Дисклеймер: Данная глава содержит чрезмерные сцены графического насилия, насилия по отношению к несовершеннолетнему, каннибализма, темы семейного абьюза. Это полностью вымышленная история и не основана на реальных событиях. Может вызывать сильные эмоции и триггеры. Рассчитано на читателей 18+. Если вы реагируете на описания насилия, секты, травмы — остановитесь на этом предупреждении. Автор не пропагандирует насилие, секты или реальный вред; история исследует темы вины и психического здоровья через гиперболу.
День 1
Я коснулся двери и она распахнулась с разочарованным скрипом, как дверь в забытый шкаф. За порогом была моя детская спальня — маленькая, с обоями звездного неба, которые когда-то казались бесконечными. Игрушки на полках, кровать под окном, дождь барабанил по стеклу, как в знакомой мелодии. Но что-то не так. Телефон в руке очень медленно пискнул:
«Выполните задание: 1. Заправить кровать.»
Я медленно подошел к кровати, рука дрожала, когда я потянул одеяло и выровнял простыню. Солнечный свет сквозь занавески падал на подушку, но тени казались длиннее обычного. Я сделал шаг назад — выполнено. Телефон пискнул снова:
«Выполните задание: 2. Полить цветы.»
Я спустился вниз — цветы в горшках на подоконнике улыбались лепестками, вода потекла ровно. Отец сидел в кресле, читал газету, улыбался иногда, попивая кофе.
— Хорошо, сынок. Молодец, — сказал отец, перевернув страницу. Мать пекла печенье на кухне, сладкий шоколадный аромат наполнял дом. Наконец она вышла с подносом с печеньем.
— Кушайте, дорогие. Приятного аппетита, — сказала женщина с красотой Афродиты. Ее пышные, блестящие коричневые волосы были собраны в аккуратный пучок. Она легонько поцеловала меня, а затем моего отца. Я посмотрел на улицу, поедая печенье. Легкий грибной дождь шел за окном. Все казалось нормальным, семейная идиллия продолжалась вечером — мы смотрели телевизор вместе, смеялись над старым фильмом, а затем я уснул, мир спокойный.
День 2
Дождь немного усилился, а облака немного перекрыли солнце, делая свет тусклым, как сквозь серый фильтр. Редкие лучи едва попадали в комнату. Капли барабанили по крыше, а ветер колыхал траву, продувая щели в окнах низким гудением, похожим на приглушенный стон. Телефон привычно пропищал, присылая новые задания. Сегодня они пришли списком сразу.
«1. Покормить собаку.
2. Накрыть на стол»
Я направился к будке Шарка. Собака ждала у миски, я насыпал корм, она лаяла радостно, но что-то в ее глазах настораживало — зрачки расширены, как будто смотрела сквозь меня, увидев что-то ужасное. Но я отмахнулся, подумав, что мне мерещится. Я вернулся в дом, холодный ветер за спиной захлопнул дверь громче обычного. Я направился в гостиную. Стол в гостиной — тарелки в ряд, вилки блестели. Но когда я протер стаканы тряпкой, я заметил белый неизвестный налет, похожий на плесень, быстро разрастающийся по всему стакану. Отец прошел мимо, бормоча что-то о проигранной ставке, и я заметил пустую бутылку пива под креслом, спрятанную в тени. Тень на стене от его фигуры казалась искаженной — рука с картами, бормочущая «ну, удача, повернись ко мне». Мать готовила обед на кухне, но ее взгляд был отстраненным, волосы слегка растрепались, а руки дрожали, когда она резала овощи. Дом чуть скрипнул, как будто стены вздохнули, и я почувствовал, как тревога шевельнулась в груди — что за плесень? Почему отец прячет бутылку? Уснул я только поздно вечером, но сон был беспокойным.
День 3
Дождь лил с самого утра, как из ведра. Стены дома зачахли и скрипели под ветром. Сегодня проходило мало солнечного света. Задания не заставили себя ждать и ровно в «6:06» пришел список. Черный текст на красном фоне.
«1. Покормить собаку.
2. Полить цветы.»
Я вышел из комнаты и направился к выходу. Сейчас Шарк должен находится у себя в будке. На улице бушевал ливень, сильный ветер чуть не сносил с ног, а земля под ногами чавкала, как будто проглатывала следы. Я подошел к будке, сердце уже стучало чаще от плохого предчувствия. Миска была там, но внутри нее был не корм: содранная шкура собаки, мокрая и теплая, шерсть слиплась в комья, кожа под ней красная и липкая. Я замер, рука потянулась, но не коснулся — тошнота ударила волной, как удар в живот, горечь в горле.
«Что за черт?!» — я не знал как реагировать, поэтому я решил пойти полить цветы. Его волосы поседели за ночь, лицо осунулось, глаза красные. «Проклятая машина, как и всё остальное.» — проворчал он, не глядя на меня. Я кивнул, но внутри шевельнулось беспокойство — он всегда был сильным, а теперь...
