Я медленно покинул деревянный старый шкаф, надеясь, что кошмар наконец закончится. Но ничего не бывает так просто. Передо мной открылся мир в виде чулана: парк гигантских деревьев, воплощённых в стеллажах со старыми игрушками и коробками; потрескавшийся потолок и сырой воздух, ворвавшийся в ноздри. Свет был ярким, но убаюкивающим. Я шёл вперёд, оглядываясь по сторонам: на одном стеллаже возвышались плюшевые медведи, куклы, кубики. Один из медведей смотрел на меня, словно знал все мои секреты. Я медленно поднял его на руки.
— Ничего, мистер Тедди, мы никому не расскажем, — игриво подмигнув, я обнял медведя. И резко по спине пробежали мурашки, а глаз немного дернулся.
«Чего это я?.. Я ж не ребенок. А может... Не помню.» — произнес я, протирая пот ладонью. Я посмотрел на них. Детские, тоненькие пальцы и маленькие ладошки. Я положил медведя на место, прежде чем посмотреть на стеллаж напротив. Медведь, словно живой, упал на пол.
На другой стороне были старые коробки с разными предметами. Я медленно провел рукой по одной из пыльных коробок, медленно открывая ее. И в этот миг — БАМ! — мир вздрогнул. Стеллаж позади меня с кряхтением как старый дед, рухнул на пол. Откуда-то издалека сверкнула яркая молния. Резко раздалось громыхание грома. Я сжался, словно маленький котенок, желая спрятаться. Я замер в панике, боясь пошевелиться. Пыль, поднятая упавшим гигантом-стеллажом, щекотала нос.
«Что за черт?» — пронеслось в голове, пытаясь себя успокоить. Я невольно сделал шаг, прежде чем под ногой раздался роботизированный голос:
— Мамааааааа..... — словно пластинку заело, кричала кукла. Я быстро отпрыгнул назад, уперевшись в еще один стеллаж. Под ногой кукла лежала замертво, ее рот раскрыт в вечном, роботизированном крике.
Я резко закрыл глаза, желая закрыться от этого крика, но он все усиливался.
«Ты во всем виноват! Из-за тебя сын такой!» — в голове раздавался эхом женский голос. Мир трясло; где-то на фоне плакал мальчик.
Перед глазами сменялись кадры. Гостиная, ночь, красное небо. Я смотрел на ребенка, лежащего на красном ковре, за спиной женщины. Его горячие слезы падали вниз... Голова раскалывалась, наблюдая за этой картиной. Я видел этого, хоть мои глаза были закрыты. Я наблюдал со стороны... С другой стороны. Я пытался докричаться, горло жгло... Но не было ни единого звука.
«Да лучше бы он не рождался!» — прокричал мужчина, прежде чем покинуть дом, хлопнув дверью.
Я моргнул; картина перед глазами изменилась. Женщина тащила ребёнка за волосы. Она тяжело дышала, а ее шаги раздавались эхом. Наконец она остановилась перед дверью.
«Мама, не надо!! Прошу! Умоляю!!» — ребенок пытался вырваться, отбиваться. Он рвал свою глотку, лишь бы докричаться до матери. Но ничего не помогало. Ее красные глаза злобно посмотрели на ребенка, со слезами.
«Ты разрушил нашу семью... Ты во всем виноват!! ТЫ РАЗРУШИЛ ВСЕ!» — она безумно смеялась, прежде чем кинуть в чулан. Дверь захлопнулась — «БАХ!» — как гроб. Резко, горло начало наполняться алой горячей жидкостью — кровь. Я чувствовал ее вкус каждой клеткой своего тела, прежде чем...
Темнота; боль в рёбрах, вкус паники — пыль и слёзы. Я открыл глаза. Меня вырвало на пол, а глаза безумно бегали в поисках спасения.
Пространство изменилось: чулан обратился длинным, удушающим коридором. Красные стены, деревянные панели. На стенах были нарисованы разные символы:
пентаграммы, зачеркнутые красные глаза, надписи. Я шел вперед, у меня не было другого выбора. Меня все еще тошнило от воспоминания, а в голове был хаос. Руки тряслись, а глаза бегали со стены на стену.
«Он не сын... Они заменили его... Бог... Бог поможет» — гласила одна из записок на стене. Я видел еще множество, читая некоторые из них.
«Демон родился... Демон родился.»
Тусклое красное освещение редко мигало, словно создавая атмосферу. Где-то далеко, без возможности определить место, звучал низкий хоровой голос проповеди: — «Демон в чреве. Чрево отравлено. Запри чрево в другом мире.»
Наконец, конец коридора: передо мной одна коробка стояла одиноко, словно зовя открыть. Руки тряслись — я не знал, открывать ли. Но знал: чтобы пройти дальше, это необходимо.
«Что я увижу теперь...» — внутренний голос дрожал, пот лился ручьём.
