любви? Мое лицо, наверное, сделалось жестким, потому что он вдруг изменил тон: — Ладно… хорошо. Допустим… — он делает паузу, тяжело дыша. — Ты… любишь меня. Но это ведь не способ, Лиля. Ты же не можешь держать меня вот так.
— Могу, — тихо отвечаю я. — Сколько понадобится, столько и буду держать, пока ты не поймешь.
— Что понять?! — он нервно дергает руками. — Что у тебя мания? Да понял уже!
Я качаю головой: — Что моя любовь настоящая. Что я не причиню тебе зла, а буду заботиться лучше всякой Вики…
При имени Вики он фыркает: — Да при чем тут Вика… Ты пугаешь меня, понимаешь? Развяжи, и мы поговорим нормально, обещаю.
— Нет, — я упрямо твержу. — Если развяжу — ты уйдешь. А я не могу тебя отпустить, пока все не наладится.
— Господи… — он прикрывает глаза, кажется, пытаясь успокоиться. На миг мы оба молчим, слышно, как в батарее журчит вода.
Воспользовавшись его молчанием, я осторожно касаюсь его руки, точнее, пальцев, что выглядывают из-под ремня на запястье: — Тебе не больно? Сильно стянула?
Он одергивает пальцы от моей руки, будто от огня: — Да плевать!
Я вздрагиваю. Он видит и, возможно, решает сменить тактику. Голос его становится чуть тише, мягче: — Лиля… Послушай. Тебе правда нужно помочь. Я понимаю, у тебя чувства, все такое… Ну, бывает же, что от любви люди и крышу теряют. Но ты же добрая девочка, не преступница. Отпусти меня, и я никому не скажу о случившемся. Скажем, просто… разошлись по-дружески.
Он явно пытается говорить успокаивающе, сдерживая эмоции. Но каждое его слово отдается болью: по-дружески… опять друг, опять ничего.
— Ты обещаешь не злиться? — спрашиваю я хрупким голосом.
— Да, да, клянусь, — быстро говорит он. — Все забудем, просто развяжи.
Где-то глубоко внутри отзывается желание поверить. Развязать… и он обнимет, скажет: ну что ты, глупенькая, конечно, я не в обиде… Но я знаю — так не будет. Это ложь.
— Ты хочешь меня обмануть, — твердо говорю я, глядя прямо ему в глаза. Он отворачивается:
— Чушь. Мне просто больно, развяжи.
— Нет, — отрезаю я. — Ты думаешь, если я отвяжу, ты убежишь и всем расскажешь, да? Меня посадят… И какой же тогда смысл в моей любви? Нет, Максим. Ты останешься тут, пока и сам не захочешь остаться.
Он стучит головой о спинку дивана в отчаянии: — Черт побери, Лиля!
Вдруг он замирает, снова смотрит на меня: — Хорошо… Ладно. Пусть будет по-твоему.
Я прищуриваюсь: — Что ты имеешь в виду?
Он сглатывает, затем говорит медленнее:
— Давай попробуем по-хорошему. Ну… допустим, я останусь на время. Ты развяжешь, и мы поговорим нормально, окей? Я постараюсь… э-э… понять тебя. Может, и правда… — он криво усмехается, — чувства придут, как ты говоришь.
Сердце у меня учащает бег. Вот! Он сказал — может, придут чувства. Он готов попробовать! Неужели?
— Ты серьезно? — шепчу я, заглядывая ему в лицо, пытаясь уловить фальшь.
— Да, да, — кивает он слишком поспешно. — Только сначала давай без этих веревок, а? Я же не зверь, никуда не денусь.
Я колеблюсь. Он смотрит вполне искренне, только глаза бегают… Но он же нервничает, это понятно.
— Если я развяжу одну руку, ты обещаешь не вытворять глупостей? — спрашиваю я. — Просто так удобнее будет… пить, есть.
Он с готовностью кивает: — Обещаю, честно. Я же сказал — поговорим спокойно.
Что-то в его голосе мне не нравится. Слишком торопится. Но, с другой стороны, я же этого хочу — чтобы он добровольно остался.
— Хорошо, — наконец соглашаюсь я и тянусь к ремню на его правом запястье. Пряжка заела, пока ковыряю, Максим сидит напряженно, взгляд не отводит от моих рук.
Наконец ремень поддается, я освобождаю его кисть. Он тут же вытягивает руку, потирая покрасневшее запястье, и улыбается — натянуто, но все же:
— Фух… Спасибо.