Я направился в дом. Во всем доме был тусклый свет.
«Лампочки перегорели что-ли?» — подумал я, проходя в гостиную. Цветы в горшке завяли внезапно, лепестки поникли, как в агонии, вода стекла в черную почву, где корни гнили, выпуская едкий запах мертвого листа и плесени, заполнивший воздух, как гнилой рот, заставляющий глаза слезиться и горло сжиматься. Мать заперлась в кухне, ее красота Афродиты побледнела, волосы пушились как у фурии. Глаза были пусты, а нож в ее руках быстро что-то резал.
Она положила что-то в духовку и включила ее, прежде чем молча тяжелым шагом покинуть кухню. Уснул я в смятении.
Сегодня мне снились кошмары: вечный запах алкоголя стоял в голове, сигаретный дым не рассасывался, а Шарк лаял из темноты, его шкура свисала, как маска, обвиняя меня в предательстве.
День 4
Дом накренился, коридоры удлинились, как в лабиринте, дождь бился в окна, словно кулаки, требующие ответа. Задания пришли рывками, текст на телефоне мерцал красным жирным шрифтом, как ошибка:
«1. Достать блюдо из духовки.
2. Встретить почтальона.»
Сердце стучало, как молот, когда я подошел к духовке — ручка горячая, обжигающая пальцы, как раскалённый металл, оставляющий следы. Я открыл дверцу, и жара ударила в лицо, смешавшись с запахом горячего жира и чего-то сладковато-гнилого, как разлагающееся мясо. Внутри, на большом серебристом блюде, лежало обугленное тело мальчика лет семи — худое, маленькое, с обгорелой кожей, потрескавшейся, как старая краска на дереве, черно-коричневые волдыри набухли жиром, который шипел и капал крохотными пузырьками, растекающимися вязкой жижей на дно. На нём была школьная одежда: рубашка, когда-то белая, теперь спекшаяся в обугленные лохмотья, частично рваные ожогами, обнажающие вздувшуюся грудь с лопнувшими венами; жилетка прогоревшая до черных нитей, липких от жира; брюки обгорелые наполовину, открывающие бедра с красными трещинами, где кожа рвалась, выпуская желтоватый гной; трусы яркие, детские, с рисунками машинок, теперь почерневшие и пропитанные жиром, прилипшие к коже; носки яркие, сиреневые, осыпавшиеся пеплом. Лицо... о Боже, лицо было таким, что я едва удержал крик: глаза выгорели в пустые глазницы, черные как ямы, окруженные опухшими веками в вечном удивлении; рот открыт в беззвучном вопле, губы обугленные и треснувшие, обнажающие мелкие зубы ребенка с нерасплавившимися пломбами; язык полупригоревший торчал наружу, почерневший и сморщенный, как сгоревшее мясо. Кисти рук скрюченные, пальцы согнуты, ногти обгорелые, кожа на ладонях вспученная с красными трещинами, просачивающимися влагой и жиром. Ноги поджатые, колени исчерченные ожогами, голени в волдырях, выстреливающими гноем и кровью. Волосы спеклись в клубок углей, осыпаясь пеплом на блюдо. Запах невыносимый — горелого мяса, острый и тошнотворный, с привкусом разложения и жженой ткани, заполняющий кухню, проникающий в ноздри, обволакивающий язык горечью. Я согнулся, желудок взбунтовался — желчь, горячая и кислая, вырвалась на пол, тело задрожало в конвульсиях, слезы хлестали по щекам, смешиваясь с потом, мир закружился. Я быстро вытащил и поставил на стол, захлопнув дверцу, но образ впился в мозг, липкий и гниющий.
Почтальон постучал — я открыл дверь на слабых ногах. Лицо его искаженное: кожа шелушащаяся, слезшая клочьями, открывая пульсирующие жилы, с червями под поверхностью; нос вытянутый, как клюв стервятника, хлюпающий в ноздрях; глаза выпученные, без зрачков — лишь белки с красными венами, слезящиеся слизью; рот растянутый, с гнилым торчащим зубом, черный язык присвистывал; шея морщинистая, с фиолетовыми синяками. Голос хриплый, булькающий:
— Посылка... для вас... — пакет в руках с ломанными ногтями, усыпанными струпьями, от него пахло трупом в луже — пот, гниль, сырое мясо. Я взял.
Отец в гостиной низким протяжным голосом кричал на мать: «Ты виновата в этом! Ты вообще не следить за своим сыном!», швыряя кружкой, которая разбилась у моих ног. Уснул я сегодня в три часа ночи.
День 5
Дождь превратился в бурю, дом казался бесконечным лабиринтом, потолок давил, как могильная плита, а ветер выл за окнами, как голоса из могилы, дерущиеся о стены. Задание пришло одним, но тяжёлым, текст на экране телефона пульсировал красным, будто кровь проступает сквозь бумагу:
«1. Сорви все цветы в саду и завари чай на их листьях.»
