Ума не приложу, в чём я так провинился, что жизнь моя превратилась в сплошное злоключение.
Даже если мы со святой девой рука об руку весело дотопаем до Священного культа, впереди всё равно не видится иного исхода: меня снова заклеймят злодеем, а во всей Поднебесной станет очень жарко.
Радует хотя бы то, что на этот раз я не убил Тан Биён, так что путь к Священному культу не будет столь тяжким, как прежде. В прошлый раз это было чертовски захватывающее путешествие: попадись я тогда мастерам праведных фракций, меня бы безжалостно истыкали чем-то большим и длинным.
Мне совсем не хочется снова прорываться сквозь Небесную сеть, таща за собой эту обузу — святую деву, которая при малейшем недовольстве способна проклясть и превратить человека в вяленого кальмара. Говорят, конечно, мол, Небесная сеть на то и создана, чтобы сквозь неё прорывались, но пока сам не испытаешь, не поймёшь, каково это — когда за тобой по пятам с горящими глазами гонятся сотни и тысячи мужиков, жаждущих как следует тебя отделать.
Чем снова проходить через подобное безумие, я лучше брошу всё и вернусь в Академию. Я даже готов упасть на колени у ног Сохи и молить о пощаде. Боль я терпеть не могу, но если смиренно умереть от её руки раз эдак четыре-пять, может, она сменит гнев на милость и простит меня?
С такими дурацкими мыслями я и шагал по размокшей грунтовой дороге.
— Мы вообще правильно идём? Я поверила вам и пошла следом, а вокруг ни единой живой души! — раздался из-за спины недовольный голос.
— Вы ведь и сами знаете: если всё время идти вверх по реке, выйдем к горе Куньлунь.
— Но можно же было пойти по нормальной, проторенной дороге!
Уж лучше пробираться безлюдными горными тропами и плыть по воде, чем идти по обычному тракту и во сне превратиться в тухлые морепродукты просто потому, что я не зарубил первого попавшегося невинного воина.
Мелькнула мысль: зря я отпустил тех ребят из речного форта. Но даже с тремя второсортными мечниками в качестве гребцов трёхцилиндрового катера двигаться против течения реки — задача не из лёгких.
Какой же я всё-таки добрый и заботливый.
Хоть бы кто-нибудь похвалил меня за эту чуткость, да вот беда — во всём белом свете некому.
— Тут даже постоялого двора нет! Чтобы такое хрупкое и прекрасное создание, как я, спало на мокрой земле... Это уже не просто святотатство, это нечто похуже!
— Хватит ныть. Не то брошу вас здесь.
— Бросите — потом пожалее... А-ай!
Хрясь!
Временами огонёк в её чистых голубых глазах затуманивается, и она начинает слетать с катушек. Но стоит отвесить ей щелбан, как взгляд волшебным образом снова становится ясным и сияющим.
То ли от постоянных тумаков у неё череп закалился, но теперь она даже от сильного удара не валится с ног. Только потирает лоб, пустив слезу, и послушно семенит следом. С таким-то телом не учить боевые искусства — просто преступление.
— Х-хватит меня бить!
— А вы перестаньте нести чушь.
— И тогда перестанете?
— Послушать вас, так я только и делаю, что колочу людей с утра до ночи.
— ...Вы что, синяка на моём лбу не видите?
Я ничего не ответил. Синюшный след на её белоснежной коже на удивление гармонично сочетался с лазурью её глаз.
Впрочем, на Тянь-Шане жизнь будет примерно такой же. Никаких шумных городов поблизости, торговцы заглядывают редко. Это захолустье затеряно на самом краю Западного края, куда никому нет дела, и дорога туда всегда невероятно тяжела.
Я до сих пор ума не приложу, как этой хрупкой святой деве удалось в одиночку добраться до секты Чханъун.
Так или иначе, мы уже несколько дней шли вверх по течению Янцзы, перебиваясь плодами древней мудрости — дикими ягодами, фруктами и грибами, росшими вдоль дороги.
