Навсеп

I

Навсеп приехал в Гофбург в начале лета рейсовым автобусом, ходившим от областного центра. С собой у него был фанерный чемодан со скромными пожитками, паспорт и приказ о назначении из центрального комитета. Навсеп был молодым подающим надежды юристом, и недавно был возведён в прокраматоры. Шофёр, узнав об этом, присвистнул и не взял с него денег за багаж. Семь часов колымага катилась по растрескавшейся от холодных зим и жаркого летнего зноя дороге, дважды ломалась.

Гофбург показался ему приятным маленьким городишком. Главная улица шла от автостанции к мэрии, мимо почты, аптеки, кинотеатра и итальянского ресторана «Фламинго», единственного на всю округу. Дальше начинались одноэтажные кварталы с садами, а за ними река и холмы. По вечерам здесь гуляли парочки с колясками, гремел из громкоговорителя зазывной мотив вечернего азана, и люди неспешно стягивались к мечети на молитву.

Навсеп снимал две комнаты на улице Дзоти у вдовы часовщика. В комнатах были кровать, стол, шкаф с треснувшим зеркалом и печь, которую хозяйка всегда разрешала топить. Каждый вечер Навсеп ставил тесто, а пока хлеб пёкся, сидел у окна и читал газеты. Ужинал он хлебом, белым сыром и жасминовым чаем, который привёз с собой в жестяной коробке. Хозяйка говорила соседкам, что жилец у неё тихий и пахнет от него булочной.

Офис прокраматоров помещался на главной улице, в двухэтажном доме рядом с мэрией. На первом этаже сидела секретарша и стучала на машинке. На втором были два кабинета. У Навсепа по первости кабинет был не обставлен: только небольшой столик, фанерный шкаф и портрет Президента. Во втором хорошо отделанном кабинете уже двадцать лет сидел Филипп.

Филипп был первым прокраматором Гофбурга. Он здесь родился, знал в лицо каждого, кто проходил под окнами, и мог сказать, чей это сын, на ком он женат и сколько должен в аптеку. Это был крупный человек с седыми висками, в хорошем костюме, с медленным голосом. В первый день Навсеп зашёл к нему представиться, сказал “Здравствуйте”. Филипп тогда покачал грузно головой:

— Так дело не пойдёт. Мы с вами коллеги — будемьте на ты.

Он показал Навсепу офис, познакомил с клерками и молодыми машинистками, которые быстро стучали по клавишам, перепечатывая документы. Показал шкаф с делами.

— Это оттуда, — Филипп поднял палец вверх. — Они срочные. Секретарша кладёт их в эту стопку. Остальные лежат здесь, ими занимайся постольку-поскольку. Теперь нас двое. Раньше я один за весь город отвечал. Теперь хоть будет на кого свалить.

Филипп похлопал худощавую спину Навсепа, засмеялся. Навсеп ответил скромной улыбкой.

Так потянулись рабочие будни нового прокраматора Гофбурга. Работали они дружно. Навсеп приходил к восьми, Филипп к девяти и первым делом заглядывал к нему с чашкой кофе и какой-нибудь новостью: у мясника опять сбежала коза, у директора школы родилась внучка. Дела были мелкие: жалобы, проверки, споры о межах. Навсеп разбирал их добросовестно, по нескольку раз перечитывал законы и засиживался после работы. Филипп качал головой.

— Ты так к пенсии ослепнешь, — говорил он. — Гофбург — город спокойный. Здесь всё решается.

Однажды Филипп зашёл к нему без кофе и немного торжественный.

— В субботу мне пятьдесят, — сказал он. — Собираю своих во «Фламинго». Ты теперь тоже свой. Отказа не приму.

В субботу Навсеп надел свой единственный костюм, купил на рынке коробку пахлавы и пошёл во «Фламинго» пешком. В ресторане сдвинули столы в один длинный и накрыли белыми скатертями. Под потолком висели гирлянды из бумажных цветов, у стены стоял кувшин с розами. Гостей собралось человек тридцать.

Филипп усадил Навсепа по левую руку от себя и стал знакомить. Мать Филиппа, маленькая старушка в чёрном платке, сразу положила Навсепу на тарелку лучший кусок и велела есть. Жена Филиппа, полная и улыбчивая, извинилась за сыновей: оба учились в столице и не смогли приехать. Дочь Розинда, девушка лет шестнадцати, с длинной косой, поздоровалась и отвернулась к подругам.

