Путь по Чанцзян оказался неожиданно спокойным.
Двое речных разбойников, приставленных ко мне гребцами, как истинные знатоки своего дела, лишь молча и усердно налегали на вёсла, а у меня не было ни малейшего желания заводить с ними беседы.
Стоило мне ненадолго сомкнуть веки, как сны снова сбивали с толку, заставляя забывать, где я вообще нахожусь. Когда вспоминаешь человека по голосу, словно задеваешь глубоко запрятанные чувства из тех далёких времён... или как это ещё назвать? Спроси меня кто-нибудь, что это за бред, я бы не нашёлся с ответом. Сам толком не понимаю.
Как бы то ни было, второсортные мастера боевых искусств для меня величиной не являлись, но на вёслах они работали куда быстрее любых лошадей. Благодаря этому всего через несколько дней мы добрались до Чунцина.
Город лежал в кольце горных хребтов, словно давивших на речную гладь. Чанцзян всё так же бурно несла свои мутные воды, а на берегу кипела жизнь: лодки, носильщики, торговцы и воины смешались в единую пёструю толпу.
Сходя на берег, я оглянулся на обоих гребцов:
— Дальше я сам. Хотите — возвращайтесь, хотите — идите следом, ваше дело.
Разбойники растерянно переглянулись. На их лицах читалось явное нежелание дальше надрываться на вёслах, но и вернуться сразу они опасались — вдруг глава лагеря задаст взбучку?
— Передайте главе лагеря, что довезли в лучшем виде. Скажите, я остался очень доволен.
— Слушаемся, дася!
— И не зовите меня «дася». Впредь можете по-свойски называть меня братом.
— А?..
Всё равно скоро весь водный лагерь Чанцзян уверует в Священный культ. А тех, кто откажется верить, скорее всего, утопит на дне реки не я, а сам глава Чжан.
Оставив приятелей-пиратов позади, я зашагал дальше. Не было у меня охоты светить перед всеми дружбой с волосатыми речными разбойниками.
От Чунцина по одной лишь воде уже не доберёшься. Гора Дяньцан стоит не на Чанцзян. Нужно было уходить дальше на юг, в Юньнань. Плыть по притокам было можно, но… скажем так, сухопутные тракты там были накатаны куда лучше. Вот почему секта Чханъун, хоть и открылась позже всех, вела вполне бойкую торговлю.
После Чунцина мне пришлось не раз сменять лодки на горные тропы и обратно. Порой я прибивался к купеческим обозам, порой ловил попутные лодчонки по безымянным притокам. Иногда дорогу пытались перекрыть разбойники, но по мере приближения к Юньнани некоторые, видимо, вспоминали главу секты Чханъун. Те, кто узнавал моё лицо, послушно уступали дорогу.
Так я спускался на юг ещё несколько дней.
Воздух постепенно менялся. Сырой и тяжёлый запах речной воды рассеивался, а в горном ветре чувствовался незнакомый аромат трав. Говор прохожих на обочинах изменился, как и еда, которую подавали на постоялых дворах.
Цель была уже совсем близко.
Подножие гор, примерно в трёх днях пути от горы Дяньцан. Глухомань, о которой, кроме местных юньнаньцев, мало кто знал, и место, стоявшее костью в горле у ребят из школы Дяньцан.
Именно там и находилась секта Чханъун.
Правда, сейчас, когда я сам превратился в ходячее воплощение секты Чханъун, называть то место сектой язык уже не поворачивался.
Я ступил на знакомую горную тропу. Она заметно сузилась по сравнению с прежними временами. Раньше по ней ходило немало торговцев. Точнее говоря, мы заставляли их ходить именно здесь. Ведь если караваны, проходившие мимо секты Чханъун, выбирали другой маршрут, с них выбивали куда большее «содействие».
С других дорог собирать пошлину было муторно. В секте Чханъун состояло не так уж много народу, да и купцы порой нанимали высококлассную охрану и просто игнорировали нас. Поэтому мы всегда предлагали проявить «искренность» в разумных пределах. Конечно, с хамами — вернее, с теми, кто не ведал гуманности и приличий, — сумма этой самой «искренности» порой зашкаливала за все мыслимые рамки...
И всё же со временем эти базарные твари начали жертвовать деньги добровольно. И всё благодаря тому, что после встречи со мной они постигали дао и силу добродетели.
Я никогда никого не принуждал. Достаточно было просто посмотреть на них с непонимающим лицом, мол, «почему вы не хотите сотрудничать?», и ненавязчиво положить ладонь на рукоять меча — всё решалось само собой.
Порой секта Чханъун принимала к себе детей. Из благих, если можно так выразиться, побуждений — просто не хотелось смотреть, как голодают сироты. По крайней мере, здесь они не умирали с голоду. Если случайно попадалась элитная сирота высшего сорта «три А плюс», вроде меня, — секте везло. Но даже если нет, взяв ребёнка в ученики с малых лет и обучив его, можно было не сомневаться, что свой хлеб он отработает. Так что сделка в любом случае оставалась выгодной.
Если бы не секта Чханъун, ни я, ни та девочка...
Я вскинул голову.
Показались ветхие горные врата.
Секта Чханъун.
Вывеска наполовину сорвалась. И, как и в прошлый раз, взгляд зацепился за могилы, насыпанные детьми.
Я на миг замер перед ними.
На душе было на удивление спокойно. Наверное, сказывалось то, что это уже третий раз — видать, я наконец повзрослел и научился сдерживать гнев! Как глава секты Чханъун, стал крутым человеком, способным похоронить боль глубоко в сердце... Хотя, если подумать, я и раньше был довольно крут.