Вот только святая дева была крайне недовольна.
— Брат мой, я умираю с голоду. Немедленно накормите меня хлебом насущным!
На исходе третьего дня непрерывной ходьбы святая дева, опиравшаяся на довольно изящную ветку вместо посоха, плюхнулась на землю.
Я подошёл к реке и тихо вынул меч из ножен на поясе. Проследив взглядом за тенью в воде, я лёгким движением запястья вонзил клинок в глубь течения и вытащил рыбину размером с предплечье.
— ...Использовать для такого меч — это вообще нормально?
— Есть будете или нет?
Что рыба, что человек — какая разница.
Собрав сухих веток, я развёл костёр, счистил чешую, выпотрошил рыбу и поджарил её.
— Кости выбирайте аккуратнее. Если застрянет в горле, в этой глуши придётся сколачивать гроб.
— Чтобы я! Умерла от какой-то кости?! Быть такого не может!
С этим возгласом святая дева откусила огромный кусок, но не прошло и минуты, как она закашлялась и принялась колотить себя в грудь.
Прокашлявшись, она доела рыбу и как ни в чём не бывало положила деревянный прут на землю, после чего тихо произнесла:
— А можно поймать ещё одну?
— Всё ещё голодны?
— Конечно, я же ещё расту! Скорее поймайте ещё!
Когда я повернулся к реке, святая дева подбежала и легонько ухватилась за мой рукав:
— Ах да, принесите её живой!
Услышав это, я не стал расспрашивать и просто пронзил следующую рыбу клинком не через голову, а сквозь туловище, вытащив её на берег.
Когда я вернулся с трепыхающейся рыбой, святая дева, видимо, от скуки игравшая в камешки, уже успела выложить вокруг костра круглый вал и воздвигнуть аккуратную маленькую башенку из камней.
Едва я подошёл, она с неожиданно спокойным, не вяжущимся с её обычным поведением выражением лица приняла рыбу. А затем, даже не почистив, бросила живую, бьющуюся рыбину прямо в алое пламя.
Пока рыба корчилась и сгорала в огне, дева смиренно опустилась на колени и сложила ладони перед собой. С её губ полились странные, непонятные слова.
Вскоре рыба в огне жутко истлела и рассыпалась в прах, превратившись в гнилой пепел.
Закончив молитву, святая дева отряхнула подол юбки и легко поднялась, будто ничего необычного не произошло.
— Ну что, идём?
— О чём вы молились?
На это она лишь застенчиво улыбнулась:
— Я не столько молилась... сколько сделала так, чтобы должное свершилось.
Мне было нечего на это ответить, поэтому я просто молча зашагал дальше.
◆ ◆ ◆
В один из дней небо заволокло свинцовыми тучами, и хлынул ледяной ливень.
Мы поспешили укрыться в узкой пещере у самой кромки воды. Было бы славно, если бы оттуда вылез какой-нибудь медведь — заодно подкрепились бы, — но грот оказался совершенно пуст.
Святая дева дрожала всем телом, кутаясь в насквозь промокшие одежды. Ткань облепила её тело, создавая двусмысленное зрелище, однако стоило ей открыть рот, как всё наваждение мигом улетучилось.
— Х-холодно... Брат мой. Д-даже если я вела себя немного дерзко, небеса вряд ли одобрят, если вы решите проучить меня таким образом...
— Сидите смирно.
Я подумал было сначала снять с неё одежду, но вместо этого собрал сухие ветки с шишками и развёл небольшой костёр. Пламя заплясало по каменным стенам.
Святая дева подсела к самому огню, грея озябшие руки. Несмотря на вид мокрой курицы, её глаза в отблесках костра оставались безмятежными.
— Хм... А в этом что-то есть.
— А ещё недавно жаловались, что спать на земле — это святотатство.
Она ничего не ответила, лишь хихикнула.
— Кстати, когда дождь утихнет, вы не могли бы снова поймать для меня кое-кого живого?