Я вышел на улицу, буря хлестала лицо, земля размокла, превратившись в грязь, которая липла к ногам. Сад за окном был хаотичным кошмаром — ветер рвал листья. Цветы больше не улыбались: из земли торчали человеческие руки, мускулистые и скрученные, лепестки — глаза, раскрывающиеся с мокрым треском, стебли пульсировали венами, вздутыми, как артерии. Я сорвал первый — он закричал высоким, разрывающим уши воплем, как ребёнок в агонии, кровь хлестнула из стебля горячей, липкой струёй, обрызгав руку, как сок из раздавленной артерии. Второй хрипел, булькая, третий рыдал протяжно, крики эхом отдавались в черепе, заставляя виски пульсировать, мир крутиться. Я собрал их в чайник, дрожащими руками, вода закипела с шипением, запах горелой крови и листьев смешался в зеленый дым, тошнота поднялась волной.
Наступило время ужина. Я вернулся в гостиную, где отец сидел за столом, лицо красное от пива, руки дрожали, глаза злые, как у волка в ловушке, пиво разливалось по столешнице, смешиваясь с осколками от вчерашних ссор. Мать напротив, волосы растрепанные, глаза блестели лихорадочно, огромные ногти скрежетали по дереву, как когти крысы. На столе лежало тело мальчика из духовки, теперь разделанное.
Отец, рыча как зверь, схватил ноги ребенка — разрывая кожу голеней руками, когтями пальцев впиваясь в мясо с влажным хрустом, сухожилия лопались как тетива, он отгрыз стопы целиком, зубы впились в пальцы, перемалывая кости с треском, жевал. Кусочки мяса вываливались, переваренные, смешанные с венами, вкус соленый и металлический от крови, запах сырой плоти путал разум.
Мать, смеясь маниакально, оторвала голову мальчика — зубы вонзились в лоб, разрывая обгорелую кожу с мокрым треском как мокрую бумагу, обнажая череп, перегрызла кость с хлопком, зубы ломались на ее зубах, мозг открылся серо-розовым пульсирующим желе, венами, лопнувшими при укусе, выпустив жидкость, смешанную с жиром. Она ела мозг дико, заглатывая комки мозга зубами, жуя громко, чавкая, слюна и мозговая каша текли по подбородку, смешиваясь с кусками черепа, которые она откусывала и глотала целиком, хрустя костями, зубы ребенка сохранились в черепе, она выворачивала их пальцами, разрывая десны с треском, жуя и глотая как семечки, кровь и слюна мешались, запах черепа, мозгов и крови тяжкий, как в могиле, вкусы горелый и сладковатый от разложения.
Мне оставили торс — грудь и живот, ребра еще закрыты, жир капает, сердце бьется слабо. Мои пальцы вонзились в грудину, разрывая кожу с хрустом, кровь хлестнула горячей струей, заливая руки, потом зубы вгрызлись в ребра, ломая кость с треском, жуя хрящи, как сухари, открывая грудную клетку, легкие розовые и дрожащие, сердце торчало наружу, пульсирующее, кровь текла ручьем, я отгрыз кусок легкого, мягкий и влажный, вкус кровянистый и соленый, жевал с чавканьем, слюна мешалась с кровью, затем живот — когти разодрали кожу брюха, кишки вывалились, горячие и скользкие, обвитые венами, я вгрызся зубами в печень, разрывая плоть, вкус горелый и металлический, чавкая, кровь плескалась по губам, слезы текли от вины, мир кружился. Я не знал зачем я ел это, мне было ужасно. Но я не мог остановиться.
В конце трапезы отец швырнул стул, мать смеялась сквозь слёзы, ногтями царапая стол. Я трясся в углу, вкус человеческого мяса не покидал тело. Я не спал сегодня...
День 6
Дом мертв, дождь как кровь, стекающая по стенам, смывая остатки жизни. Телефон молчал. Я ковылял по коридору, где пол скрипел под ногами. Ссора достигла пика. В прихожей отец ударил кулаком по тумбе, ваза разбилась, осколки врезались в стену с треском. Он безумно ревел, что-то крича. Глаза его красные от пива, лицо искажено, как у животного. Мать схватила меня за плечо, ногти вонзились в кожу, разрывая ее, кровь потекла по руке: «Виноват ты! Ты разрушил семью!» — входная дверь скрипнула, эхо отозвалось в темноте. Я еле вырвался, но ноги как бетон, я не мог двинуться. Все тело ныло, как после битвы, голова раскалывалась, мир кружился в вихре паники. Вдруг отец схватил ключи, хлопнул дверью так, что дом вздрогнул, вышел на улицу, машина ждала — ржавый фургон, фары вспыхнули мигнув, как слоты казино в тени ночи. Телефон пискнул один раз:
«Открой посылку».
Я стоял замерзший, смотря на следы шин в грязи, сердце сжималось. Я открыл маленький конверт, полученный от почтальона. Внутри была визитка казино «Caduta Vita».
Я открыл глаза.