Йорума не торопился.
В этом и был настоящий ужас. Не в силе его пальцев, не в ширине плеч, не в том, как спокойно он пережил пулю в голову. Самым страшным было то, что он душил Морри почти нежно, будто не убивал, а просто доводил до закономерного конца давно решенное дело.
Моррисон царапал его руку, бил локтем, дергался, хрипел, пытался нащупать спуск у револьвера, но с каждой секундой тело все хуже слушалось. Перед глазами уже не просто темнело — свет становился вязким, будто кто-то медленно заливал комнату черной смолой. Грудь раздувало изнутри. Вены на висках вздулись так, что, казалось, вот-вот лопнут.
Самое унизительное было даже не в боли. Йорума держал его так, будто заранее знал пределы его сил и уже решил, сколько именно секунд оставить ему на бесполезное сопротивление. Морри впервые так ясно ощутил, что в этом новом мире можно проиграть не героически, не красиво, а смешно и жалко, захлебываясь собственным хрипом.
Йорума смотрел ему в лицо спокойно, почти с интересом.
— Видишь? — тихо сказал он. — Ты еще даже не понял, что именно унаследовал. А уже полез туда, где тебя разорвут.
Морри хотел ответить матом. Получился только рваный, беспомощный сип. Давление в голове стало невыносимым. Что-то влажно хрустнуло в глазах. По лицу потекло горячее — кровь из лопнувших сосудов. Горло горело, в ушах стоял чудовищный звон. Последнее, что Морри увидел, — как темные глаза Йорумы чуть сузились, словно тот прислушивался к чему-то внутри него.
А потом мир оборвался. Не потемнел. Не исчез. Именно оборвался, как пленка, которую резко выдернули из проектора. Морри открыл глаза и захлебнулся воздухом. На него лилась горячая вода. Он стоял в душе, упершись ладонью в мокрый кафель, а сердце колотилось так, будто сейчас вырвется из груди. Несколько секунд Моррисон просто дышал, шумно, жадно, хватая ртом пар, как человек, которого только что вытащили из-под воды.
Потом резко вскинул руку к шее. Следов пальцев не было. Но боль была. Не настоящая, а какая-то фантомная, мерзкая, глубинная. Гортань ломило так, словно ее действительно только что сжимали до хруста. В груди все еще жило ощущение раздутых легких, не получивших воздуха. А в глазах покалывало так, будто сосуды и правда лопались несколько секунд назад.
— Че за... — прохрипел он и сам вздрогнул от звука собственного голоса.
Он зажмурился. Сон? Бред? Остатки Эффекта Клэптона? Но тогда почему он так отчетливо помнил комнату, разорванное красное платье, низкий голос Йорумы, выстрел в подбородок, кровь, а потом тьму? И почему из комнаты снова тянуло той же самой давящей, злой аурой? Морри замер. Нет. Это был не сон. Это был откат.
Он не знал, как именно. Не понимал, чей это был эффект — его собственного Resonance, таблетки, Эффекта Клэптона или вообще какого-то извращенного закона мира, в который он вляпался. Но знал одно: он уже прожил ближайшие минуты и умер в них. А значит, теперь у него был один шанс сделать все иначе. Горячая вода стекала по плечам, а Морри уже холодел изнутри.
Он выключил душ, вытерся быстро, почти механически, натянул футболку и вышел в коридор. На этот раз никакой подростковой дрожи не осталось. Ни смущения, ни надежды, ни остаточного возбуждения от того, что Лира снова смотрела на него ласково. Лиры не существовало. Был только Йорума. И если Морри сейчас ошибется хотя бы на секунду, его снова задушат.
Из комнаты по-прежнему лился мягкий свет. Когда он вошел, все выглядело в точности так же, как в прошлый раз. Красное платье. Распущенные волосы. Старый фильм без звука. Лира на кровати, чуть повернувшаяся к двери.
— Ты быстро, — сказала она с той же самой улыбкой.
Морри ничего не ответил. Он просто щелкнул пальцами. Без крика. Без паники. Без лишних слов.
— Resonance.
Воздух в его правой руке сжался мгновенно. На этот раз револьвер был не тем же самым, что раньше. Ствол короче, барабан массивнее, поверхность темнее, будто покрытая матовым графитом. На рукояти проступила гравировка, которой он не знал. Оружие казалось новым не по виду, а по намерению. Словно мир сам понял, для чего его вызывают. Йорума еще не успел встать.
Только улыбка Лиры чуть дрогнула. Морри подошел почти вплотную. Ни слова. Ни вопроса. Ни секунды колебания. И выстрелил ему прямо в лоб. Голова взорвалась о стену с влажным, мерзким хлопком. По обоям, телевизору и краю кровати растеклась кровь, серые брызги мозгов и белесые осколки кости. Тело дернулось и повалилось набок, все еще наполовину сохраняя женскую форму, будто трансформация не успела даже начаться.
