13. Лирия. Игра Розы
Первое, что я помню из своего сна, – это шум волн. Первое, что я чувствую, когда просыпаюсь, – боль в запястье. Первое, что я вижу, – хромированную сферу, выплывающую из комнаты через дыру в потолке. Я вскакиваю на ноги в замешательстве.
Я голая. Медицинские пластыри закрывают две раны на животе и глубокий порез на правом бедре. Моя рука снова на месте, как будто ее и не отрезали. Розовая линия обвивает запястье.
Комната круглая, чистая и довольно величественная. Стены из теплого дерева, за исключением овалов из стекла, которые смотрят в голубую воду с коралловыми рифами. Вокруг них и глубже плавают странные существа. Две смутные человеческие фигуры с полупрозрачной кожей смотрят на меня из-за массы зеленых и розовых кораллов. Их мечтательные глаза, большие, как мои кулаки, лимонно-зеленого цвета. Из их широких ртов доносится одинокая песня.
— Так.
В комнате нет ни одной приметной двери, но для меня приготовлена одежда. Я натягиваю черные брюки, носки и зеленый свитер. Ткань мягче, чем щека Лиама, и пахнет розами и хвоей. Когда я надеваю туфли, комнату наполняет легкий гул, и она поворачивается, показывая всё больше водного мира за окнами. Когда вращение останавливается, одно из окон поднимается. Каменная дорожка ведет по коридору из вечнозеленых деревьев.
— Так...
Я иду по тропинке. Ночное небо проглядывает сквозь просветы в деревьях, простираясь во все стороны, пока дорожка не приводит меня к небольшой роще розовых деревьев. Во всех направлениях – звезды и темнота космоса. Между розовыми деревьями за столиком, накрытым для чаепития, меня ждет мужчина.
Он отрывается от созерцания звезд, чтобы улыбнуться мне. И это действительно похоже на улыбку. Мужчина слишком симметричен, чтобы быть красивым. Он красив и хрупок, его кожа гладкая, как скорлупа перепелиного яйца. Его глаза розового закатного цвета. Его волосы длинные и белые. Я сразу же узнаю его.
— Здесь ты в безопасности, не бойся, – говорит он.
— Я не…
— В безопасности или в страхе?
— И то, и другое. Фэл мертв?
— Да.
Я не подхожу к столу. Меня беспокоит, насколько я привыкла к смерти.
— Как спалось? – спрашивает он.
— Плохо, но я уверена, что вы это знаете.
Я оглядываю странную комнату, гадая, сколько камер следят за ней.
— Кошмары могут быть такими зверскими, – говорит он. Я хмыкаю. — В детстве меня мучили кошмары, а потом я просыпался от них каждый день. Такова жизнь Розового. Я никогда не мог сказать, чего я боялся больше – кошмаров или реальности. Полагаю, это были часы бодрствования. Во сне всегда оставалась надежда, что он будет приятным. Вот почему я так восхищаюсь Алыми. Они больше боятся снов. По крайней мере, в часы бодрствования они могут бороться, а не просто страдать.
Он жестом приглашает сесть, словно я давно потерянный родственник, приехавший погостить, и он слишком хорошо знает долгий, горький путь, который я проделала, чтобы добраться до его дома. Желание прижаться к нему почти непреодолимо. Я чувствую, что меня видят, но не настолько, чтобы потерять рассудок. Я не сажусь.
— Я недолго была в отключке. Ногти почти не отросли. Мы не путешествовали. Мы на астероиде. Не так ли? – Его улыбка согревает мое сердце, но только его стенки. — И судя по тому, что ты не прячешь лицо, я знаю, что я уже мертва.
— Значит, ты знаешь, кто я?
— А разве не все знают? Ты – Маттео Сан. Так что нет. Никакого чая. Я знаю, за кем ты замужем.
— Для трупа ты, определенно... живая, – весело говорит он.
