Фишка была холодной и скользкой, как мокрая кость. Я зажал её в кулаке, глядя на мигающий экран автомата. «ВСТАВЬТЕ ФИШКУ! ИСПЫТАЙТЕ УДАЧУ!» — прыгали разноцветные буквы. Я не хотел удачи. Я хотел понять. Но выбора не было. Позади давили стены, впереди — только эта машинка.
Я протянул руку. Щель для фишек была липкой и тёплой, как рана. Из нее шел пар, жар. Фишка провалилась внутрь с тихим булькающим звуком.
Автомат не заиграл. Он замолчал.
А потом со скрежетем шестерней он раскрылся.
Экран треснул по центру, и из трещины хлынул смрадный, тёплый воздух. Трещина разошлась, превратившись в чёрный овал, обрамленный осколками стекла и торчащими, дрожащими светодиодами — словно сломанные зубы. Из глубины потянулись тонкие, жилистые щупальца-провода. Они не схватили меня. Они обняли.
Холодная сталь обвилась вокруг талии, плеч, лодыжек. Я не успел крикнуть. Рывок — и меня потащило внутрь.
Не падение. Заглатывание.
Тёмный, узкий туннель. Стенки пульсировали и были липкими, как слизистая горла. Мимо проносились пучки проводов — как нервы, как вены. Воздух гудел низким, влажным гулом, в котором угадывались приглушённые крики, звон монет, истерический смех. Я летел вниз по этой пищеводной трубе, ударяясь о мягкие, податливые выступы. В глазах темнело от перегрузки.
Я рухнул на что-то мягкое и упругое. Откашлялся. Во рту стоял вкус озона, старого масла и чего-то сладковато-гнилого. В ушах звенело.
[ВХОД В ОСНОВНОЙ КОНТУР: CADUTA VITA]
Я поднял голову.
Я был не в комнате. Я был на улице. Но какой улице?
Низкий, всего в нескольких метрах над головой, потолок был похож на запёкшуюся чёрную смолу, в которую были вмурованы мигающие, перегоревшие неоновые трубки. Они мерцали неровно, будто в агонии.
«Улицы» были узкими щелями между огромными, дышащими корпусами. Это были не здания. Это были автоматы — гигантские, в несколько этажей, покрытые чешуйками отслоившейся краски и ржавыми потеками. Сквозь грязные стеклянные панели виднелось мелькание символов, а внутри что-то булькало и переливалось, как желудочный сок.
Воздух висел тяжёлым, влажным одеялом. Пахло зверинцем. Резким потом, мочой, перегаром, кровью и подгоревшей изоляцией. И ещё — сладкими, удушающими духами, которые не перебивали, а лишь замешивались в эту вонь, делая её невыносимой.
И они ходили тут.
Фигуры. Силуэты людей, но... неправильные. Искажённые. Я присмотрелся, и сердце ушло в пятки.
Чуть дальше, опираясь на трость из сломанного кия, ковыляло существо с длинным, костлявым лицом барсука, одетое в лоснящийся, застиранный смокинг. Его пальцы, перебирающие что-то в кармане, были слишком длинными, заканчивались жёлтыми когтями. Он что-то бормотал себе под нос, и с каждым словом из его рта вырывалось маленькое облачко сизой пыли.
Рядом с одним из пульсирующих автоматов стояла женщина. Нет, не женщина. У неё было тело в блёстках, но вместо головы — маленькая, сморщенная голова павлина с полуоблезлым хвостом, бессильно волочившимся по грязному полу. Она ловила своё отражение в стекле и плакала густыми, маслянистыми слезами.
У самого основания «улицы» копошилась стая. Маленькие, сутулые фигурки в рваных платьицах и костюмчиках. Крысы. С острыми мордочками, блестящими чёрными глазками-бусинками и цепкими, быстрыми лапками. Они рылись в мусоре, шныряли между ног более крупных существ, хватая то, что падало — блестящие обломки, капли жидкости, крошки. Иногда одна из них взвизгивала, и её утаскивали в тень. Хруст, чавканье — и тишина.