Морри стоял, вытянув руку, и смотрел на труп. На этот раз ничего не собиралось обратно. Ни одной нити крови не поползло по воздуху. Ни один кусок плоти не дернулся в обратную сторону. Тишина. Только где-то на экране телевизора беззвучно шевелились чужие губы.
— Вот так-то, сука, — выдохнул Морри, и только сейчас понял, что дрожит всем телом.
Он не стал ждать. Схватил свои вещи, сунул в карман записку с адресом, даже не обернулся на дом и вылетел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо влажным теплом, но легче не стало. Фантомная боль удушья не ушла. Наоборот, после второго вызова Resonance по телу пошла новая волна слабости. За глазами снова зашумело. В горле то и дело вспыхивал сухой спазм, будто организм помнил смерть лучше, чем разум. К этому примешивался тот же тонкий, подлый привкус Клэптона: будто мозг слегка плавился на краях.
Морри брел по улице, все сильнее понимая, что до проспекта Сан-Хуан он доберется только если где-то ненадолго сядет и придет в себя. Через несколько кварталов он увидел бар. Место было старым, неуютным и почти пустым: деревянная вывеска с облупившейся краской, мутные окна, тусклые лампы под потолком. Внутри пахло вином, сигаретами, лимонной полиролью и дождем, который уже начинал стучать по козырьку снаружи.
Морри сел за стойку и устало бросил:
— Вина. Любого. Только побольше.
Бармен, лысеющий мужик с тяжелыми веками, молча поставил перед ним стакан. Первый глоток обжег рот. Второй прошел легче. На третьем Морри наконец почувствовал, что руки начинают дрожать не так сильно.
— У тебя лицо человека, который либо кого-то похоронил, либо очень хочет это сделать.
Голос был старческий, спокойный и неожиданно теплый. Морри повернул голову. Рядом с ним сидела маленькая аккуратная старушка в светлом плаще. Седые волосы были собраны в пучок, в пальцах — стакан с апельсиновым соком. От нее пахло лавандой и чем-то домашним, почти забытым. Морри фыркнул.
— А если и то и другое?
Старушка улыбнулась морщинистым ртом.
— Тогда тебе, мальчик, не вина надо, а недельный сон и хороший адвокат.
Он неожиданно для себя хмыкнул.
— А вы всем так говорите?
— Нет. Только тем, у кого глаза как у загнанных собак.
Морри покосился на нее.
— Отличное сравнение. Спасибо.
— Не за что. У меня трое внуков. Один вечно дерется, второй играет в музыканта, третий убежден, что однажды откроет бизнес и купит мне дом у моря. Все трое выглядят точно так же, когда врут, что у них все нормально.
Он отпил еще вина.
— И как, работает ваш метод?
— Иногда. Иногда нет. Люди вообще упрямая порода.
Она пригубила сок и взглянула на него чуть сбоку.
— А ты совсем еще ребенок.
— Не начинайте.
— Я и не начинаю. Я констатирую. В твоем возрасте человек должен переживать из-за экзаменов, первой любви и прыщей. А не сидеть с видом, будто на него обрушился конец света.
Морри долго молчал. Потом тихо сказал:
— Может, он и обрушился.
Старушка не засмеялась.
— Может, — спокойно согласилась она. — У мира, знаешь ли, плохая привычка разваливаться именно тогда, когда ты меньше всего к этому готов.
Он посмотрел на нее внимательнее.
— Вы всегда так разговариваете?
— Только когда устала.
— А вы устали?
Она усмехнулась и покрутила стакан.
— От людей. От их глупости. От того, что мои внуки звонят только когда им нужны деньги. От того, что хорошие мужчины умирают раньше плохих. От того, что город с каждым годом становится все более злым. Продолжать?
— Не надо, я и так проникся.
— Вот и славно.
Они проговорили еще минут двадцать. О внуках, один из которых хотел стать летчиком, но боялся высоты. О кошке, которая прожила у старушки шестнадцать лет и умерла прямо у нее на коленях. О том, что самые страшные люди обычно говорят очень вежливо. О том, что чужое горе всегда выглядит проще, чем свое.
Морри сам не заметил, как начал отвечать не односложно. Даже пару раз усмехнулся по-настоящему. Вино сделало свое дело, но не только оно. В старушке было что-то простое и честное, как в редкой паузе посреди всеобщего бреда. Когда она собралась уходить, то аккуратно поднялась со стула, поправила плащ и сказала:
— Что бы ты там ни натворил или ни увидел, мальчик, постарайся дойти до утра не окончательно испорченным.