— Я не была в Центре в последнее время, но трансляции иногда пробиваются через помехи. То же самое с голосетью. Так что я знаю, что у каждого человека в Центре на уме две вещи. Мертв ли Жнец? И куда подевался этот трус Квиксильвер?
Он поглаживает подбородок.
— Странно, когда тебя ассоциируют с кем-то, кто не является тобой. Но я полагаю, что этот брак нечто большее, когда ты замужем за отцом Восстания.
— Фичнер Барка был отцом Восстания, – говорю я, удивляясь собственной резкости. Если и есть герой, который никогда не терял своего блеска в грязи 121-го, так это Арес. Эо тоже, но она всегда была романтической частью Восстания. Дэрроу был его обещанием. Но Арес, Арес всегда был его отцом.
— Ах, да. Но Фичнер был бы никем без Регулуса. Ты, конечно, знаешь это, или, может быть, ты не можешь совместить двух отцов, Лирия из Лагалоса?
Я сглатываю.
— Ты знаешь, кто я?
— Я никогда не забываю ни лиц, ни досье, особенно гостей нашего дома. Это был прекрасный день рождения, когда ты посетила наше поместье в качестве лисьей смотрительницы из свиты Телеманусов, не так ли? – Он ухмыляется. — Прекрасным до вечеринки, я полагаю. – Я вздрогнула. Именно тогда Пакс был похищен. — О нет, не думай, что я считаю тебя виноватой. Нам хорошо известно о фрилансере Эфраиме ти Хорне. Исключительно хитрый малый, по крайней мере, когда не лезет не в свое дело. Выполнил для нас несколько заданий, не то, чтобы он знал.
Он откидывается на спинку кресла и становится таким мрачным и искренним, что свет в комнате словно тускнеет.
— Я знаю, что произошло в лагере 121, и мое сердце разрывается от этого. За твою сестру, твоего отца, твоих племянниц и племянников. Я не могу представить твою боль и то, как она влияет на твое мировосприятие.
Он облизывает губы, размышляя, показывая свою тайную боль.
— Я немного знаю о страданиях. Миры очень велики. Люди в них... и системы... ну, они очень холодные и очень безразличные. Я знаю, что такое быть маленьким. Когда на тебя... наступают. Есть достоинство в том, чтобы подставить руки под удар. Но это всё равно давит. – Он касается своей груди. — Я обещаю своим хрупким сердцем, что тебе здесь не причинят вреда.
Я чувствую любовь, исходящую от него, и принятие. Я делаю глубокий вдох.
— Самое трудное в жизни Розового – это знать, что тебе никогда нельзя доверять. Вас заставляют лгать так хорошо, что остальные никогда не могут быть уверены.
— Нет, – убежденно говорит он. — Если ты так думаешь, значит, ты всё еще носишь цепи, созданные нашими угнетателями. Цепи на запястьях легко разорвать, но те, что здесь, остаются. – Он постукивает себя по голове. — Пожалуйста, садись. Выпей чаю. Верь мне или нет, но твое существование в моей власти, и я вернул тебе руку после того, как эти... скоты ее отняли.
Я вздыхаю, понимая, к чему он клонит, и отпиваю чай, наблюдая за ним, как солдат за бруствером.
— Если вы знаете, кто я, то понимаете, как раздражает, когда в моей голове крутятся технологии «Сан Индастриз». Ваш муж обманом лишил миллионы Алых их шахт.
— Нет. На самом деле это была демократия в действии. Каждая шахта голосовала. Разве мы виноваты, что они предпочли немедленную выплату, вместо сохранения права собственности? Как мы можем обещать свободу, а потом быть судьей в выборе народа? Это не свобода. Это социальная инженерия. Это долгий путь к тирании. – Он делает паузу и со вздохом оглядывает комнату. — Доброжелательная или недоброжелательная – всё равно тирания. Как тебе чай?
— Теплый, – говорю я. — Что это за место?
— Давай сыграем в игру. На каждый твой вопрос, на который я отвечу, ты должна ответить на один из моих. Мы должны поклясться, что будем честны. – Он сплевывает в руку, как член Алого клана. Мне нечего терять. Я плюю в свою, и мы пожимаем друг другу руки.