Я коснулся коробки — она скрипнула, раскрываясь. Внутри — маска с пентаграммой, фотография, записка матери: «Секта спасёт... Демон в сыне». Я поднял фотографию. На ней была изображена женщина в этой вороньей маске и безумной улыбкой, а возле нее мальчик с зачеркнутыми глазами.
В глазах резко потемнело; гул в воздухе нарастал: «Запри чрево! Запри чрево!». Перед глазами возникли красные стены, сквозь окна проходил свет красной луны, а посреди детской спальни стояла женщина в маске; дым ладана жег глаза. Маленький мальчик в углу комнаты в страхе дрожал; женщина медленно подходила к ребёнку, когда её красные глаза вспыхнули.
Я моргнул; мать тащила ребёнка за руку вниз по лестнице на первый этаж. Она повторяла слова: «Ты демон, ты не мой сын! Но Бог очистит тебя... Очистит! Очистит это чрево!». Ребенок ревел, моля о пощаде, но мать лишь безумно смеялась. Она смеялась сквозь слезы, прежде чем закинуть ребенка в чулан и закрыть дверь. Последнее, что я увидел, — символ зачёркнутого красного глаза на двери чулана.
Я открыл глаза; ожог в груди, вкус ладана и слёз — мир вернулся, но коридор сжался, как кулак. Я рухнул на колени, тело корчилось в конвульсиях, слёзы хлестали по щекам, смешиваясь с пылью и рвотой. Руки дрожали, кровь из прокушенной губы капала на пол.
Пространство задрожало — коридор раскрылся в бездну. Последняя секция чулана раскрылась, как пасть преисподней: огромный лабиринт стеллажей, гигантский, бесконечный, где полки высились стенами ада, гнущимися в агонии. Стеллажи ожили — двигались, скрипели, сдвигались с грохотом. Всё падало:
осколки дерева сыпались дождём, игрушки мутировали в гротеск — плюшевые медведи сливались в кучи плоти, пропитанной слизью, куклы срослись конечностями, ползая по полу, хрипя «Мама... Запри!». Потолок треснул, как скорлупа яйца, — и из трещины хлынул красный свет, открывая глаз. Огромный глаз — глаз Бога. Зрачок — пульсирующая пентаграмма, белок — паутина вен, мигающих, судящих. Он смотрел вниз, пронизывая меня.
Кровь потекла со стен — не капли, а реки, стекая по панелям, как родовая жижа. Пол стал липким болотом, красным ковром, где я скользил, тоня по колено. Проповедь хора ожила, голоса сливались в хрип, искажаясь в рёв: «Запри чрево в обвалах! Демон рождается в крови... Очисти руины ценой всего!» Эхо матери в хоре: «Мой плод... Утащу в вечность!».
Я побежал. Стеллажи рухнули сзади. Дерево хлестало по спине, игрушки хватали за ноги, царапая когтями. Руки матери потянулись. Сначала тени из стеллажей, холодные, липкие, с венами, пульсирующими кровью. Затем они обрели форму. Гротескные, из трещин стен, ногти вонзались в кожу, утаскивая назад. «Вернись... В чулан, монстр мой! Ты не уйдешь!» — шипели они, рвя одежду, кожу.
Я вырывался, отрывая куски плоти — кровь текла ручьём, каждый рывок стоил воспоминания: вспышка — отец хлопает дверью, «Ты виноват...». Вспышка — ритуальный круг. Рёбра горели, но я рвал вперёд, кашляя кровью, глаза слепли от пота и слёз.
Обвал потолка — гром, как суд бога: трещины лопнули, глаз расширился, мигая ослепительно, проповедь взвыла: «Смотри в бездну! Плати чрево... Запри в аду!». Лавина сыпалась — игрушки, полки, записки: «Демон не уйдёт...». Я нырнул под обломок, спасаясь, но рука матери схватила меня за лодыжку, утаскивая в слизь пола: «Отец бросил тебя... Вернись ко мне!». Я бил, царапал, отдавая ногти, кожу — ад смеялся, но я вырвался, оставив частичку себя в липкой жиже.Я ревел, голос срывался, лёгкие горели. Вдали, в руинах, мелькнул свет — дверь, простая, с торчащим ключом. Ключ ржавел кровью, символ зачёркнутого глаза пульсировал. Я наконец коснулся его и... Пространство почернело.
Раннее утро: дверь чулана раскрылась резко. Я вырвался в коридор дома, наконец сбежав. И наконец-то я выбежал из дома. Воздух снаружи был свежим, холодным, с привкусом свободы, которую я не чувствовал годами... или веками? Ветер колыхал мои волосы, а снег медленно падал на мои руки. Я покинул дом, но на его пороге стояла она — женщина в маске ворона, безумно улыбаясь. Она медленно облизнула лезвие ножа, прежде чем рассмеяться и закрыть дверь.