— Одной достаточно пока, ладно? — настороженно говорю я. — Ноги я пока не развяжу… сам понимаешь.
— Понимаю, — кивает он. — Можно воды теперь?
— Конечно! — Я с радостью подношу бутылку ко рту. Он делает несколько глотков жадно.
— Еще? — спрашиваю заботливо.
— Нет, хватит, — он облизывает губы. — Слушай… Можно, я хотя бы присяду нормально? А то все затекло.
— Давай помогу, — я поддерживаю его под спину, помогая сесть. Ноги его вытянуты на диване, скручены шарфом в районе лодыжек, руки — левая все еще привязана к ножке, правая свободна.
— Уф… — он опирается на свободную руку, разминая плечи. — Спасибо.
Я сажусь рядом, во все глаза рассматриваю его лицо. Он выглядит измученным, но не таким яростным, как минуту назад. Может, и правда смирился?
— Вот видишь, — мягко говорю я. — Я же забочусь. Я приготовила еду… хочешь?
— Позже, — отмахивается он. — Знаешь, я все думаю… Ты же меня так любишь, да?
— Да, — шепчу я, улыбаясь. — Больше жизни.
— Тогда зачем мучаешь? — он кивает на связанные ноги, на свою еще привязанную левую руку. — Разве так поступают с любимым?
Вопрос ставит меня в тупик. Я запинаюсь:
— Я… я же объяснила… Я боялась, что ты…
— Если ты мне веришь, что я не убегу, — он смотрит прямо на меня, — развяжи полностью. И… я попробую, честно попробую понять тебя. Мы вместе решим, что делать, хорошо?
Внутри борются подозрение и желание поверить. Логика подсказывает: не смей верить, притворяется. Но сердце… сердце хочет довериться. Это же он, любовь моя. Неужели он смог бы смотреть мне в глаза и врать?
Я нерешительно тянусь к его левой руке:
— Ты точно… не убежишь?
Он чуть улыбается:
— Куда я денусь, дурында… Ты же мне голову вскружила конкретно.
Я краснею: впервые что-то вроде комплимента. Все, решено.Освобождаю вторую руку. Он вздыхает, потирая запястья. Затем вопросительно глядит на ноги.
— Их тоже? — тихо спрашиваю я.
— Лиль, ну неудобно же, — вздыхает он. — Хочешь, рядом с тобой посижу, только без глупостей, как договорились.
— Ладно, — выдыхаю я и склоняюсь к его ногам. Пальцы дрожат, пока распутываю узел на шарфе. На миг думаю: «А если пнет и побежит?» Но он же обещал…
Последняя петля развязана. Я отбрасываю шарф в сторону.
Вдруг мощный толчок — его свободная нога бьет меня в грудь. Я отлетаю назад, ударяясь о столик, лампа торшера валится.
Не успеваю вскрикнуть, как Максим вскакивает с дивана. Он пошатывается — сказался сон и, возможно, остатки снотворного — но рывком бросается к входной двери.
Нет! Обманул!
Я с бешеным визгом бросаюсь следом. В груди вспыхивает ярость. Он уже возится с замком, дрожащей рукой дергает щеколду. Сейчас уйдет, позовет на помощь… Нет!
В слепой панике я хватаю со столика нож и кидаюсь к нему. Максим успевает открыть замок и распахивает дверь наполовину. Я вцепляюсь обеими руками ему в футболку сзади, он тянет меня вперед, почти вывалившись на лестничную площадку.
— Помогите! — хрипит он в проем.
Я не раздумываю — замахиваюсь ножом и со всей силы вонзаю его ему в ногу, чуть выше пятки.
Раздается дикий вопль. Максим падает на колени, дверь распахивается настежь. Я тоже заваливаюсь вперед, но удерживаю нож, провернув его в ране.
Под нами на полу мгновенно растекается кровь. Я попала точно в ахилл — чувствую, как лезвие хрустит о кость. Максим кричит не своим голосом, пытается отползти, но я наваливаюсь сверху.
На лестнице голос:
— Эй, что там?!
Сосед! Я в ужасе оборачиваюсь: этажом ниже кто-то смотрит вверх. Не видно, кто, но вот-вот поднимется!
Не выпуская нож, я хватаюсь свободной рукой за дверь и рывком захлопываю ее. Щелкает замок — я успела повернуть ключ, оставшийся с внутренней стороны.