Я замер, прижимаясь к стене-автомату. Его поверхность была тёплой и слегка влажной. Я чувствовал, как под кожей что-то перекатывается.
Мой рассудок был на отметке 53%. Цифра горела в углу зрения, но теперь я чувствовал её иначе. Не число. Натянутая струна. И мир был натянут вместе с ней. Тени лежали слишком густо, будто вырезанные из чёрного бархата. Звуки — скрежет, гул, редкие хриплые выкрики — доносились как будто через толщу воды. И было тихо. Слишком тихо для такого места. Эта тишина давила на барабанные перепонки.
Я должен был двигаться. LUDUS DOMUS показывал пульсирующую стрелку, ведущую вглубь этого кошмара, и метку:
[СЕРДЦЕВИНА]
Я сделал шаг. И ещё один. Крысы проигнорировали меня. Барсук в смокинге, проходя мимо, на секунду остановил на мне свои пустые, стеклянные глаза, что-то хмыкнул и поплёлся дальше. Я был никем. Грязным ребёнком в больничной робе.
Щель между автоматами вывела меня в более широкое пространство — зал. Но это был не игровой зал. Это было поле.
Пол здесь был устлан грязным, ворсистым ковром, пропитанным чем-то липким. На нём стояли низкие столики. За ними сидели существа. Более крупные, более оформленные. Кабан с седой щетиной и в цилиндре, сосредоточенно разглядывавший кости в своей жирной лапе. Лиса в потёртом платье, хищно щурившаяся на соседа. Игра шла тихо, почти беззвучно. Лишь поскрипывание стульев, щелканье костяшек, тяжёлое дыхание.
Я попытался проскользнуть вдоль стены, к арке на противоположной стороне. Моя цель была там.
Длинная, костлявая тень упала на меня.
Я поднял голову. Надо мной стояло существо. Высокое, тощее, в потрёпанном фраке дилера. Но его шея была длинной и гибкой, как у цапли, а на конце её болталась маленькая, лысая голова с огромными, влажными глазами и безгубым ртом-щелью.
— Новый клиент, — проскрипел он. Голос был похож на звук ржавых петель. — Без ставки не пройти. Минимальная ставка… твой страх. Садись, садись поиграем.
Его длинная, холодная рука с тонкими, цепкими пальцами обхватила моё плечо. Я попытался вырваться, но сила была нечеловеческой. Меня потащили к одному из столов. За ним сидел барсук в смокинге. Тот самый. Он ухмыльнулся, обнажив мелкие, острые зубки.
Меня усадили на табурет. Передо мной на столе стояли три потрёпанные, медные чашки.
— Правила просты, — прошипела Цапля. Её палец, похожий на сустав насекомого, ткнул в чашки. — Один из них живой. Два — пусты. Угадай, где жизнь. Выиграешь — пройдёшь. Проиграешь… заплатишь страх.
Барсук наблюдал, его глаза блестели азартом. Я смотрел на чашки. Они были абсолютно одинаковыми. Я не знал, что делать. Я не мог думать. Паника, холодная и липкая, поднималась по горлу.
— Игра началась, — сказала Цапля.
И чашки начали двигаться. Быстро, ловко, со стуком по дереву. Руки Цапли мелькали, как у марионетки. Я не успевал следить. Я только видел мелькание меди и слышал стук своего сердца.
Они остановились.
Три чашки. Рядом. Одинаковые.
— Выбирай, — сказал барсук, и его голос был полон сладкого ожидания.
Я не знал. Я закрыл глаза на секунду. И почувствовал.
Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Из-под средней чашки исходила слабая, дрожащая вибрация. Не жизнь. Боль. Крошечная, сконцентрированная точка страдания.
Мой рассудок дрогнул.
🧠|█████ | 52%.
