Дождь будто решил добить город за все сразу.
Пока Морри шел по проспекту Сан-Хуан, вода хлестала по асфальту так, словно хотела смыть с улиц не только пыль, но и память о прошедшем дне. Неоновые вывески дрожали в лужах, машины проносились мимо белыми размытыми пятнами, а редкие прохожие жались к стенам, будто сами не были уверены, что им безопасно оставаться снаружи. Вода затекала ему под воротник, холодила позвоночник и пахла ржавым железом, мокрой проводкой и той застоявшейся пылью, которую дождь всегда смывает с крыш в первые минуты ливня.
У Морри промокли волосы, рукава и кроссовки. Капюшон не спасал. Фантомная боль в горле сидела глубоко и мерзко, как застрявшая игла. Иногда ему казалось, что шея снова чувствует пальцы Йорумы. Иногда — что за каждым витком дождя мелькает его собственная пустая копия. Иногда — что он вот-вот кашлянет и вместе со слюной выплюнет кусок чего-то черного, как после того двойника у бара. Он поймал себя на том, что считает шаги до нужного дома, будто если дойдет ровно и правильно, то все происходящее снова станет подчиняться хоть какой-то логике. Мысль была тупой, детской, но именно за нее разум цеплялся сильнее всего.
Чем ближе он подходил к нужному адресу, тем сильнее хотелось развернуться и уйти, пока еще можно было считать все происходящее чьей-то затянувшейся галлюцинацией. Но после Йорумы, таблетки, дождевого двойника и револьвера из воздуха путь назад уже выглядел не спасением, а просто другим видом трусости. Морри знал за собой много недостатков, но сейчас больше всего боялся остаться прежним.
Но адрес он нашел. Проспект Сан-Хуан, дом 14. С фасада это было обычное старое здание с выцветшей штукатуркой, забранными решетками окнами и аптекой на первом этаже. Ничего особенного. Ничего похожего на место, где человеку могли бы объяснить, почему его жизнь превратилась в свалку трупов, временных откатов и невозможного оружия. Морри прошел во двор.
Там было тесно, сыро и темно. Между стенами висели провода, на земле валялись пластиковые ящики, старый велосипед без колеса и два ржавых ведра. Дождь сюда попадал урывками, но все равно казалось, будто даже воздух пропитан чем-то холодным и затхлым. Черную дверь он заметил не сразу. Сначала ее просто не было.
Он прошел двор от конца до конца, дважды посмотрел на номера квартир, даже выругался вслух, решив, что записка была шуткой или ловушкой. И только когда, устав, прислонился спиной к мокрой стене и тяжело закашлялся, в дальнем углу двора тихо щелкнул замок. Черная дверь стояла там, где секунду назад была только облупившаяся кирпичная стена. Морри застыл.
— Идите вы все нахуй, — пробормотал он, но все же подошел.
Дверь была матовой, без ручки, без глазка, без номера. На уровне глаз по дереву тянулась тонкая, почти незаметная трещина, напоминающая молнию. Когда Морри протянул к ней руку, она сама открылась внутрь. За дверью был не подъезд.
А длинный узкий коридор, освещенный теплым ламповым светом. Пол скрипел старым деревом. Стены были обиты темной тканью, от чего все пространство казалось глуше, мягче и при этом почему-то неуютнее. Где-то в глубине дома медленно тикали несколько часов, но шли они вразнобой.
— Заходи уже, — раздался спокойный мужской голос. — Если бы я хотел тебя убить, ты бы не стоял сейчас на пороге.
Морри сделал шаг внутрь. Дверь за его спиной закрылась без звука. В конце коридора стоял мужчина лет сорока пяти. Худой, сухой, в темной жилетке поверх белой рубашки, с узким лицом и аккуратно зачесанными назад волосами с проседью. На библиотекаря он и правда был похож больше, чем на человека, имеющего отношение к разломам реальности. В руке мужчина держал кружку с чаем.
— Ты опоздал на двадцать семь минут, — сказал мужчина. — Но, учитывая, что тебя душили, откатывали и уже начали глодать собственные остатки, это простительно.
Морри молча уставился на него.
— Кто вы такой?