Максим корчится подо мной, стонет от боли. Из его раны хлещет кровь, заливая пол и мою одежду. Я дрожу всем телом от шока и адреналина. Что я натворила…
За дверью слышится:
— Ладно, ладно… — сосед, похоже, решил не лезть. Сердце почти выскакивает: повезло. Может, подумал, что просто пьянка или ссора влюбленных. Не стал связываться.
Я несколько секунд тупо гляжу на дверь, прислушиваясь: шаги уходят вниз. Фух.
Потом опускаю взгляд на Максима. Он лежит ничком половиной тела в прихожей, одной рукой скребет пол, пытаясь отползти. Хрипит:
— Б-больно… аа…
Нож все еще торчит у него в лодыжке. Я встаю, ярость и страх смешались, толком не думая, вырываю. Брызги крови летят на стену. Он опять орет, но сил уже меньше.
— Я же просила… — рычу я, переворачивая его на спину. — Зачем, зачем ты так?!
Он бледный как смерть, губы дрожат. Не отвечает, только стонет, зажимая руками кровь на ноге. Порез страшный: нога болтается под неестественным углом, сухожилия перерезаны. Открытая рана, внутри — белеет раздробленная кость, все залито алым. Запах железа бьет в нос.
Меня мутит, но одновременно что-то воспаленно-ликующее просыпается внутри: теперь он не уйдет. Не убежит точно. Я позаботилась.
— Ты сам вынудил… — говорю я, поднимая окровавленный нож дрожащей рукой. — Зачем пытался бежать, а? Я же… я же была добра с тобой!
Он мычит, не в силах говорить, зажмурился от боли. Кровь течет сквозь его пальцы. Нужно остановить, а то истечет же…
Я отбрасываю нож, бегу в комнату, срываю простыню с кровати и бросаюсь обратно. Он уже теряет сознание, надо быстрее.
Быстро оборачиваю его ногу тканью, туго завязываю узел над раной. Бинта нет такого длинного, хоть так.
Он стонет слабее. Глаза полуоткрыты, мутные.
— Помогите… — еле слышно срывается с его губ.
— Тише-тише… Уже все, — шепчу я лихорадочно, гладя его по волосам. — Прости меня, милый, прости… Я же не хотела, но ты сам вынудил! Теперь видишь — все равно не уйдешь. Значит, останешься со мной.
Голос мой срывается то на плач, то на смех. Он смотрит затухающим взглядом, кажется, перестал понимать слова. Шок, потеря крови… Но вроде дышит.
Я не могу тащить его обратно на диван — он слишком тяжелый, да и скользко от крови. Лишь подушку подсунула под голову. Пусть лежит пока. Потом что-нибудь придумаю…
Вечер застает меня на полу рядом с Максимом. За окном давно стемнело. Я кое-как оттащила его тело от двери обратно в комнату — на это ушли остатки сил, но, подпирая его подмышки, я дотащила его до мягкого ковра. Теперь он лежит, подложив ящик из-под овощей под распоротую ногу, чтобы приподнять ее и хоть как-то уменьшить кровоток.
Под головой у него подушка. Я вытерла с лица засохшую кровь, периодически смачиваю губы водой. Он в беспамятстве, лишь бледные губы шепчут что-то невнятно — то мое имя, то стонет.
Я сижу рядом, гладя его по руке. В комнате мерзко пахнет кровью и потом. Пол в прихожей — красное месиво, но убирать нет ни сил, ни желания. Все внимание — на нем.
— Ну вот, теперь никто не разлучит нас… — бормочу я, не то ему, не то себе. — Тише, тише… Ты поправишься, я позабочусь.
Он горячий — лихорадит. В аптечке нашла таблетки анальгетика, растолкла и залила ему в рот с водой час назад. Не знаю, помогло ли. Рану я перетянула, насколько умею, да и кровь почти перестала сочиться. Но нога выглядит ужасно — ниже икры все почернело, распухло.
Взглянув на это, я поспешно отвожу глаза. Не думать. Главное, он со мной. Живой.
Его веки затрепетали. Я наклоняюсь, надеясь услышать:— Лиля…
Он прохрипел еле слышно. Я вскинулась:— Я здесь! Я рядом, любимый.
Его мутные глаза с трудом фокусируются на мне. Он, кажется, не сразу соображает, что происходит. Затем взгляд проясняется — и тут же искажается болью и ужасом.