Напротив сидел мэр Деметрий, седой, с бородкой, похожий на учителя гимназии. Он спросил Навсепа, как ему город, и, услышав, что город хороший, очень обрадовался. Рядом с мэром сидел полковник милиции Алсен, плотный, усатый, с медалью на пиджаке. Он почти не говорил, но много ел и всем подливал. По правую руку от Филиппа сидел старший муфтий Рабе, древний старик с белой бородой. Он благословил еду, выпил стакан гранатового сока и до конца вечера рассказывал соседям одну и ту же историю о том, как в молодости служил в африканском корпусе.

Ели долго. Подавали лазанью, баранину, фаршированный перец, потом торт с пятьюдесятью свечами. Филипп задул их с третьего раза. Деметрий сказал тост о дружбе, полковник Алсен о здоровье, муфтий о милости. Навсеп, когда очередь дошла до него, покраснел и сказал, что приехал в Гофбург чужим человеком, а здесь его приняли как родного. Мать Филиппа заплакала и поцеловала его в лоб.

Потом жена Филиппа постучала вилкой по бокалу, и все замолчали. Розинда вышла из-за стола с кеманчой. Она села на стул у окна, поставила инструмент на колено и, ни на кого не глядя, заиграла. Песня была старая, про девушку, которая ждёт у реки суженого, ушедшего на войну. Розинда пела негромко, чуть хрипловато, и смычок у неё иногда вздрагивал. Филипп слушал, закрыв глаза. Полковник Алсен перестал жевать.

Когда она кончила, все захлопали. Филипп обнял дочь и долго не отпускал. Гости стали подниматься, искать шляпы, прощаться в дверях. Навсеп вышел на улицу последним. Было тепло, пахло пресной речной водой и жареными каштанами. Он пошёл домой пешком, через весь город, и всю дорогу вполголоса напевал.

Солнце, дружка, сходит в одинокий мрак

Ах, тенью заливается в горестный буйрак…

II

Прошло два года. Навсеп по-прежнему жил на Дзоти, по вечерам ставил тесто и ужинал хлебом, сыром и жасминовым чаем. Вдова часовщика к нему привыкла и иногда оставляла на подоконнике банку варенья. В офисе он уже не перечитывал законы по три раза: дела повторялись, и он знал их наизусть. Филипп по утрам заходил с кофе, они перебрасывались новостями и шутками и расходились по кабинетам.

В середине октября, в четверг, секретарша доложила, что к прокраматору посетитель. Вошёл человек лет шестидесяти, в армейской шинели без погон, на костыле. Левая штанина у него была подколота булавкой. Он долго устраивался на стуле, положил костыль на пол и снял шапку.

— Бовар, — сказал он.

Старик оказался ветераном. Он жил на улице Ферезин, у реки, в доме, который строил ещё его отец. Весной улицу признали ветхой и отдали под снос. Жильцам велели подать прошения о переселении до первого сентября. Соседи подали, их уже перевезли в новые дома за автостанцией. А он не подал.

— Не знал, — сказал Бовар. — Мне никто не сказал. Я газет не читаю, глаза плохие. Пришёл в понедельник домой, а там забор и экскаватор. Вещи мои во дворе лежат. Третью ночь у сторожа на складе ночую.

— А родственники?

— Нет никого. Жена умерла, детей не было.

Навсеп достал из шкафа папку с распоряжениями о сносе, перелистал её, потом другую. Срок действительно истёк первого сентября. Список переселенцев был утверждён и отправлен в мэрию. Навсеп снял трубку, чтобы позвонить Филиппу, но телефон молчал: линию с утра чинили. Филипп второй день болел и сидел дома.

— Подождите меня здесь, — сказал Навсеп. — Я схожу к начальнику.

Навсеп велел секретарше принести Бовару жасминового чая, надел плащ и вышел. Филипп жил на главной улице, через три дома от мэрии, в высоком сером доме с колоннами, на последнем этаже. Дверь открыла жена Филиппа, в фартуке, и обрадовалась Навсепу, как родному. Она провела его через прихожую, где стояли зеркало до потолка и вешалка из оленьих рогов. Они прошли мимо гостиной с роялем и коврами и через ещё три двери попали в столовую. Окна выходили на городской парк. За парком, за чугунной оградой, виднелось новое жёлтое здание частной гимназии с часами на фронтоне.

Филипп сидел за столом в халате и шерстяных носках. Перед ним стояла тарелка жидкой каши.

— А, здравствуй, Навсеп! — сказал он. — Что, без меня город рухнул?