Миновав разрушенные врата, я вошёл внутрь.
Тренировочная площадка превратилась в руины. Там, где когда-то валялись деревянные мечи, буйно разрослись сорняки, а деревянный манекен в углу наполовину сгорел и теперь торчал обугленным столбом.
Крыша трапезной провалилась. От жилых построек для учеников остались одни стены.
В воздухе всё ещё стоял застарелый запах гари. Запаха крови быть уже не могло, но память порой работает куда острее носа.
Я прошёл вглубь и направился к павильону, где жил учитель.
Колонны закоптились, двери перекосило, а край карниза наполовину обвалился. Но это здание всё ещё заслуживало называться павильоном.
Учитель часто сидел на террасе перед ним — длинном деревянном помосте, выступавшем вперёд. Оттуда было удобно смотреть вниз на горы. Или пить чай и цокать языком, наблюдая за тем, как ученики коряво машут мечами.
И прямо сейчас на этом самом месте сидел знакомый человек.
Чёрные полы одежд. Наряд, похожий на развевающееся платье, выглядел чересчур экзотично для Центральных равнин. На поясе не было меча. Белоснежные волосы слегка растрепались — должно быть, от подъёма по горной тропе.
Когда-то она казалась мне таинственной. Встретить среди пепелища, залитого кровью, одинокую красавицу с кошачьими чертами — такое производит впечатление.
В памяти всё ещё живо стояло то, как она, слегка запыхавшись от усталости, тихо улыбнулась мне и спросила: «Так это вы тот самый враг всего цзянху?». Её особенная улыбка тогда намертво врезалась в память. В тот миг мне даже показалось, что это мираж.
Сейчас же всё выглядело иначе. Не то чтобы таинственно... скорее, как-то глуповато, что ли. Может, дело в том, что я к ней просто привык.
Женщина встретилась со мной взглядом. И скромно сложила руки на коленях.
— Значит, вы и есть последний выживший из секты Чханъун. Честное слово, я вас заждалась. Поначалу здесь никого не было, и я уж подумала, что ошиблась местом.
Она пригубила остывший чай и поставила чашку.
— Согласно откровению, вы непременно должны были... быть здесь. Должно быть, я неверно истолковала волю небес.
Затем она тихо улыбнулась и произнесла:
— Школа Дяньцан уничтожена? Или же просто... погибли те, кому и суждено было умереть?
Так я и знал. Святая дева меня не помнит.
Или делает вид, что не помнит? С этой мыслью я подошёл ближе. На её лице мелькнуло лёгкое напряжение.
Тогда я даже не обращал внимания на подобные мелочи. Заглянув в школу Дяньцан и проучив негодяев-мастеров, гнавшихся за мной от самой академии, я покрылся запёкшейся кровью, от которой разило гнилью и тухлятиной. И всё же я просто... как во сне вернулся в Чханъун и долго бродил среди руин.
Если подумать, это даже раздражает. Меня она вернула в прошлое, помереть спокойно не дала, а сама со спокойной душой всё напрочь забыла.
Я-то уже размечтался, как сделаю Священный культ снова великим, а потом влеплю пятидесяти-, а то и семидесятипятипроцентную пошлину на все водные и сухопутные пути под нашим контролем. А если сама святая дева ведёт себя вот так, то на кого мне вообще надеяться?
— Ч-что вы... зачем так неожиданно приближаться?..
Я приставил согнутый палец ко лбу святой девы. Собрал силу так, что пальцы задрожали, и влепил ей смачный щелбан.
Щёлк!
— Ай-я-яй!
Получив щелбан, святая дева схватилась за лоб и принялась кататься по деревянному настилу.
Да, сомнений нет. Это та самая святая дева, чья выносливость была настолько жалкой, что с ней невозможно было путешествовать, а когда я уговаривал её выучить хоть какую-то дыхательную технику, она и ухом не вела, заявляя, что я просто могу носить её на спине.
— Ч-что вы себе позволяете?! Это... это святотатство!
Видимо, прилетело ей знатно: в её синих глазах заблестели слёзы, и она посмотрела на меня с неподдельной обидой.
Судя по всему, святая дева Демонического культа не была ключевым персонажем.
В конце концов, ветка, где Демонический культ выступал главным злодеем, открывалась лишь при романе с героиней из секты возле Тянь-Шаня. Да и тогда одолеть культ удавалось без особого труда.
По правде сказать, куда страшнее добропорядочных верующих вроде нас, тихо сидящих в горах, были ублюдки из Кровавого культа, засевшие в джунглях и пожирающие человеческую плоть.
«Нет, ну серьёзно: Чжан Пальсон — ключевой персонаж, а святая дева Демонического культа — нет?..»
Но стоило вспомнить, что в «Хёбун» из-за постоянных перемещений по карте физиономию Чжан Пальсона приходилось видеть чаще, чем лица героинь, как обида отступала, уступая место горькому пониманию.
— Святотатство — это вламываться сюда без разрешения главы секты.
— Д-да вы хоть знаете, кто я такая?! — вскочила святая дева, воинственно уставившись на меня.
Раньше, говоря в таком тоне, она первым делом хватала меня за грудки и трясла... Но сейчас мы вроде как впервые встретились, поэтому такой наглости она себе не позволяла.
— А какая разница? Ты без спросу ступила на землю секты Чханъун и дорогу, которую мы охраняем. Если хочешь уйти живой — гони десять лянов серебра.
— ...
Святая дева забегала глазами.
— А... а вы случайно не хотите пойти со мной? Если пойдёте, я дам не то что десять — целых двадцать лянов!
— ...
— Ну... до пятидесяти лянов, думаю, как-нибудь наскребу...