— Нет… — шепчет он. — Нет…
Я хватаю его руку, прижимаю к щеке:— Да, да… все хорошо. Я с тобой.
Он пытается отдернуть ладонь, но слабость не позволяет. Только пальцы шевелятся у моего лица, будто хотят толкнуть прочь.
— Больно… — выдыхает он.
— Знаю… Знаю, милый, потерпи, — шепчу я, целуя кончики его пальцев. — Ради нас потерпи.
Он зажмуривается, слезы текут из уголков глаз. Хрипло всхлипывает:— За… что… ты…
— Не надо, не спрашивай… — умоляю я, кладя его ладонь себе на грудь. Сердце бьется быстро, он наверняка чувствует. — Я люблю тебя. Я спасу тебя. Мы будем вместе, слышишь?
Его веки дрожат, взгляд метается по комнате — на темные пятна крови вокруг, на перевязанную отрезанную ногу. Он вдруг начинает плакать — тихо, вымученно. Этот плач режет меня острее ножа.
— Не плачь… — говорю, сама рыдая. — Все ведь уже позади… Теперь мы вместе, никто нас не разлучит…
Он качает головой, губы его бледные шевелятся:— Умру…
— Нет! — я вскрикиваю истерично. — Нет, ты будешь жить! Я… я могу отвезти тебя в больницу, если нужно… Только…
Но мы оба понимаем, что это ложь. Его нельзя в больницу — меня сразу арестуют. И он… он, может, и правда умирает.
Меня трясет. Я прижимаюсь лбом к его груди, слушаю слабое сердцебиение. Мое сокровище, мой любимый… не должен умереть, не должен меня бросить!
— Прости… — доносится вдруг тихий шепот сверху.
Я поднимаю голову. Он смотрит на потолок, из глаз все льются слезы. Губы едва двигаются:— Прости меня, Лиля…
Я мигаю. Он просит прощения? За что?
— Я… дурак… — еле слышно произносит он, захлебываясь. — Нужно… было раньше понять…
Сердце мое делает кульбит:— Понять что? Что, любимый?
Он закрывает глаза, две слезы текут по вискам. Шепот почти неслышный:— Как… ты больна… Тебя… жалко…
Я застываю. Не те слова… Какие-то не те.
— О чем ты?.. — тихо спрашиваю, склоняясь к нему.
Он вдруг открывает глаза, смотрит прямо на меня. И говорит отчетливо, сквозь боль:— Тебя жалко, Лиля. Ты больная. Это все… зря…
Будто ледяной иглой протыкает грудь. Я открываю рот, но не нахожу слов.
Он продолжает, еле выговаривая:— Ты… убила… меня… своей любовью.
— Нет… — качаю головой, чувствуя, как мир закручивается. — Не говори так…
— Это… не любовь, — шепчет он с горечью. — Ты… монстр…
Слово «монстр» вырывает почву из-под ног. Я отшатываюсь, будто он меня ударил.
— Неправда… — бормочу, зажимая уши. — Неправда! Я люблю… я спасаю…
— Отпусти… — вдруг умоляет он, неожиданно хватая мое запястье холодными пальцами. — Умоляю… дай умереть… или убей…
— Максим… — я выпучиваю глаза. Что он несет?!
Он смотрит с мольбой и ненавистью одновременно:— Пожалуйста… покончи… с этим. Мне… больно…
Я разжимаю его пальцы на моей руке и встаю, шатаясь. Колени дрожат. Его слова эхом звенят: «убила своей любовью», «монстр», «покончи с этим».
Он хочет, чтобы я его… убила? Потому что ему больно. Потому что он… меня ненавидит.
Нет. Не могу. Я же… ради любви…
И тут наконец рвется что-то внутри. Стою, глядя на наше окровавленное совместное творение — на лежащего передо мной человека, которого я называла любимым. Он извивается в страданиях, моля о смерти, глядя на меня как на чудовище. Чудовище…
А ведь прав. Что я сделала? Что я наделала?!
— Это… не я… — шепчу я, задыхаясь. Сердце бьется в бешеной тахикардии. Кружится голова. — Это не я… не могла я…
Но вокруг — доказательства обратного: кровь, нож, его увечья. Я сотворила это.
— Как же так… — говорю я вслух, глядя на свои дрожащие руки, вымазанные в бурых пятнах. — Я хотела как лучше…
На полу Максим стонет, хрипя на вдохе. Я опускаю взгляд на него. Он больше не пытается говорить, кажется, уходит опять в беспамятство. Лицо становится серым.