— Красиво живёшь, — присвистнул Навсеп. — Прямо дворец.

Филипп засмеялся.

— Это не я, это прадед. Мы тут жили, когда ни парка, ни гимназии не было, одни козы паслись. Город сам к нам пришёл. Садись, пообедаем. Не спорь, жена обидится.

Жена Филиппа поставила перед Навсепом тарелку супа с фрикадельками, хлеб, зелень, сыр. Навсеп спросил, как здоровье. Филипп поморщился и отодвинул кашу. У старого прокраматора были проблемы с желудком. Доктор велел не есть жирного и острого, меньше нервничать и меньше думать — как будто это было возможно. Они поели, обсуждая новости. Навсеп заговорил о Боваре. Филипп дослушал, потом долго смотрел в окно, на парк, и барабанил пальцами по столу.

— Надо посмотреть, — сказал он наконец, поднялся и вышел, придерживая халат.

Навсеп остался один. Часы в гостиной пробили два. В столовую вошла Розинда, в школьном платье, с сумкой через плечо. Она заметно выросла за два года и теперь носила волосы распущенными.

— Здравствуйте, — сказала она и посмотрела на пустую тарелку. — Вам так мало платят, что вы теперь обедаете у нас?

— Я по делу, — ответил Навсеп.

— По делу? — Розинда села напротив и подпёрла щёку ладонью. — Неужели сватов засылать пришли?

Навсеп покраснел до ушей.

— Конечно нет!

Он сказал это громче, чем следовало, и сразу осёкся. Отодвинул тарелку, салфеткой вытер губы.

— То есть я хотел сказать... — начал он.

— Ну и пожалуйста, — перебила Розинда, поднялась, тряхнула волосами и вышла, стукнув дверью. В коридоре она засмеялась.

Вернулся Филипп. В руках у него был почтовый пакет, перевязанный шпагатом, с сургучной печатью мэрии. Он положил пакет на стол, развязал шпагат и показал Навсепу толстую пачку листов, исписанных разными почерками.

— Прошения на переселение, — сказал он. — Мне их на подпись прислали, в мэрию я их ещё не вернул. Впишем нашего Бовара. Задним числом, августом. Никто и не заметит.

— Но ведь срок…

— Срок, — повторил Филипп и вздохнул. — Человек без ноги ночует на складе. А у нас срок. Ты как хочешь, по закону или по-человечески?

Навсеп помолчал. Потом кивнул. Филипп достал из кармана халата авторучку, взял чистый бланк и сам написал прошение за Бовара, крупно и разборчиво, поставив внизу число: двадцатое августа. Подул на чернила и вложил лист в середину пачки.

— Пусть зайдёт ко мне в понедельник, распишется, — сказал он. — К зиме будет у него квартира.

Навсеп поблагодарил, попрощался с женой Филиппа и ушёл. В приёмной Бовар допивал третий стакан чаю. Узнав новость, он долго тряс Навсепу руку обеими руками и ничего не мог сказать.

Через два дня вечером в дверь на Дзоти постучали. На пороге стоял Бовар с кастрюлей, завёрнутой в полотенце.

— Запеканка, — сказал он. — Из рыбы. Сам ловил, сам пёк.

Навсеп смутился и стал отказываться, но Бовар не уходил, и прокраматор всё-таки взял кастрюлю. В тот вечер он не ставил тесто. Он съел половину запеканки прямо из кастрюли, запивая чаем, и долго сидел у окна, улыбаясь.

III

Ещё через пять лет у Филиппа открылась язва. Он похудел, пожелтел и приходил на службу два-три раза в неделю, да и то ненадолго: подписать бумаги, выпить в кабинете Навсепа стакан тёплого молока и уехать домой. Все дела в городе теперь решал Навсеп. Секретарша по привычке называла его вторым прокраматором, посетители — господином первым.

В июне, в пятницу, у Навсепа в кабинете зазвонил телефон. Звонил Филипп.

— Розинда диплом получила, — сказал он. Голос у него был слабый, но весёлый. — С отличием. В воскресенье приезжает. Будем встречать на даче. Приезжай к семи. И не вздумай отказываться, я больной человек, мне нельзя расстраиваться.

В воскресенье под вечер Навсеп сел в свою машину, серую, почти новую, и поехал за город. Дорога шла вдоль реки, мимо садов и виноградников, потом поднималась в холмы. Дача Филиппа стояла на склоне, среди орехов: двухэтажный дом под черепицей, веранда, бассейн без воды, беседка, увитая виноградом.