Я ткнул пальцем в среднюю чашку.
Цапля замерла. Барсук перестал улыбаться. Затем Цапля медленно приподняла чашку.
Под ней не было ничего. Только мокрое пятно на столе и крошечная, сморщенная, ещё дёргающаяся гусеница. Она извивалась секунду и затихла.
— О-хо-хо, — протянул барсук. — Какая жалость. Почти.
Цапля опустила чашку обратно. Её холодный палец коснулся моего виска. А затем, через секунду прошел насквозь. Холодно... Больно... Резко... Шея напряглась в болезненном спазме. Крик пытался вырваться из горла, но не находил выхода.
И я почувствовал, как что-то вытягивают. С тихим хлюпающим хрустом, словно мышцы отрываются от костей. Не через кожу. Изнутри. Из тёмного уголка в глубине черепа, где жил страх перед темнотой чулана. Той самой, абсолютной, где не видно собственных рук. Это ощущение вырывания, пустоты, будто выковыряли занозу, которую ты уже сроднился с болью.
[СТАВКА ПРИНЯТА: СТРАХ ТЕМНОТЫ. ЕДИНИЦА ИЗЪЯТА]
[РАССУДОК: 49%]
Я сглотнул ком в горле. На пальце Цапли дрожал чёрный, пульсирующий комок — сгусток чего-то тёмного и холодного. Моё. Она с наслаждением поднесла его к безгубому рту и проглотила с тихим, мокрым звуком. В животе было пусто и холодно, будто вырезали кусок меня. Я больше не боялся темноты. Совсем. Это было... странно. Как будто вынули целый цвет из палитры мира.
Цапля отступила, облизывая длинный палец. Барсук, разочарованно хмыкнув, отвёл взгляд. На краю стола лежал небольшой, желтоватый предмет — похожий на обточенный клык или кость.
— Проходи, — буркнула Цапля. — Пока удача не отвернулась окончательно.
Я схватил кость. Она была тёплой. Подбежал к арке — там была решётка. Я вставил кость в подобие замочной скважины. Скрежет — и решётка ушла в стену.
Я шагнул в следующий коридор, оглянувшись. Цапля и барсук уже не смотрели на меня. Они смотрели на стол. Там, на моём пустом месте, сидела полупрозрачная фигурка мальчика. Моих лет. Он дрожал и смотрел в пустоту. А из тени под столом выползали длинные, тощие руки и медленно тянулись к нему. Никто, кроме меня, этого не видел. Видение длилось мгновение, потом рассыпалось.
Мир после потери страха стал... чётче. И оттого страшнее. Тени теперь не просто лежали — они шевелились на краю зрения. Когда я смотрел прямо, всё было нормально. Стоило перевести взгляд — изгиб тени дёргался, будто пытался принять форму. Шёпот, которого раньше не было, проносился по коридору: ...закрой глаза... закрой глаза... Повсюду, на стенах, в тенях, мне мерещились глаза. Разные. Слезящиеся, пустые, голодные. Они смотрели на меня
Коридор был другим. Здесь не было столов. Здесь, плотно друг к другу, стояли автоматы. Настоящие, в человеческий рост, но они были живыми. Их корпуса дышали, расширяясь и сжимаясь. Сквозь грязные экраны мерцали не символы фруктов, а искажённые лица, рты, открытые в беззвучном крике. Они шептали.
— Играй... играй со мной...
— Вставь фишку... вставь душу...
— Проиграешь... останешься здесь...
Я прижался к стене, стараясь идти посередине, подальше от этих протянутых, липких ручек и щелей для монет, которые выглядели теперь как растянутые, беззубые рты.
Я был на середине коридора, когда пол подо мной вздрогнул.
Я посмотрел вниз. Ковровое покрытие было не тканью. Оно было похоже на сплетение жил, на мышечную ткань. И сейчас оно сдвинулось, поползло, увлекая меня в сторону к одному особенно крупному, пульсирующему синему автомату.
