Ветер на Ярославском шоссе не дул. Он резал.
Он приходил с северо-востока, гнал перед собой колючую снежную крупу, забивался в любую щель. Под воротник, в рукав, за шиворот. Там он таял, превращаясь в ледяную воду, которая тут же снова замерзала. Последние два года слоями одевались не только люди, но и весь окружающий мир: ржавчина под снегом, снег под коркой льда, лёд под новым снегом.
Мёртвая пробка тянулась вдоль шоссе, насколько хватало глаз. Хватало недалеко, метров на тридцать, потому что дальше метель съедала всё в белую муть. Легковушки и фуры стояли так, как их застало то утро: развёрнутые поперёк, вклинившиеся друг в друга. Некоторые обгорели до чёрных скелетов, другие превратились в занесённые снегом сугробы неправильной формы, в которых угадывались капоты и крыши. Ближе к обочине снега намело так много, что одна из машин стала идеально гладким белым холмом, и от этой обманчивой чистоты было почему-то страшнее всего.
— Катя, шевелись, — бросил через плечо Марк, не оборачиваясь.
Голос у него был сорванный, простуженный. Злость в нём предназначалась не столько ей, сколько холоду, ветру и двум прошедшим годам, которые не спрашивали, хочет ли Марк быть их лидером. Монтировка, засунутая за пояс, стучала о бедро в такт шагам. Тяжёлая, надёжная и единственная вещь, в которой он был уверен до конца.
Катя молчала. У неё давно кончились слова для холода, остался только процесс: шаг, ещё шаг, следить, чтобы ноги не разъезжались на льду под снегом. Пальцев в тонких перчатках она не чувствовала уже с полудня, и это пугало её больше, чем сама метель. Тело переставало быть её телом, превращалось в чужую, неуправляемую конструкцию, которую нужно было тащить вперёд усилием воли.
Денис держался чуть позади, то и дело оглядываясь на ряды мёртвых машин. Не потому что там что-то было, а потому что могло быть. Два года научили его простой истине: страшное не приходит оттуда, откуда ждёшь.
Седой шёл последним. Он никогда не шёл первым и никогда в середине. Заточка, обмотанная изолентой на рукояти, пряталась в рукаве, а не в ножнах. Так быстрее. Он ни с кем не разговаривал уже часа три, и молчание было его естественным состоянием, как дыхание.
Из метели проступила громада. Сначала просто более плотная тьма на фоне серого неба, потом угловатые контуры, а затем и искорёженные, наполовину заметённые снегом буквы над входом. Когда-то они светились красным. Сейчас в них не осталось ничего, кроме ржавого металла.
Л Е Н Т А
— Туда, — Марк махнул монтировкой в сторону тёмного провала, где раньше были автоматические двери, а теперь зияла выбитая, обледеневшая дыра. — Хоть от ветра встанем.
Никто не спорил.
Внутри было тихо. Так тихо, как не бывает на улице.
На улице тишина живая: в ней воет ветер, скрипит лёд, шуршит снег. Здесь тишина оказалась мёртвой, плотной, будто сам воздух загустел за два года без движения. Шаги отдавались гулким эхом под высоким потолком, и от этого эха хотелось идти на цыпочках. Разум понимал всю бесполезность такого жеста, потому что здесь и так было слышно каждого.
Денис включил фонарь первым. Узкий жёлтый луч выхватил из темноты ряды сгнивших стеллажей, обвалившиеся полки, россыпи консервных банок на полу, покрытые ровным слоем пыли и инея. Пахло химией для полов, приторным и застарелым запахом, въевшимся в бетон намертво. Поверх него тянуло чем-то кислым, гнилостным. Тем самым особым запахом двухлетнего запустения, который ни с чем не спутаешь.
— Стекло, — тихо сказала Катя, глядя под ноги.
Осколки витрины хрустели под подошвами, мелкие и острые, вперемешку со льдом. Звук этот, тонкий стеклянный хруст, казался неприлично громким в мёртвой тишине.
Марк повёл фонарём по рядам.
— Разделяться не будем, — сказал он тихо, почти шёпотом, хотя ещё пять минут назад орал на Катю посреди открытого шоссе. Внутри инстинкт говорил другое: здесь голос выдаёт. — Идём вместе, ищем консервы, тряпки, что угодно горючее. Быстро.
Седой кивнул один раз и двинулся вдоль стеллажа, ведя лучом своего фонаря низко над полом. Туда, где могли быть тени, не отбрасывающие собственных теней.
Они прошли мимо кассовых линий. Застывшие ленты транспортёров, брошенные тележки, в одной из которых так и лежали, вмёрзшие в иней, детские подгузники и бутылка растительного масла. Кто-то не успел донести покупки до машины. Или до убежища. Или вообще куда-либо.
Именно тогда Денис остановился.
— Стоп, — выдохнул он одними губами, и рука, державшая фонарь, задрожала так, что жёлтый луч запрыгал по полу.
Между стеллажами, в проходе с бытовой химией, стояло оно.
Мёрзлый.