— Опять?
— Это вы выбрали такую дорогу! Имейте снисхождение к моим маленьким капризам!
Тяжело вздохнув, я вышел из пещеры.
Прочесав подножие горы под дождём, я вернулся с оленем, которому лишь слегка рассёк ногу, и змеёй, извивавшейся в расщелине скалы.
Стоило мне опустить на землю обессиленного от погони оленя, как святая дева подошла и медленно потащила его за собой.
— М-м...
Она заволокла его прямо в костёр, и олень, заживо сгорая в огне, издал душераздирающий крик.
Обычно от туши такого крупного зверя пламя должно было бы погаснуть, но этот огонь, словно ненасытная пасть, лишь разгорался всё яростнее.
Языки пламени касались её платья и тела, но к ней огонь даже не притрагивался. Святая дева не обращала на это внимания, нараспев читая молитву на неведомом языке.
Как только эхо молитвы затихло под сводами пещеры, олень в мгновение ока обратился в серый пепел.
Святая дева отерла пот со лба и потянулась, разминая затёкшие плечи.
— А вы, я смотрю, ничуть не удивлены и совсем не боитесь.
— А есть чего бояться?
— Небеса говорили, что в глазах людей цзянху это выглядит довольно зловеще.
В этом мире люди, едва освоив пару приёмов с мечом, раскалывают горы и летают по воздуху. Чему тут удивляться?
Хотя, конечно, узколобые праведники наверняка завопили бы о скверне со злом и сразу выхватили мечи.
— Зловеще — не то слово, — бросил я, протягивая ей извивающуюся змею.
Вздрогнув от испуга, дева всё же схватила гадину и вместе с собственной рукой сунула её прямо в огонь, вновь затянув молитву.
Её белая ладонь, погружённая в бушующее пламя, оставалась совершенно невредимой.
Вскоре и змея рассыпалась прахом, исчезнув без следа.
◆ ◆ ◆
Так, чередуя охоту на лесное зверьё с ночлегом под открытым небом, мы поднимались вверх по реке.
Когда истощённые силы сменились привычкой, в конце водного пути перед нами выросла исполинская горная цепь, словно навалившись на весь горизонт.
Вздымающиеся сквозь облака утесы и вершины, покрытые белым снегом.
Это была гора Куньлунь.
Окинув взглядом склон, я заметил небольшое селение, а вдали смутно виднелись павильоны главного поместья школы Куньлунь.
Святая дева радостно запрыгала от восторга при мысли о том, что наконец-то сможет переночевать в нормальном здании.
Однако, глядя на деревню у подножия, я ощутил странную, режущую глаз пустоту — там было слишком мало людей.
Школа Куньлунь, как и Тянь-Шань, находилась в глухом горном углу, и большинство местных жителей так или иначе владели боевыми искусствами. Однако людей с мечами видно не было, а на улицах стояла жуткая тишина.
Немногие прохожие — нездорового вида крестьяне да торговцы, готовившие паровые пирожки, — выглядели измождёнными. Словно поселение недавно пережило вражеский набег.
Я подошёл к сидевшему у дороги торговцу с пароваркой и, протянув монету, попросил:
— Два пирожка с мясом, пожалуйста.
Мужчина вместо ответа бросил взгляд мне за спину. святая дева во все глаза смотрела на пирожки, пуская слюнки.
Торговец опустил глаза и достал из пароварки два пирожка.
— Приезжие?
— Да.
— Наверное, по делу в школу Куньлунь?
— Верно.
— Тогда возвращайтесь.
— Что-то стряслось?
Торговец долго молчал, прежде чем разомкнуть потрескавшиеся губы:
— В школе Куньлунь разразилась жуткая хворь. Люди заживо сгнивают и умирают всего за день... Там сейчас сущий ад.
Приняв пирожки, я оглянулся на святую деву.
Она, казалось, ничего не слышала и лишь глуповато улыбалась, не сводя глаз с горячего угощения.