— Аркадио Вельс, — спокойно представился мужчина. — Для тебя пока хватит имени. Проходи в комнату, обсохни и не пытайся в меня стрелять. Во-первых, я этого не люблю. Во-вторых, у тебя сейчас не хватит устойчивости, чтобы вызвать что-нибудь серьезнее приступа рвоты.
— Откуда вы...
— Оттуда же, откуда знаю, что ты видел себя под дождем. Проходи.
Морри колебался, но все же пошел следом. Дом изнутри напоминал одновременно квартиру, архив и морг для воспоминаний. На стенах висели старые фотографии незнакомых людей. На комодах стояли банки с пепельно-серым порошком. На одном столике лежали десятки часов, и все показывали разное время. В углу гостиной тихо шипел радиоприемник без станции.
Но самым жутким было зеркало над камином. Оно отражало комнату правильно, кроме одной детали: в отражении в кресле у окна уже кто-то сидел. Хотя на самом деле кресло было пустым. Морри резко обернулся. И тогда увидел его по-настоящему. В кресле действительно кто-то сидел.
Парень примерно его возраста. С его лицом, с его бровями, с его привычкой слегка сутулиться, когда устал. Только этот Морри был бледнее, тоньше и как будто старше не телом, а выражением глаз. На шее у него темнели старые следы удушья. Под правым глазом тянулся тонкий белесый шрам. У Моррисона мгновенно свело живот.
— Нет, — сказал он. — Нет, блядь. Только не это.
Парень в кресле поднял ладони. В движении не было угрозы, только осторожность человека, который и сам прекрасно понимает, насколько безумно сейчас выглядит.
— Спокойно, — сказал он тихо, и в этом спокойствии было столько же усталости, сколько просьбы. — Я не тот, которого ты видел у бара.
Морри попятился.
— Тогда кто ты нахуй такой?
Аркадио поставил кружку на столик чуть резче, чем собирался.
— Это тоже ты, — сказал он устало, но мягче обычного. — Просто не из той ветви, к которой привык.
— Очень смешно.
— Я не шучу, — сказал другой Морри, сидевший в кресле. — И, если тебе станет легче, мне тоже было охуенно не смешно, когда я впервые увидел тебя.
Настоящий Морри перевел взгляд с Аркадио на своего двойника.
— Вы оба либо психи, либо я уже сдох и это ад для дебилов.
— Нет, — спокойно ответил Аркадио. — В аду было бы шумнее.
Он кивнул на диван.
— Сядь. Тебя сейчас либо вырвет, либо ты упадешь. И мне не хочется оттирать ковер.
Ковер и правда выглядел дорогим. Эта идиотская мысль почему-то заставила Морри сесть. Аркадио принес полотенце и поставил перед ним чашку с чем-то горячим.
— Не чай, — пояснил он. — Отвар. Не лечит, но хотя бы сбивает этот зуд в голове.
— Что еще за зуд?
— Вот поэтому ты здесь.
Другой Морри смотрел на него без насмешки. Почти сочувственно. И от этого Морри стало только хуже: жалость от собственной копии ощущалась как пощечина.
— Пей, — сказал двойник. — На вкус дерьмо, но потом легче.
Морри подозрительно понюхал кружку. Пахло травой, железом и чем-то горьким.
— Если я после этого умру, — сказал он, — я вас обоих еще раз найду.
— Найдешь, — кивнул Аркадио. — Но уже в другой ветви.
Морри все же сделал глоток. На вкус действительно было мерзко. Зато через минуту шум в затылке чуть притих, а воздух перестал казаться таким густым. Аркадио сел в кресло напротив.
— Теперь слушай внимательно, Морри. Второй раз на это времени может не быть.
Он сплел пальцы.
— Resonance — не магия и не талант. Это контакт с пластом реальности, который человек не должен трогать напрямую.
— То есть магия? — спросил Морри.
— Нет, — сказал Аркадио. — Иначе тебе было бы слишком удобно. Resonance не колдует. Он выламывает из мира тот вариант, который в обычной жизни не должен случиться.
Другой Морри тихо хмыкнул.
— Вот так он и объясняет простые вещи.
Аркадио пропустил это мимо ушей.