— Постараюсь, — ответил Морри.
Она мягко стукнула его по плечу сухой теплой ладонью.
— Удачи тебе.
И ушла под дождь. После ее ухода Морри действительно стало немного легче. Не хорошо. Не спокойно. Просто легче. Он допил вино, расплатился и уже собирался выйти, когда снова почувствовал это. Давление. То самое, что было в ванной перед встречей с Йорумой. Только на этот раз оно пришло не из комнаты, а с улицы. Морри застыл у двери.
Ливень за стеклом усилился. Вода текла по окнам мутными дорожками, вывеска снаружи мигала рыжим светом, а в груди у него медленно поднималась та же ледяная, безошибочная тревога. Он не вышел. Вместо этого вернулся к стойке, сел боком к двери и сделал вид, что просто заказал еще. Лучше переждать. Лучше проверить, исчезнет ли это чувство. Не исчезло.
С каждой секундой становилось хуже. В какой-то момент давление стало таким сильным, что у Морри свело челюсть. Мысль была почти невыносимо ясной: проще выстрелить себе в голову, чем еще минуту это терпеть. Он медленно обернулся. За стеклянной дверью, прямо под дождем, стоял он сам. Точная копия. Та же стрижка. То же лицо. Та же футболка.
Только чуть более бледная кожа, слишком пустой взгляд и шея, покрытая багровыми пятнами — теми самыми следами пальцев, которыми Йорума только что его душил. Копия облизывала входную дверь. Медленно. Почти нежно. Язык скользил по стеклу, оставляя мутный след, который сразу начинал шипеть и разъедать поверхность, будто в нем была не слюна, а нестабильная дрянь, рожденная где-то между Resonance и остатками Эффекта Клэптона.
Никто в баре не реагировал. Бармен протирал стакан. Двое мужиков у дальнего столика спорили о футболе. Из автомата в углу хрипела старая песня. Для всех остальных снаружи словно не было ничего. Тварь медленно оторвала язык от стекла. Повернула голову под невозможным углом. И посмотрела Морри прямо в глаза. По спине у него прошел лед. Двойник поднял руку.
Щелкнул пальцами. Никакого разлома в воздухе не возникло. Но Морри тут же согнуло пополам. Горло свело, желудок скрутило, а из груди вырвался сухой кашель с таким жгучим привкусом, будто его сейчас вырвет кислотой. Тело внезапно стало слабым, пустым, уже истощенным — словно кто-то насильно прокрутил внутри него последствия Faze 3 до самого конца.
Он вцепился в стойку, чтобы не упасть. Копия все смотрела. Потом медленно подняла указательный палец и прижала его к собственному лбу. Ровно в то место, куда Морри минуту назад всадил пулю Йоруме. И начала смеяться. Беззвучно.
Плечи подрагивали, рот расползался все шире, а из глазных яблок один за другим лопались сосуды. Кровь тонкими струйками потекла по щекам, смешиваясь с дождем. Лицо двойника оставалось его собственным лицом — и от этого становилось почти невозможно смотреть. Сообщение было слишком понятным.
Каждый откат. Каждый выстрел из «Md0». Каждое насильственное использование Resonance. Все это не проходило бесследно. Где-то в трещине между мирами уже начинало собираться что-то, что однажды может стать им самим. Пустой оболочкой. Отработанной формой. Человеком, из которого слишком много раз выдергивали время, смерть и причинность.
Морри тяжело поднял голову. Копия все еще прижимала палец ко лбу. Потом улыбнулась еще шире. И шагнула назад, растворяясь в потоках дождя так, будто ночь просто забрала ее обратно. Давление исчезло не сразу. Еще с полминуты Морри сидел, дрожа, слыша только собственное дыхание и стук крови в висках. Потом медленно выпрямился и посмотрел на разъеденное пятно на стекле.
Оно осталось. Значит, это тоже не было галлюцинацией. Бармен наконец заметил его лицо.
— Эй, парень, с тобой все нормально?
Морри уставился на дверь. Потом на записку в кармане. Потом снова на дверь.
— Нет, — честно сказал он. — Вообще нихуя не нормально.
Он встал. Фантомная боль удушья никуда не делась. Клэптон все еще грыз мозг изнутри. Где-то в городе, возможно, уже валялся труп Йорумы Кито. А теперь еще и дождь снаружи мог скрывать его собственную пустую копию. Но оставался только один путь. Проспект Сан-Хуан, дом 14. Черная дверь со двора.
Если в этом проклятом городе и было место, где ему могли объяснить, что он такое и во что превращается, оно ждало его именно там. Морри натянул капюшон, толкнул дверь и вышел в дождь.