Осень 2012 года. Эстели, Никарагуа.
В тот период Моррисон Дорз умел мучиться из-за вещей, которые в пятнадцать лет и правда кажутся огромными. Например, из-за того, что интернет в их квартале снова работал рывками. В тот вечер он вернулся домой вспотевший, злой и с гитарой за спиной. Даже в такую жару он упрямо таскал свою выцветшую бандану, темный пиджак с мелкими нарисованными револьверами поверх обычной рубашки и черные брюки с ремнем, будто ему было принципиально выглядеть собранным, когда внутри все давно кипело. В школе весь день обсуждали какую-то тупую драку между старшими, учитель математики дважды поймал его на том, что он смотрит не в тетрадь, а в окно, а под конец еще и отключили вентилятор в кабинете информатики, так что к последнему уроку все сидели как вареные.
Дома было тихо. Слишком тихо для маленькой квартиры, где днем обычно все равно кто-нибудь гремел посудой у соседей, ругался за стеной или слушал радио так, будто хотел перекричать сам город. Морри бросил рюкзак у стула, распахнул окно и сразу понял, что толку от этого мало. С улицы в комнату вошел не воздух, а та же самая вязкая жара, только теперь с запахом пыли, жареного мяса из соседней лавки и разогретого асфальта.
В такие вечера город будто сжимался вокруг него сильнее обычного. За окном лаяли собаки, где-то снизу ругались взрослые, а в комнате все равно оставалось ощущение, что настоящая жизнь начинается не здесь, а в холодном свете монитора, когда на другом конце мира кто-то напишет ему первым.
Он сел за старый стол, на котором стояли потрепанный монитор, клавиатура с двумя стертыми буквами и кружка с позавчерашним чаем, давно ставшим какой-то подозрительной химией. Компьютер включался медленно. Пока экран мигал и приходил в себя, Морри снял со стены гитару, машинально дернул две струны, прислушался и снова положил ее на колени. Играть хотелось, но не по-настоящему. Сегодня ему нужно было другое.
Когда интернет наконец ожил, он первым делом открыл не школьный форум и не папку с тем жалким кодом, который третий месяц пытался превратить в хоть что-то похожее на игру. Он открыл переписку.
«Anastasia Efremova»
Имя на экране все еще действовало на него как удар током. Он познакомился с ней чуть больше полугода назад на англоязычном форуме, где сидели люди, слишком бедные или слишком упрямые, чтобы играть в новые игры, и поэтому до одури спорили о старых. Она сначала поправила его в теме про саундтрек, потом они сцепились из-за какой-то ерунды, потом почему-то продолжили спор уже в личке, а через неделю обсуждали не музыку, а снег, города, фильмы и то, почему люди в интернете честнее, чем вживую.
Она была из России. Это само по себе казалось Морри почти фантастикой. Россия для него существовала как набор картинок и чужих слов: серое небо, снег, длинные дома, странные фамилии, метро, о котором он только читал, и девушки, способные спокойно написать тебе в три часа ночи: «у нас уже утро».
Анастасия Ефремова сначала казалась ему не настоящим человеком, а каким-то глюком сети. Потом голосом в наушниках. Потом привычкой. Потом первой любовью. Он никогда не произносил это вслух. Даже про себя старался не произносить.
Но если человек помнит, как выглядит чужая сонная улыбка через плохую камеру, если начинает ждать определенного времени суток сильнее выходных, если знает наизусть, как именно другой человек пишет слово «ладно», когда обижен, а как — когда просто устал, значит, это уже не дружба и не шутка. Это уже оно. Морри быстро набрал:
«Ты тут?»
Три точки появились не сразу. Потом исчезли. Потом снова появились. Наконец пришло:
«Да. Но моя камера опять сдохла.»
Он невольно улыбнулся. Улыбка вышла такая, будто в комнате вдруг стало на пару градусов прохладнее.
«Твоя камера меня ненавидит,»
написал он.
«Нет,»
ответила она.
«Она ненавидит этот мир.»
Это было очень в ее духе. У Анастасии была манера говорить вещи так, будто половина ее уже смеется, а вторая половина на всякий случай готова от всех уйти. Иногда она казалась ему старше своих лет. Иногда — наоборот, такой же потерянной, как он. Он знал, что ей шестнадцать, что она терпеть не может школьную форму, любит старые книги, учит его русским словам ради смеха и в плохие дни становится резче, чем нужно, а потом долго из-за этого злится уже на себя.
Он почти ничего не знал о ее реальной комнате, кроме синей кружки, ободранного подоконника и белого света за окном, который по ее времени всегда казался холоднее, чем любой свет в Эстели. Но этого почему-то хватало.
«Как школа?»
написала она.
Морри посмотрел в потолок.
«Жарко. Тупо. Бесконечно.»
«Твоя обычная трагическая поэзия.»
«Я могу и хуже.»
«Знаю. Поэтому и спросила.»