Гостей было много. В беседке накрыли длинный стол, там сидели родня, подруги Розинды, соседи по дачам. Пахло мясом, костром и мятой. Розинда, в белом платье, обходила гостей, принимала цветы и коробки, смеялась. Мать Филиппа, совсем сгорбленная, сидела в кресле у входа в беседку и всем говорила, что внучка у неё теперь учёная.

Мужчины же сидели отдельно, на веранде. Филипп кутался в плед, несмотря на жару. Мэр Деметрий совсем поседел. Полковник Алсен раздался ещё шире и носил теперь вместо медали золотые часы. Старший муфтий Рабе дремал в плетёном кресле, иногда просыпался и кивал. На столе перед ними стояли коньяк, фрукты и папка с бумагами.

Говорили о бюджете на следующий год. Деметрий зачитывал цифры, полковник Алсен спрашивал, сколько пойдёт на дороги и сколько на милицию, Филипп поправлял. Потом заговорили об отеле.

— Как там наш курорт? — спросил Деметрий.

— Фундамент залили, — ответил Навсеп. — Второй этаж стоит. На Ферезин осталось снести два дома, там жильцы упираются. Отстаём недели на три. Но всё под контролем.

— Вот это хорошо звучит, — сказал полковник Алсен. — Слышишь, Филипп? Вот как надо отвечать.

Филипп кивнул. Он отставил рюмку с минеральной водой, поправил плед и сказал:

— Раз уж все свои, извещаю. На пенсию ухожу. С осени. Доктор велит, жена велит, желудок велит.

Деметрий поднял брови. Полковник Алсен перестал чистить апельсин.

— Навсеп примет дела, — продолжил Филипп. — Первым прокраматором. Бумаги в центр я уже отправил. Год-другой я ещё посижу у него помощником, подскажу, если что. Но отвечать теперь будет он.

Все посмотрели на Навсепа. Навсеп поставил рюмку.

— Я не знаю, — сказал он. — Это большая ответственность. Может быть, лучше кого-нибудь из центра…

— Из центра, — Филипп поморщился. — Прислали тебя. Ты свой, дела знаешь.

Навсеп молчал и вертел рюмку.

— Ладно, — сказал Филипп и положил ему на руку свою сухую жёлтую ладонь. — Давай иначе. Породнимся, раз ты так боишься. А зятя я в обиду не дам.

Навсеп как раз отпил и от неожиданности поперхнулся. Терпкий коньяк обжёг ноздри. Деметрий засмеялся. Муфтий, размыкая морщинистые веки, кивнул.

— Не красней ты так, — Филипп хлопнул Навсепа по спине. — Розинду за тебя отдам. Ты человек надёжный, её не бросишь. Засылай сватов.

Из беседки доносилась музыка. Розинда сидела на краю скамьи с кеманчой на колене и играла что-то быстрое, плясовое. Подруги хлопали в такт. Солнце садилось за холмы и освещало красными лучами её лицо. Она щурилась, тем не менее, не переставая играть.

Навсеп долго смотрел на беседку. Потом повернулся к Филиппу.

— Хорошо, — ответил он.

Филипп поднялся, путаясь в пледе. Навсеп, отложив рюмку, тоже. Мужчины пожали руки, обнялись, поцелав щёки друг другу. Затем Навсепа обнял полковник Алсен, потом Деметрий и наконец, только поняв, что произошло, старый муфтий Рабе.

IV

Прошло ещё пять лет. Навсеп располнел, отрастил живот, на макушке у него появилась лысина, которую он по утрам старательно зачёсывал. Жил он теперь на главной улице, через два дома от офиса, в квартире с окнами на парк и гимназию. Хлеб он больше не пёк: обед и ужин готовила домработница, а хлеб покупали в новой пекарне у автостанции.

Обедали всей семьёй в двенадцать. Домработница подала баранину с фасолью. Розинда, располневшая после третьих родов, раскладывала по тарелкам. Старший, четырёхлетний Нельсен, ковырял вилкой мясо и выбирал из него лук. Двухлетний Паври возил между тарелками заводную машинку, и она жужжала и падала набок. Новорождённая Гульде плакала на руках у няньки, и нянька ходила с ней взад и вперёд по гостиной.

— Нельсен, ешь, — сказал Навсеп, не поднимая глаз от газеты.