Я пытался упереться, но ноги скользили по влажной поверхности. Из щелей по бокам автомата выстрелили тонкие, гибкие щупальца-провода. Они обвили мои ноги, руки, талию с неожиданной силой и потянули к экрану. Вернее, к той самой щели-рту под ним.
— Нет! — вырвалось у меня. Я извивался, но провода впивались в кожу, холодные и цепкие. Меня прижали к лицевой панели. Запотевшее стекло было в сантиметре от моего носа. Внутри, в полутьме, плавало что-то большое, бесформенное.
Щель для монет раскрылась шире, из неё пахнуло затхлым, сладким воздухом. Меня тащили прямо в неё.
Паника выжгла все мысли. Я не видел кнопок, рычагов. Я видел только эту чёрную дыру, которая должна была меня поглотить. Инстинкт кричал громче разума.
Я из последних сил дёрнул головой вперёд и ударился лбом о стекло экрана.
Треснуло. Не стекло. Звук. Резкий, высокий визг, как от неисправного динамика. Автомат вздрогнул всем корпусом. Щупальца на миг ослабли.
Я рванул на себя, рванул так, что почувствовал, как ткань моей больничной рубашки рвётся, а кожа на руках обдирается до крови. Высвободил одну руку. Не думая, я вцепился пальцами в ближайший пучок проводов, торчащих из панели, и дёрнул изо всех сил.
Искры. Короткое, яростное шипение. Автомат издал звук, похожий на булькающий стон. Щупальца отвалились, безжизненно повиснув. Меня отбросило на пол.
Я лежал, тяжело дыша. На рукаве была дыра, и под ней — красные, воспалённые полосы. Но хуже было другое. Ощущение, будто из груди вынули маленький, тёплый камушек. То, что заставляло бежать, когда было страшно. То, что шептало: «может быть, выберешься».
[...ИЗЪЯТО: НАДЕЖДА. ФРАГМЕНТ]
[РАССУДОК: 47%]
Я поднялся. Автомат передо мной затих, его экран погас. Но другие... другие оживились. Их шепот превратился в гул, потом в ропот, потом в яростный, нечленораздельный рой голосов, сливавшийся в одно слово: «СТАВКА... СТАВКА... СТАВКА...»
Свет в коридоре затрепетал. И в этом мерцающем свете я увидел их. Не галлюцинации на секунду. Отпечатки. На стекле каждого автомата, к которому я теперь присматривался, проступали силуэты. Люди. Взрослые, дети. Они были внутри, прижаты лицами к стеклу, их рты были открыты в крике, руки раскинуты. Они были частью машины. Топливом. И я видел, как щупальца вползали в один из автоматов и вытаскивали оттуда бесформенный, дрожащий комок света, засасывая его в щель.
Мир после потери надежды стал... тяжёлым. Каждый шаг давался с усилием. Зачем бежать? Зачем бороться? Голос в голове... А чей он? Мой? Чужой? тихо нашептывал: «Остановись. Отдохни. Всё равно конец один.» Я заставлял себя двигаться. Автоматы, видя, что я не подхожу, постепенно стихали, но их «взгляды» — горящие точки светодиодов — провожали меня до конца коридора.
Коридор вывел на открытую площадку — арену. Здесь не было крыши. Высоко над головой клубились чёрные, маслянистые «облака» из дыма и пара. В центре площадки стояло Оно.
Рулетка. Но не колесо с числами. Это был огромный, до потолка, барабан из сплетённых, обнажённых тел.
Они были срощены, их конечности образовывали спицы, лица, искажённые мукой, смотрели наружу. В ячейках, куда должен падать шарик, зияли раскрытые рты. Всё это медленно, с скрипом плоти о плоть, вращалось.
Вокруг, на трибунах из сколоченных ящиков и боёв, сидели зрители. Более дикие, более голодные. Гиены в рваных мундирах, шакалы с горящими глазами. Они что-то горланили, выкрикивали, бросали в центр площадки какие-то мелкие, блестящие предметы.