Он стоял неестественно прямо. Так не стоит ни спящий, ни уставший человек. Голова была чуть наклонена набок, будто он застыл на середине движения, услышав что-то и так и не закончив поворот. Одежда на нём задубела коркой льда и старой засохшей крови, превратившись в подобие панциря. Кожа на открытых участках, кистях рук и части шеи, имела нездоровый, сизовато-серый цвет, местами тронутый инеем. Казалось, под кожей замёрзла сама плоть. Пальцы скрючились, застыв в том положении, в котором их застал последний холод. Не сжатые в кулак и не расслабленные, а в каком-то среднем, судорожном изгибе, неестественном для живой руки.
Оно не дышало. По крайней мере, никто не увидел пара изо рта. Оно просто стояло и ждало.
Катя вспомнила: она читала об этом ещё до катастрофы, или, может, кто-то рассказывал в первые месяцы после. В тепле они впадают в оцепенение, засыпают на манер насекомых. Зимой же стоять вот так неподвижно для них противоестественно. Значит, это не сон, а что-то другое. Ожидание. Или то состояние, в которое они впадают между приступами голода, что-то вроде выключенного автомата, ждущего сигнала включиться.
Марк поднял руку, давая сигнал «стоп», и медленно, очень медленно повёл группу в обход через соседний ряд. Он держался на расстоянии добрых пяти метров. Стекло под ногами он старался обходить, но один осколок всё же хрустнул под ботинком Дениса. Тихо, почти неслышно. Все четверо замерли на добрых десять секунд, глядя на неподвижную фигуру между стеллажами.
Она не шелохнулась.
Они прошли мимо, не издав больше ни звука, и только оказавшись в следующем ряду, Катя позволила себе выдохнуть. Облачко пара сорвалось с губ и растворилось в темноте, как будто и его боялись заметить.
Звук пришёл оттуда, где раньше был отдел электроники.
Сначала едва уловимое потрескивание, ритмичное, металлическое, будто кто-то методично сжимал и разжимал плоскогубцы. Потом короткий, сухой электрический треск, и следом слабый голубоватый отблеск скользнул по потолку и погас.
Все четверо остановились разом.
— Это не Мёрзлый, — прошептал Денис почти беззвучно.
— Гениально, блять, — так же тихо огрызнулся Марк, но монтировку перехватил крепче.
Седой уже двигался вперёд, вдоль стеллажа, бесшумно, как будто стекло под его ногами перестало существовать. Марк догнал его, махнул Кате и Денису следовать за собой и держаться ближе к стене.
Они завернули за угол разгромленного стенда с проводами и удлинителями и увидели свет.
Не тот пляшущий, слабый жёлтый свет их собственных фонарей на батарейках, которые садились уже третий день. Это был ровный, сфокусированный конус настоящего, мощного налобного фонаря, направленного вниз, в открытый распределительный щиток на стене. В этом свете двигались руки.
Уверенные руки в перчатках без пальцев, огрубевшие, со следами старых порезов и ожогов, аккуратно зачищали изоляцию с медного провода. Движение точное, экономное, без единого лишнего жеста, будто человек делал это тысячу раз и не задумывался больше ни о чём вокруг. Рядом на раскрытой тряпичной подстилке лежали инструменты, разложенные в строгом порядке: пассатижи, изолента, моток проводов и что-то похожее на самодельный тестер напряжения, собранный из деталей нескольких разных приборов. Пахло здесь не гнилью и не пылью. Пахло оружейным маслом, металлом и, что было совсем уж странно и оттого особенно тревожно, жареным мясом. Едва уловимо, но безошибочно.
Человек, склонившийся над щитком, был крупным. Не грузным, а именно широким в плечах, той плотной, ладной комплекции, которая говорит о постоянной физической работе, а не о случайной силе. Хорошая тактическая парка, потрёпанная, но целая, аккуратно залатанная в двух местах. Высокие берцы, туго зашнурованные. Ничего лишнего, ничего случайного в экипировке, каждая вещь на своём месте, как инструменты на его подстилке.
А шетина у него была седой и густой, в свете собственного фонаря, отражённом от металла щитка, она казалась совсем белой, будто мужчина был глубоким стариком.
Марк оценил ситуацию за долю секунды. Это была привычка, выработанная двумя годами: свет, инструмент, запах еды. У этого человека было то, чего не было у них. Тепло. Возможно, еда. Возможно, укрытие.
— Эй, — окликнул он, стараясь, чтобы голос звучал жёстко, а не отчаянно. Вышло нечто среднее. — Дед. Обернись медленно.
Руки в перчатках без пальцев остановились. Не дёрнулись, не замерли в испуге, а просто закончили начатое движение, аккуратно отложили пассатижи на тряпку, ровно, параллельно другому инструменту.
И только после этого человек обернулся.