— Когда ты собираешь «Md0», ты не создаешь револьвер из пустоты. Ты заставляешь реальность на секунду согласиться, что он уже может быть у тебя в руке. Поэтому у одного выходит оружие, у другого — гиря, а у Йорумы тело до последнего спорит со смертью.
Морри потер переносицу.
— Ладно. А фейзы?
— Это уже не про форму, а про глубину, — ответил Аркадио. — Насколько далеко Resonance успел влезть в тебя и через тебя — в мир.
Он поднял один палец.
— Faze One: ты еще в основном человек. Просто начинаешь замечать лишнее. Давление в комнате. Искажения. Чужое присутствие.
Второй палец.
— Faze Two: появляется ответ. Предмет. Инструмент. То, чем ты уже можешь отбиваться.
Третий палец.
— Faze Three: предмета уже мало. Тут начинаются правила. Сдвиги. Откат плоти. Попытки навязать миру не вещь, а условие. На этой глубине люди чаще всего ломаются.
Морри медленно поставил кружку.
— А Faze Four?
Аркадио ответил не сразу. Где-то наверху дома скрипнула доска.
— До этого разговора тебе пока лучше не доживать любопытством, — сказал он наконец. — Если когда-нибудь подойдешь так близко, сам поймешь, почему я не люблю о нем говорить.
Наступила короткая тишина.
— А Эффект Клэптона? — спросил Морри. — Это побочка?
— Это расплата за спешку, — сказал Аркадио. — Когда ты слишком рано лезешь глубже, голова не успевает собрать тебя обратно. Отсюда боль, провалы, рвота и ощущение, что ты сам себе начинаешь двоиться.
Он посмотрел Морри чуть жестче.
— То, что стояло под дождем у бара, было не просто галлюцинацией. Это остаток. Версия тебя, которую откат не успел добить и не смог нормально вернуть назад.
Морри почувствовал, как по коже побежали мурашки.
— То есть я уже начал расползаться?
— Пока нет, — ответил Аркадио. — Но уже подошел слишком близко.
— Охуенно.
— Тут спорить не стану.
Другой Морри подался вперед.
— Послушай. Главное сейчас не паниковать. Паника всегда делает хуже. Я тоже пытался сначала стрелять во все подряд, пока не понял, что каждый выстрел оставляет след не только снаружи.
— “Тоже”? — Морри резко повернулся к двойнику. — Ты сказал “тоже”. Что это значит?
Другой Морри опустил взгляд.
— Это значит, что я — одна из версий тебя, которая успела сюда добраться раньше, чем окончательно сорваться в пустоту.
— Одна из версий?
— Да.
— И сколько вас таких?
Аркадио ответил вместо него:
— Было больше.
Морри замер. По комнате медленно прошел сквозняк, хотя окна были закрыты.
— Что значит “было”?
Аркадио поднялся и подошел к комоду у стены. Отпер нижний ящик и достал тонкую папку. Внутри лежали фотографии. На всех — он сам. Или почти он. Где-то старше. Где-то изможденнее. Где-то с полупрозрачной кожей. Где-то безумно улыбающийся. Где-то с пустыми глазницами. Где-то наоборот слишком спокойный, будто уже перестал бояться.
Последняя фотография была смазана. На ней по ливню шел он сам, только тоньше, бледнее и с темным провалом вместо улыбки.
— Это дождевой, — тихо сказал другой Морри. — Точнее, то, во что он потом стал.
Аркадио положил папку на стол.
— Каждый сильный откат, каждая насильственная сборка причинности, каждая смерть, которую реальность не переварила до конца, может породить эхо. Иногда эхо дохнет сразу. Иногда блуждает. Иногда цепляется за форму. А иногда...
Он осекся. Дом тихо вздрогнул. Не пол. Не стены. Как будто сам объем дома на мгновение сжался и снова расправился. Другой Морри побледнел.
— Нет, — сказал он.
Аркадио резко повернул голову к двери.
— Слишком рано, — тихо произнес он.
Морри медленно поднялся с дивана, чувствуя, как холодеет спина. Он еще не понимал, что именно приближается, но уже знал: объяснения закончились.