В прихожей загремел телефон. Домработница сняла трубку, послушала и принесла аппарат в столовую, волоча за собой длинный шнур.

— Вас, — сказала она.

Навсеп взял трубку. Слушал он недолго.

— Понятно.

Он положил телефон. Розинда посмотрела на него.

— Филипп скончался. Час назад, — сказал Навсеп, складывая газету.

Розинда выронила половник. Она встала, сделала шаг к двери, колени у неё подогнулись, и она опустилась на ковёр. Нельсен заплакал. Паври посмотрел на брата и тоже заплакал. Навсеп встал, обошёл стол, поднял Розинду под мышки и усадил на стул. Погладил по голове.

— Ну, ну. Он долго болел и больше не мучается.

Розинда закрыла лицо руками.

— Принесите валерьянки, — велел Навсеп домработнице. — И уложите детей.

Он вытер бумажным полотенцем рот, надел пиджак, очки и вышел на улицу. Был тёплый майский день. В парке играл оркестр, по аллеям гуляли пары, у ворот гимназии мальчишки гоняли мяч. Навсеп прошёл мимо них, вытирая лоб платком. В офисе его встретила секретарша.

— Я вам всё утро звонила, у вас было занято, — сказала она. — Пришло письмо из окружного суда. И вот газета.

Она положила перед ним конверт и газету. На первой странице была фотография отеля «Ферезин», белого, шестиэтажного, с колоннами и пальмами в кадках у входа. Под фотографией шла статья. В ней говорилось, что стоки отеля без всякой очистки спускаются в реку, выше городского водозабора. Что за последние два месяца в больницу поступили одиннадцать младенцев с отравлением и трое из них умерли. Родители подали коллективный иск, и с утра стоят протестующие.

Навсеп сел. Он прочитал статью, потом письмо, потом снова статью. Лоб у него блестел. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула.

Зазвонил телефон. Секретарша взяла и протянула ему.

— Вас мэр, — сказала она шёпотом.

— Немедленно ко мне! — прокричал в трубку Деметрий и дал отбой.

Мэрия к тому времени переехала в новое здание на набережной. Навсеп поехал туда. У входа стояла толпа, человек двести. Многие женщины держали плакаты. На одном была фотография младенца в чепчике. На другом крупными буквами было написано: «Кто отравил нашу реку?». Милиционеры стояли цепью у дверей. Машина Навсепа медленно проехала сквозь толпу. Кто-то ударил ладонью по стеклу.

В кабинете мэра было накурено. Деметрий ходил из угла в угол. Полковник Алсен сидел на подоконнике, курил и смотрел вниз, на толпу. Старший муфтий Рабе сидел в кресле, перебирая на коленях чётки.

— Вот и он, — сказал Деметрий. — Ты видел? Видел, что там творится?

— Видел.

— Кто подписывал разрешение на стоки? — спросил полковник Алсен, не оборачиваясь.

— Санитарная комиссия, — ответил Навсеп.

— А проверял кто?

— Строительный надзор подчиняется мэрии.

Навсеп посмотрел на Деметрия. Мэр ударил ладонью по столу.

— Не надо мне тут! Мэрия выделила землю. Всё! Дальше стройка была на прокраматоре. Ты мне сам говорил: под контролем! При всех говорил!

— Подрядчика согласовывала милиция, — не отступал Навсеп. — Охрану объекта…

— Охрана объекта стоков не спускает, — Алсен затушил окурок о подоконник.

Говорили они долго и громко. Деметрий кричал, что у него выборы, полковник Алсен — что у него семья. У муфтия заболела голова, и он просил всех успокоиться. Под окнами толпа начала скандировать. Наконец Деметрий остановился посреди кабинета.

— Приёмку отеля подписывал прокраматор. — Он взял приказ о сдаче объекта, ткнул пальцем в печать. — Подпись прокраматора, так?

Все посмотрели на Навсепа. Полковник кивнул. Муфтий опустил глаза на чётки. Навсеп присел в кресло, вытер лоб платком, сложил и убрал в карман.

— Этот вопрос можно уладить, — ответил он. — Приёмку подписывали два года назад. Филипп тогда ещё числился у меня помощником. В архиве поправим подпись. Он сегодня скончался.

Мужчины умолкли. Только и слышно было, как внизу скандирует толпа.

V

Первый прокраматор постарел рано. К пятидесяти он отяжелел так, что поднимался по лестнице офиса с остановками, носил очки с толстыми стёклами и мягкие ботинки на липучках. Сыновья уехали учиться в столицу и звонили по воскресеньям. Гульде ходила в гимназию напротив дома, а по вечерам занималась кеманчой с учителем, которого ей нашла мать.