Я попытался проскользнуть по самому краю, к выходной арке на другой стороне. Не успел сделать и трёх шагов, как сзади на меня набросились.
Не церемонясь. Двое существ, похожих на тощих, облезлых гиен в промасленных комбинезонах, схватили меня под руки. Их лапы были жёсткими, с толстыми когтями, впивающимися в тело. От них пахло падалью и бензином.
— Живая ставка! — прохрипел один прямо в моё ухо. На его морде красовалась безумная гримаса радости, голода и чего-то неизвестного мне ранее. — Маленький! бледненький! Интересно, что внутри?
Меня потащили к центру арены, к массивному каменному столу напротив колеса из тел. Зрители взревели от восторга. Меня швырнули на стол, и пока я пытался встать, холодные металлические браслеты щёлкнули вокруг моих запястий и лодыжек, приковывая к каменной поверхности. Я лежал, беспомощный, глядя в тёмное, дымное небо.
К столу подошла фигура. Высокая, прямая, в безупречном чёрном костюме, с головой... головой грифа. Клюв был длинным, загнутым, глаза — маленькими, чёрными, бездонными.
— Ставка принята, — произнёс Гриф. Его голос был сухим, безэмоциональным, как скрип пергамента. — Игрок: неопознанный юнит. Ставка: телесная целостность против... психической устойчивости. Колесо решит.
Он повернулся к уродливому барабану из тел и махнул длинной, костлявой рукой.
Колесо дрогнуло и начало раскручиваться. Сначала медленно, со страшным скрипом суставов и рёбер. Потом быстрее. Месиво конечностей и лиц слилось в сплошной, кошмарный водоворот. Рты на спицах открывались и закрывались беззвучно.
Я не мог отвести взгляд. Я был прикован к этому зрелищу. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Колесо замедлялось. Проносились мимо рты, глаза, сплетённые пальцы. Всё медленнее. Медленнее. Один из ртов, широко раскрытый, прополз мимо указателя и замер. Нет. Следующий. Ещё один.
Колесо остановилось.
Стрелка указывала на ячейку. Не на число. На символ, выжженный на коже срощенных тел: ГЛАЗ.
— Ставка определена, — объявил Гриф. — Орган восприятия. Зрение. Временное изъятие. Шестьдесят секунд.
«Что? Нет. Нет-нет-нет...» — внутри моей головы была буря эмоций. Истерика. Но уже было поздно...
Гриф склонился надо мной. Его клюв был в сантиметре от моего лица. Я видел каждую трещинку на роговом покрытии, чувствовал его мёртвое, холодное дыхание.
— Приговор приведён в исполнение, — произнёс он.
И щёлкнул клювом прямо перед моими глазами. А затем... Адская боль в глазах, словно все нервы вырвали.
Мир погас.
Не темнота. Не ночь. Ничего. Абсолютная, всепоглощающая, густая чернота. Я не видел света, теней, бликов. Я не видел ничего. Только чёрный бархат, натянутый на глазные яблоки.
Я закричал. Или попытался. Звук собственного голоса был приглушённым, далёким. Я дернул руками, ногами — браслеты не поддались. Я был слеп, прикован и абсолютно беспомощен.
А вокруг продолжалась жизнь арены. Я не видел, но слышал. И это было в тысячу раз хуже.
Рев зрителей. Скрип колеса, который теперь звучал как скрежет гигантских костей. Глухой стук чего-то тяжёлого о камень. Визг — не животный, почти человеческий — где-то справа, и довольное чавканье. Шаркающие шаги рядом со столом. Дыхание Грифа где-то надо мной.
— Пятьдесят, — произнёс его сухой голос прямо у моего уха.
Я сжался в комок, насколько позволяли оковы. Я пытался вспомнить, как выглядит свет. Солнце. Лампочка. Пламя свечи. Но в этой черноте воспоминания были безжизненными картинками, лишёнными смысла.