— Это место – автономная экосистема внутри астероида. Сооружение такого масштаба, какого не видели со времен терраформирования сфер. Зачем ты сюда прилетела?
Я немного озадачена его вопросом.
— Ты уже знаешь ответ.
— Играй честно, Лирия.
— Меня привела сюда штука в моей голове.
— Лирия.
— Эта штука в моей голове, она вышла из Фиг. Фрилансера. Оно вышло из нее, когда она умерла. Оно заползло в мой чертов нос, чувак. Ужасающая штука. Иногда оно разговаривает со мной или показывает мне что-то. Но потом оно замолчало, разве что сказало, что ему нужен ремонт. И я последовала этому порыву, чтобы починить его. Доволен?
— Так вот как ты здесь оказалась. Но почему ты здесь?
— Играй честно, Маттео, – насмехаюсь я.
— Почему ты здесь? – спрашивает он, уже жестче.
— Я здесь, потому что мне надоело быть маленькой. Я знаю, что эта штука в моей голове – оружие. То, что делает меня сильнее. И у меня есть дела, которые я должна сделать. Мне надоело быть на милости ублюдков. Моя очередь, Маттео: что это за штука у меня в голове?
— Это называется Душа. Ее разработала несколько десятилетий назад блестящая, но хрупкая женщина по имени Агала си Кен. Агала специализировалась на нейробионике. Душа была создана как ИИ-партнер для мозга, чтобы позволить пользователю стать... богом среди машин, если не сказать больше. Она должна была соединить нервную систему с дронами, кораблями, компьютерами, ракетами.
— Синие уже могут это делать.
— Они могут синхронизироваться в ограниченном масштабе. Но они не могут контролировать свое тело во время синхронизации. Душа была создана так, чтобы они могли делать и то, и другое, одновременно, в неограниченном масштабе. Представь, что ты сидишь здесь, ведешь этот разговор и ведешь войну в сотне километров от тебя.
— Черт, – бормочу я.
Он кивает.
— До того, как Фичнер пришел к моему мужу, он был очень вспыльчивым человеком, очень... властным. Золотые сильно обидели его, и он посеял много семян для своей мести. Проект «Душа» был семенем, которое не взошло. Агала не видела, что создавала, когда творила, но после завершения проекта осознала свою глупость.
— Можешь ли ты представить себе человека, который мог бы овладеть легионами металлических рабов-солдат? Не нужно ждать, пока смертные воины вырастут, пройдут обучение, а затем будут уничтожены боевой косой. Вместо этого у тебя будут легионы металлических солдат, добытых на астероидах и собранных автоматически. Каждый из них – узел гибридного разума. – Он улыбается. — Я люблю своего мужа, но даже я боюсь мира, где мы полагаемся на благосклонность человека, обладающего такой огромной индивидуальной властью. Если бы у меня была такая власть, даже я стал бы тираном. А как иначе? Ведь так много зла, которое нужно исправить.
— Увидев то, что она построила, Агала прослезилась. Но в отличие от Оппенгеймера, который открыл ящик Пандоры и выпустил разрушение, она открыла ящик и захлопнула крышку, как только увидела, как боги выползают наружу. По крайней мере, она пыталась.
— Мой муж думал, что сможет заставить ее продолжать работу под принуждением. Он ошибался. В знак протеста Агала выпустила в мир шесть своих ранних прототипов, а потом покончила с собой. У меня никогда не было возможности спросить ее о причинах. Полагаю, она считала, что мой муж в конце концов создаст свои собственные Души. И она, должно быть, подумала: если боги неизбежны, то не должны ли быть неизбежны и богоубийцы?
— Моя очередь. Что бы ты сделала, если бы мы починили твой прототип? – спрашивает он.
— Я бы нашла свою подругу и спасла ее. Потом... думаю, я бы сделала всё, что в моих силах, чтобы помочь.
— Республике?