Паника охватывает меня. Сейчас… сейчас он умрет. Оставит меня одну. Нет… нет!
Я бросаюсь на колени рядом.
— Не умирай! Слышишь?! Нет!
Он не реагирует, глаза закатились под веки. Я в отчаянии трясу его за плечи:
— Очнись! Прошу! Не бросай меня…
Его голова безвольно мотается. Нет, только не это… Не смерть. Мы должны быть вместе! Если не живым, то…
В мозгу вспыхивает безумная мысль. Она кажется логичной, спасительной в своем ужасе. Если он умрет, я могу сохранить часть его. Тогда он не совсем уйдет.
Да… часть, которую я люблю особенно. Которой восхищалась. Я смогу заботиться о ней, как о нем…
Не раздумывая больше, я хватаю нож. Он заляпан и липок, но острый. Перехватываю поудобнее и опускаю лезвие к тому месту, где бинт из простыни стягивает его израненную ногу.
— Ты будешь со мной, — говорю я тихо, почти ласково, гладя по его оледеневшей уже голени. — Я не отдам тебя всего смерти. У меня останется часть… самая любимая…
Срываю с его ноги окровавленную ткань. Струпья запекшейся крови тянутся волокнами. Он не шевелится — ничего уже не чувствует, кажется.
Зажав его ногу чуть ниже колена, начинаю пилить ножом по тому месту, где ступня почти оторвана моим предыдущим ударом. Режется удивительно легко — сухожилия перерезаны, остается плоть да кожа. Я увлеченно работаю лезвием, не замечая, как слезы льются у меня из глаз.
Сейчас мы избавимся от больной части, милый. Ты полежишь без боли. А это — я сохраню, обещаю…
Хрясь — лезвие скрежещет по кости. Приходится надавить. Раздается отвратительный треск: кость ломается. Еще немного тяну нож — и вдруг ступня отделяется от ноги, остается у меня в руке.
Я поднимаюсь, держа ее. Теплая, тяжелая. Все еще в носке, правда — обычный серый носок в черных полосках, в пятнах крови.
— Ф-фух… — выдыхаю я, поднося трофей ближе к лицу.
Сдергиваю окровавленный носок. Появляется его голая ступня — та самая, любимая, о которой грезила. Теперь она моя. Я провожу пальцами по холодеющей коже. Такая красивая форма… длинные пальцы. Только вся перемазана кровью.
Я осторожно несу отрезанную ступню в ванную. Ставлю ее в раковину и открываю кран. Теплая вода смывает алые потеки, обнажает бледную плоть. Я бережно оттираю пятки, каждый пальчик. Заливаю все мылом, чтоб чисто было.
Из ванной доносится пыхтение труб — наверное, у соседей кто-то воду спустил. Меня это не заботит. Я полностью сконцентрирована на своем деле: приведении его части в порядок.
Спустя несколько минут ступня чистая. Только у основания, где торчат обрубки кости и мяса, все равно слегка сочится — я оборачиваю этот край марлей и изолентой плотно. Вот так.
Возвращаюсь в комнату. Максим… не движется. Я не хочу сейчас думать, жив ли он. Наверное, нет — уж больно тихо и бледно лежит, глаза полуоткрыты и пусты. Но я боюсь проверять пульс.
Да и какая разница теперь? Я опускаюсь на диван, прижимая чистую, перевязанную ступню к груди, словно ребенка. Покачиваюсь вперед-назад, убаюкивая нас обеих.
— Все хорошо, любимый, — шепчу я ласково, глядя перед собой невидящим взором. — Теперь ты точно со мной. Никому тебя у меня не отнять… Никогда. Мы всегда будем вместе.
Я глажу холодные пальцы ноги. Странно, он не пахнет ничем, только мылом. Надо будет купить потом одеколон мятный, как ты любил… Да, хорошая мысль.
Где-то вдали раздаются звуки — вроде стук в дверь? Или эхо шагов? Неважно. Меня это не касается. Я дома, я с тобой. Свет мой, любовь моя…
Я прижимаю окровавленную ступню к своей щеке, ощущая надвигающееся блаженное оцепенение. За окном чуть брезжит рассвет нового дня.
Нас ждет долгая-долгая жизнь впереди, правда ведь, Максим?
Я улыбаюсь и закрываю глаза. Мы вместе. Это главное.