— Тридцать.
Где-то очень близко хлюпнуло, и послышался звук, похожий на то, как волокут мокрый мешок по полу.
— Десять. Пять. Три. Два. Один.
Щелчок.
Свет. Резкий, болезненный, но такой прекрасный свет. Он обжёг сетчатку. Я зажмурился, слезы хлынули ручьём. Я снова видел! Дымное небо, очертания трибун, фигуру Грифа, отходящую от стола.
Браслеты с лёгким щелчком расстегнулись.
[СТАВКА ПРИНЯТА: ЗРЕНИЕ (ВРЕМЕННОЕ ИЗЪЯТИЕ). ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ РЕЗОНАНС...]
[РАССУДОК: 42%]
Я сполз со стола на дрожащих ногах. Мир вокруг изменился. Нет, он не стал другим. Он стал... настоящим. Я видел не просто звериные морды на трибунах. Я видел голод в их глазах, скуку, жажду зрелища. Я видел, как один из шакалов облизывался, глядя на меня. Они все смотрели прямо на меня. Раньше я был невидимкой. Теперь я был игроком, который только что проиграл. И проигравший здесь — мясо.
Но хуже было то, что я видел повсюду. На каменном полу арены — полустёртые, бледные, как негатив, отпечатки тел. Они корчились в немой агонии. Из тени под одной из трибун на меня смотрела пара детских глаз, полных ужаса, а потом исчезла. Когда я смотрел на колесо из тел, мне казалось, что одно из лиц — лицо женщины из церкви, Элизабет — поворачивается и смотрит на меня с немым укором.
Мой рассудок трещал по швам. Реальность наслаивалась на кошмар, кошмар проступал сквозь реальность.
Гриф махнул рукой в сторону выходной арки. Проход был свободен. Я побрёл туда, чувствуя на себе тысячи глаз. Шаги мои были ватными. Арка вела в узкий, тёмный проход. В конце его тускло светила одна-единственная лампочка, а под ней — последний автомат.
Он был старым, покрытым толстым слоем пыли и паутины. Над ним висела табличка с кривыми, будто выцарапанными гвоздём, буквами: «ПРОХОДНАЯ СТАВКА. ВЫИГРАЙ — ПРОЙДЁШЬ. ПРОИГРАЕШЬ — ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ. СТАВКА: ПОСЛЕДНЕЕ ЯРКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ.»
За спиной, из арены, донёсся топот. Рык. Они шли. Гиены-слуги. Погоня.
Я был в ловушке. Стена за спиной, проход заблокирован автоматом. Играть? Отдать последнее яркое воспоминание? А оно у меня есть? Есть... Что-то есть... Но что это было? Улыбка матери, которой, кажется, никогда не было? Солнце в окне? Я даже не мог вспомнить ничего по-настоящему яркого. Только боль, страх, темноту. И через мгновение я осознал. А я ведь помню, помню что-то. Детство... Нет, не сейчас.
Паника сдавила горло. Рассудок, и без того низкий, запрыгал: [41%... 40%...]. Мир поплыл. Пыль на автомате зашевелилась, сложившись в узор, похожий на лицо Демона из зеркала. Он ухмылялся.
И тогда я посмотрел на автомат. Не глазами. Тем, что осталось от моего искажённого восприятия.
Автомат не был машиной. Он был голодом. Сгустком жадности и боли.
От него тянулись тонкие, невидимые нити — к стенам, к потолку, вглубь пола. Он был частью системы, насосом, который выкачивал из игроков последнее. А рядом с ним, на полу, лежало то, что от них оставалось. Не один труп. Несколько. Полуразложившиеся, сливающиеся с грязью. Но один был свежее. Мужчина в рваном пиджаке. Его рука была вытянута к автомату.
Видение длилось миг. Но его хватило.
Я не думал. Я действовал.