Он тихо хмыкнул и откинулся на спинку стула. С ней ему легче удавалось быть не смешным и не крутым, а просто собой. Не тем, каким нужно выглядеть среди одноклассников. Не тем, который должен вовремя огрызнуться, не струсить, не показаться жалким. И даже не тем, который дома иногда строил из себя человека, у которого все под контролем. Просто Морри.
Парень, которому пятнадцать, который пишет кривой код, перебирает аккорды на старой гитаре, хочет однажды уехать куда-нибудь дальше пыльных улиц Эстели и ужасно боится, что на самом деле из него ничего не выйдет.
«Сыграй что-нибудь,»
написала она вдруг.
«Камеры нет.»
«Знаю. Все равно сыграй.»
Он посмотрел на гитару. Пальцы легли на струны сами. Он сыграл тихо, почти лениво, простую последовательность аккордов, которую крутил уже третью неделю и все пытался превратить в что-то свое. Ничего особенного. Никакой песни. Просто несколько теплых, немного печальных звуков, подходящих к душному вечеру и слабому свету монитора.
Когда он закончил, в комнате опять стало слышно улицу. Соседский мотоцикл. Чье-то радио. Лай собак далеко за перекрестком. Потом пришло сообщение.
«Ты всегда играешь так, будто перед кем-то извиняешься.»
Морри замер, глядя в экран. Он перечитал фразу дважды.
«Это вообще что значит?»
Точки.
«Не знаю.»
«Будто ты думаешь, что если будешь достаточно мягким, мир не ударит в ответ.»
Он усмехнулся. Хотел написать что-то язвительное. Легкое. Защитное. Но вместо этого медленно набрал:
«Может быть.»
Ответ долго не приходил. Наконец:
«Морри?»
«Да?»
«Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы встретиться по-настоящему?»
Он уставился на сообщение так, будто оно могло исчезнуть, если моргнуть. Сердце забилось чаще. Глупо. Сильно. По-настоящему. Конечно, он думал. О тысяче невозможных вещей. О снеге. О чужом городе. О том, как она смеется не через наушники, а рядом. О том, что можно однажды выйти из аэропорта в стране, которую ты до этого видел только на картинках, и там тебя будет ждать человек, имя которого ты боялся даже мысленно произносить слишком нежно.
Но думать — одно. А писать такое — совсем другое. Потому что тогда мечта становится уликой.
«Иногда,»
ответил он.
И почти сразу добавил:
«Знаю, это глупо.»
На этот раз она ответила быстро.
«Нет.»
«Глупо думать, что нельзя хотеть невозможного.»
Морри долго смотрел на эти слова. С улицы донесся визг тормозов. Потом чей-то крик. Потом снова обычный городской шум. Он поднял руку и машинально коснулся струны большим пальцем. Она едва слышно задрожала.
«Я откладывал деньги,»
написал он, сам не до конца понимая, зачем это говорит.
«Немного. Но все же.»
Ответ пришел не сразу.
«На что?»
Он почувствовал, как горят уши, хотя в комнате никого не было.
«Чтобы однажды уехать.»
Точки появились и пропали три раза. Потом:
«Хорошо.»
«Только не уезжай ценой того, что станешь кем-то другим.»
Он нахмурился.
«Что это значит?»
«Это значит»
Пауза.
«Ты мне нравишься таким.»
Морри закрыл глаза. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы вечер разделился на две части: до и после. До он просто ждал сообщения. После — уже жил внутри него. Он не знал, что ответить. Все нормальные слова были слишком маленькими. Все честные — слишком опасными. В итоге он написал:
«Ты мне тоже нравишься.»
И сразу возненавидел себя за убожество этой фразы. Но Анастасия прислала смайлик. Потом еще один. Потом:
«Трус.»
Он засмеялся вслух. Впервые за весь день легко. Потом они говорили еще почти час. О ерунде. О фильмах. О том, как по-русски звучит слово «гроза». О том, что Морри никогда не видел снег и уверен, что через два дня его бы возненавидел. О том, что Анастасия никогда не была в жаре, где даже ночь не приносит облегчения. О будущем, о котором оба говорили так, будто им уже что-то обещали.
Когда связь оборвалась, было уже поздно. Экран погас. В комнате снова остались только жара, гитара, старый компьютер и он сам. Но теперь тишина не давила. Морри встал, подошел к окну и посмотрел вниз, на вечернюю улицу. Под фонарем два мальчишки гоняли мяч. У киоска смеялись взрослые. Из соседнего дома тянуло жареным луком. Обычная жизнь казалась ему огромной и почти уютной именно в своей предсказуемости.
На столе мигнул телефон. Еще одно сообщение.
«Спокойной ночи, Морри.»
«И не смей удалять нашу переписку.»
Он улыбнулся и набрал в ответ по памяти, как она учила:
«Спокойной ночи, Настя.»
Потом лег, не раздеваясь, прямо поверх покрывала, и еще долго смотрел в потолок. Ему было пятнадцать. Он жил в жарком городе, который тогда казался ему тесным, но понятным. У него была старая гитара, кривой код в папке на рабочем столе и девочка из России по имени Анастасия Ефремова, которая каким-то чудом делала мир больше.
Этого было достаточно, чтобы заснуть счастливым.