Марк направил на него фонарь и монтировку одновременно. Этот жест должен был выглядеть угрожающе, но лицо, показавшееся в свете, не отреагировало ни одним мускулом. Глаза, усталые, но совершенно ясные, были лишены и тени того загнанного, звериного страха, который Марк видел в зеркале каждый раз, когда у него получалось найти зеркало. Взгляд скользнул по Марку, по монтировке, по Седому с его спрятанной в рукаве заточкой, по Денису, по Кате. Короткая, спокойная опись обстановки, будто оценка не угрозы, а всего лишь очередной задачи.
— Четверо, — произнёс мужчина ровным, негромким голосом. Не вопрос, а констатация факта. — И один из вас уже минуту как решает, стоит ли доставать заточку из рукава.
Седой не шелохнулся, но что-то в его лице едва заметно изменилось. Узнавание того, что его раскрыли.
— Слушай сюда, — Марк шагнул ближе, повышая голос и компенсируя тем самым что-то, чего он сам себе не признавал. — У тебя тут явно есть жратва, тепло, может, и оружие. Нам просто нужно погреться. Отдай, что есть лишнего, и мы уйдём. По-хорошему.
Мужчина посмотрел на него ещё секунду. Не со страхом, не со злостью, а с чем-то, больше всего похожим на лёгкую, почти профессиональную усталость. Так смотрят на неопытного новичка, который слишком громко топает по тонкому льду.
— По-хорошему, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Опусти монтировку. Не потому что я прошу. Потому что если ты сделаешь ей хоть одно резкое движение, я сломаю тебе руку раньше, чем ты успеешь понять, что происходит. А потом мне придётся тащить твоё тело наружу, скармливать Мёрзлым, и это лишняя работа, которую я делать не хочу.
Тон был совершенно будничным, словно он говорил о починке проводки.
Марк замер. Монтировка в его руке вдруг показалась ему смешной, лёгкой, ненастоящей.
Катя за его спиной вдруг почувствовала не страх, а нечто похожее на облегчение. Впервые за долгое время. От этого человека не веяло безумием, каким веяло от половины выживших, встреченных ею за два года. От него веяло контролем. А контроль, даже чужой, даже потенциально опасный, был роскошью, которую она забыла, как выглядит.
— Мы не хотим драки, — сказала она хрипло, шагнув чуть вперёд, мимо плеча Марка. — Мы просто замёрзли. Второй день без еды. Пусти нас погреться, и всё. Мы уйдём утром.
Мужчина перевёл взгляд на неё. Что-то в его лице смягчилось, едва заметно, на долю секунды. Будто он увидел не угрозу, а просто человека на грани.
Он молчал ещё несколько секунд, взвешивая. Потом наклонился, аккуратно собрал инструменты с тряпки в подсумок на поясе, каждый на своё место, без спешки, и поднялся во весь рост. Только сейчас стало видно, насколько он крупный, на голову выше Марка.
— У меня укрытие рядом, — сказал он. — Тепло, свет, кое-какая еда. Я отведу вас. Но на моих условиях.
— Каких? — быстро спросил Марк, уже забыв про монтировку в опущенной руке.
— Дистанция пять шагов. Всегда. Руки на виду, у всех, всё время. Первый, кто нарушит любое из двух, останется здесь. — Мужчина обвёл коротким взглядом тёмные ряды стеллажей вокруг. — А здесь, как вы уже знаете, не пусто.
Денис нервно сглотнул. Седой едва заметно склонил голову. Не в знак согласия, а просто фиксируя условия, как фиксируют позиции на карте перед боем.
— Договорились, — сказал Марк.
Мужчина забросил на плечо потёртый рюкзак, поправил налобный фонарь и, не оглядываясь больше, двинулся к выходу из отдела электроники. Туда, откуда сквозь выбитые двери магазина уже сочился серый, воющий свет метели.
Они вышли обратно в белую круговерть шоссе, и ветер снова ударил в лицо, будто ждал их всё это время у порога. Впереди ровным, тяжёлым шагом шёл человек с седой бородой. Широкая спина в потрёпанной парке ни разу не обернулась проверить, идут ли за ним. В этой уверенности было что-то, от чего Кате хотелось просто идти следом и ни о чём больше не думать.
Марк держался в паре шагов позади, ровно на той дистанции, что была назначена. Шагая, он скосил глаза на Седого.
Тот шёл рядом, чуть склонив голову, и в свете снежной круговерти его взгляд, брошенный в ответ Марку, был красноречивее любых слов.
У него база. Тепло. Еда. Оружие, наверное.
И он один.
Марк едва заметно кивнул, почти незаметное движение подбородком. Седой ответил тем же.
Договорённость была заключена без единого произнесённого слова, там же, посреди метели, за спиной идущего впереди человека, который назвал себя условиями, а не именем.
°Всем привет! Это первый раз когда я действительно пошел на поводу своих желаний и выложил то что так хотел, я надеюсь тот кто читает, тебе понравится или не понравится, ну и скажите какие тут ошибки... Мне пришлось переделывать эту главу множество раз так как мне каждый раз казалось не то¯\_(ツ)_/¯
У меня уже стоит черновик на 10 глав, думаю пока буду выкладывать по одной главе раз в три дня) всем спасибо за чтение!°