Весной центральный комитет прислал в Гофбург второго прокраматора. Его звали Гильем. Ему было двадцать шесть лет. Он приехал рейсовым автобусом, с одним чемоданом и связкой книг, перетянутой ремнём. Он снял комнату на улице Маврети, на окраине, за старым кирпичным заводом, где были дешёвые квартиры, пустыри и бары, и каждый день ходил на службу пешком, сорок минут в один конец.

Гильем оказался человеком воспитанным, начитанным и толковым. Он приходил к восьми и разбирал дела, которые первый прокраматор годами откладывал. Он знал законы наизусть, цитировал старых поэтов и умел слушать. По утрам они пили кофе с какой-нибудь новостью и смеялись.

Когда первому прокраматору исполнилось пятьдесят, он решил отметить юбилей во «Фламинго». Ресторан за эти годы перестроили: вместо бумажных цветов под потолком висели хрустальные люстры, по стенам — зеркала, у входа стоял швейцар. Столов теперь было много, и все были заняты.

Гостей пришло человек семьдесят. Мэром теперь был Алсен, седой, тяжёлый, с перстнем на мизинце. Деметрий ушёл в почётную отставку, получил медаль и жил на даче, но на юбилей приехал и сидел рядом с первым прокраматором, опираясь на трость. Полковником милиции стал сын Алсена, Мубар, крепкий молодой человек с короткой стрижкой и телефоном на поясе. Старший муфтий Рабе по-прежнему служил, хотя уже ничего не слышал. Он сидел по правую руку от именинника и улыбался, когда все смеялись.

Гильем сидел недалеко. Всем его представили как будущее светило. Ели долго. Подавали лазанью, баранину, осетрину, потом торт с пятьюдесятью свечами. Алсен сказал тост о дружбе. Деметрий заплакал.

Под конец вечера Розинда постучала вилкой по бокалу. Из-за стола вышла Гульде с кеманчой. Она была худенькая, в тёмном платье, с длинной косой. Девушка села на стул у окна, поставила инструмент на колено и, ни на кого не глядя, заиграла старую песню про девушку, которая ждёт у реки суженого, ушедшего на войну. Первый прокраматор слушал, закрыв глаза.

Когда она кончила, люди захлопали. Прокраматор обнял дочь. Гости стали подниматься, искать плащи, прощаться в дверях. Швейцар подзывал такси. Гильем от машины отказался. Молодой юрист пошёл домой пешком через весь город и вполголоса напевал.

На следующее утро Гильем пришёл к первому прокраматору в кабинет раньше обычного. В руках у него была толстая папка.

— Мне нужно поговорить, — сказал он и закрыл дверь.

Он раскладывал бумаги на столе одну за другой. Подряды на ремонт дорог, сметы на школу, приёмка отеля «Ферезин» за подписью покойного Филиппа. Везде были следы кумовства. Дороги ремонтировались компанией бывшего мэра. Школу построили вдвое меньше, чем по плану. Землю на набережной продали за бесценок фирме, учредителем которой значилась жена Мубара. Счета, переводы, расписки. Гильем говорил тихо и ровно, водя пальцем по строчкам. Первый прокраматор слушал. Лицо у него побагровело. Он снял очки, протёр их и надел снова.

— Это чудовищно, — сказал он. — Это просто чудовищно. Под самым моим носом. Как же я не видел…

Первый прокраматор достал платок и вытер лоб.

— Молодец, Гильем. Оставь это мне, я сам займусь. Только пока никому ни слова. Понимаешь?

Гильем кивнул. Вечером первый прокраматор поехал к Алсену. Мэр жил за городом, в новом доме за высоким забором. Они сели втроём в кабинете (был ещё Мубар). Прокраматор положил на стол папку. Алсен пролистал бумаги — Мубар заглядывал ему через плечо, — и закрыл.

— Что будем делать?

Прокраматор помолчал. Он смотрел в окно, где в дымке города темнели холмы.

— Гильем живёт на Маврети за кирпичным заводом. Ходит домой пешком. Район там нехороший…

Он посмотрел на полковника. Тот оглянулся на отца, ответил:

— Принято.

Мубар взял со стола папку. Коснулся бортика своей милицейской фуражки и вышел во двор. Прокраматор с мэром ещё распили коньяк до десяти часов и тоже разошлись.