Я не стал искать фишки. Я бросился к трупу. Его кожа была холодной и склизкой. Я схватил его за запястье. Рука была тяжёлой, безжизненной. Восставшее нутро кричало от отвращения, но страх был сильнее.
Я поволок труп к автомату. За спиной уже слышалось тяжёлое дыхание и когти, цокающие по камню.
Подтащив тело к самой щели для «ставки», я поднял его безвольную руку и засунул её внутрь. Холодные пальцы скрылись в тёмном отверстии.
Автомат вздрогнул.
Он не заиграл победную мелодию. Он захлебнулся. Из динамиков вырвался резкий, громкий звук статики, белого шума. Экран, который должен был замигать игрой, заполонили хаотичные полосы. Весь корпус задрожал. Светодиоды вспыхивали в случайном порядке.
Система ждала «живую ставку» — свежий кусок чьей-то души. Она получила отходы. Переработанный материал. Это было как попытаться накормить огонь пеплом.
В тот момент, когда автомат бился в конвульсиях, моё зрение, обострённое безумием, уловило слабое место. На боковой панели, там, где сходились все те пульсирующие нити-связи, было пятно. Оно не светилось. Оно было тёмным, впалым, будто гнилым яблоком.
Я отшвырнул труп, подбежал и изо всех сил ударил кулаком в это место.
Боль отдалась в костяшках, но я услышал негромкий щелчок. Не механический. Органический. Как лопнувший пузырь.
Боковая панель автомата отъехала на сантиметр, и из-под неё хлынула струя тёплой, маслянистой жидкости, пахнущей озоном и железом. За панелью зияла тесная, тёмная дыра. Не проход. Технический лаз. Забитый клубками проводов, по которым струились разноцветные огоньки.
[АНОМАЛИЯ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ. ОБЪЕКТ [АВТОМАТ-ПРОХОД] НЕ ОПРЕДЕЛИЛ СТАВКУ. ПРОТОКОЛ ЗАВЕРШЁН С ОШИБКОЙ.]
[АКТИВИРОВАН АВАРИЙНЫЙ ПРОТОКОЛ ДОСТУПА... ДОСТУП... ПРЕКРАЩЁН.]
Я не раздумывал. Я нырнул в эту дыру головой вперёд. Провода цеплялись за одежду, обдирали кожу. Я полз, отталкиваясь локтями и коленями в липкой, тёплой жиже. Сзади раздался яростный рык и скрежет когтей по металлу — гиены добрались до автомата, но лаза они не видели или не могли в него втиснуться.
Я полз, казалось, вечность. Вокруг гудело, булькало, мигало. Это были кишки Казино. Его система жизнеобеспечения. И я был в них паразитом.
Наконец, впереди мелькнул слабый свет. Я прополз последние метры и вывалился из отверстия в стене, упав грудью на холодный металлический решётчатый пол.
Я лежал, задыхаясь. Рубашка была изорвана, руки и лицо в ссадинах и странной, липкой смазке. Рассудок показывал [40%] и пульсировал тупой болью в висках. Но я не отдал последнее воспоминание. Я обманул. Я выжил.
Я поднял голову.
Я был на балконе. Небольшой, узкой металлической площадке, огороженной ржавыми перилами.
И передо мной открывалась Сердцевина.
Дыхание перехватило.
Это был колоссальный зал, уходящий в непроглядную тьму вверх и вширь. Он напоминал гигантский, разлагающийся операционный театр или храм порока. Стены были не из камня, а из спрессованных игровых автоматов, слот-машин, рулеточных столов — всё это срослось в единую, пульсирующую массу.
В центре зала, внизу, была арена. Но не для игр. Для трапезы.
На возвышении из сломанных костей и переплавленного пластика стоял трон. И на нём сидело Оно.
Отец-Свинья.
Он был огромен. Гора бледного, отёкшего жира, покрытого синюшными прожилками и гнойными язвами. Его тело занимало пол-арены. Голова — маленькая, почти скрытая складками шеи — была свиной, с крошечными, чёрными, как угольки, глазками и широким, вечно жующим ртом. Изо рта капала слюна, которая шипела, попадая на пол. Он не просто сидел. Он поглощал.
К нему, как муравьи к своей королеве, сновали слуги. Существа, похожие на лысых, тощих гончих на двух ногах. Они тащили «еду»: целые игровые автоматы, которые хрюкающее чудовище проглатывало с хрустом пластика и стекла; мешки, из которых высыпались блестящие фишки — они исчезали в пасти, как конфетти; а иногда — и живых существ. Какого-то плачущего гуманоида в лохмотьях, которого, не переставая жрать, Свинья проглотила одним движением огромного языка.
Вокруг, на меньших аренах, шли свои игры. Там ставки были выше. Там проигравших не съедали сразу — их разрывали на части, превращали в светящиеся шары агонии или вливали в стены, как живой цемент.
Это было сердце Казино. Его двигатель, его божество, его конечная цель. Всё, что я проходил — было лишь предбанником, фильтром для таких, как я. А это... это было настоящее.
[ЦЕЛЬ ОБНОВЛЕНА: ВОЙТИ В СЕРДЦЕВИНУ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОБНАРУЖЕНИЕ ПРИВЕДЕТ К НЕМЕДЛЕННОЙ ЛИКВИДАЦИИ.]
Как? Как спуститься туда? Я был высоко, на балконе, висящем на стене, как кабина оператора. Лестниц не было. Только отвесная стена, уходящая вниз на десятки метров.
Я оглядел балкон. Он был пуст, за исключением...
В самом дальнем, тёмном углу, куда не падал свет от неоновых рек, стоял ещё один автомат. Маленький, старый, с отколотой панелью. Над ним висела кривая табличка: «ТОЛЬКО ДЛЯ ИЗБРАННЫХ. СТАВКА — ПАМЯТЬ.»
А у его основания лежало тело.
Я подошёл ближе. Это был мужчина. Точнее, то, что от него осталось. Он был высохшим, как мумия, одетым в лохмотья когда-то дорогого костюма. Его рука была вытянута к автомату, а в судорожно сжатых пальцах блестели фишки. Семь-восемь штук. Кроваво-красных, будто выточенных из засохшей крови.
Фишки. Валюта Сердцевины. Плата за игру у подножия трона.
Я потянулся, чтобы взять их. Мои пальцы уже почти коснулись холодного пластика...
Высохшая рука двинулась.
Костлявые пальцы, быстрее, чем я мог среагировать, вцепились мне в запястье. Хватка была ледяной и невероятно сильной. Я вскрикнул от неожиданности и попытался вырваться.
Голова мумии медленно повернулась. Пустые глазницы уставились на меня. Из сморщенного, безгубого рта вырвался шёпот, сухой, как шелест мёртвых листьев:
— ...не... повторяй... наш... путь...
Пальцы разжались. Рука упала на пол и рассыпалась в пыль. Всё тело мгновенно истлело, оставив на полу лишь контур и маленькую кучку пепла. Фишки остались. Они лежали на пепле, яркие и зловещие.
Я стоял, потирая запястье, на котором остались белые отпечатки пальцев. Шёпот ещё звучал в ушах.
Я посмотрел на фишки. Потом вниз, на пиршествующего Отца-Свинью. Потом на автомат с надписью «СТАВКА — ПАМЯТЬ».
Чтобы спуститься — нужны фишки. Чтобы получить фишки — нужно играть. Играть — значит терять себя. Круг замыкался.
Но в моей разбитой голове, в этом хаосе из страха, боли и безумия, родилась другая мысль. Едва тлеющая, как искра в пепле.
Я не сыграл в его последнюю игру. Я обманул автомат.
Я медленно поднял одну из фишек. Она была тяжёлой. Я сжал её в кулаке.
— а что, если... я перестану играть?