— Мой племянник на Марсе, а Республика защищает Марс. Так что да?
— Даже после 121-го? – спрашивает он, нарушая правила игры. И всё же я киваю.
— Лагеря были настоящим ужасом, но меня спас Телеманус. Золотой спас меня от Алых. И я посмотрела в глаза Виргинии. Такую заботу и такие мозги не подделаешь, так что им приходится нелегко. Они не очень хорошие, не все, но и я тоже, и по крайней мере они пытаются не дать сапогу упасть. Думаю, это и моя работа. И ваша. Именно поэтому Пакс послал меня на тропу, чтобы я выследила вашего мужа.
— Пакс от рождения добр. Я бы сказал, что он также пытался помочь тебе.
Я пожимаю плечами.
— Возможно. В любом случае, Пакс знает, где вы сейчас находитесь. На нашем корабле был маячок. Он узнает, куда я исчезла, и его мать тоже.
— Нет, боюсь, что нет. Мы клонировали сигнал маячка и отправили его в путь. Он думает, что ты в сотне тысяч километров отсюда, всё еще рыщешь, затерявшись в космосе. Чья очередь?
Я не вспоминаю о сообщении, которое отправила нашему дрону.
— Моя. Вы действительно почините прототип для меня?
— В зависимости.
— От чего? От вашего мужа?
— Вопреки распространенному мнению, я делаю то, что хочу. Я единственный, кого он любит... – Он задумался. — И это дает мне рычаги влияния. Так что мое решение зависит от того, что ты будешь делать с прототипом.
Я щурюсь и потягиваю чай, размышляя. Он ведь не собирается всерьез ремонтировать прототип? Или он пытается понять, что я за человек?
— Я сказала вам, что я с ним сделаю. Так что...
— В этом-то и проблема. Я не знаю, врешь ли ты.
— Иронично.
— Но если бы ты не врала, то я бы сказал, что, возможно, я склонен помочь Республике.
— Тогда почему вы сидите здесь, а не летите домой на Марс?
— Потому что здесь нельзя рисковать. Ни в малейшей степени. Но я чувствую в тебе частичку своей собственной истории. Мы – ветви одного дерева, Алая и Розовый. Если бы я предложил нашим здешним специалистам отремонтировать прототип до полной функциональности, а затем отправил бы тебя с десятком стражей. Что бы ты сказала?
— Это страж? – спрашиваю я у парящей над нами сферы. Он кивает. Мой страх перед машиной перерастает в голод, когда я думаю о том, какую силу принесет мне один страж. Я облизываю губы, боясь собственных мыслей. — Я бы спросила, какова ваша цена?
— Боюсь, ты. – Он морщится. — Вернее, часть тебя. Прототип деградировал от использования, электромагнитного воздействия и травм тупым предметом. Если мы его восстановим, процесс интеграции затронет гиппокамп, неокортекс и миндалины. Именно в них хранятся наши явные воспоминания – события, произошедшие с тобой, и семантические воспоминания – общие факты и информация. Семантические воспоминания остаются незатронутыми, как и неявные воспоминания – двигательные навыки и т.п. Но влияние интеграции на явные воспоминания может варьироваться от незначительного до полного.
— Вы хотите сказать, что я могу забыть, кто я?
— Маловероятно. Но будут пробелы. Твои эмоциональные отношения с воспоминаниями могут измениться. В истории твоей жизни появятся дыры. Или воспоминания будут видеться... не знаю, как сказать. Черно-белыми? Ощущаемые с некой нейтральной пассивностью?
— Значит, я потеряю те самые вещи, которые делают меня той, кто я есть, – говорю я.
Он кивает.
— Хорошо, что сила не приходит без жертв. В этом и заключалась проблема готовой Души, которую уничтожил Агала. Там не было жертв. Хотя я не могу сказать, что ты сохранишь из своих воспоминаний, я могу утверждать, что, если интеграция пройдет успешно, ты сможете управлять стражами. Кроме того, эффективность работы твоего мозга будет максимальной. Твои рефлексы будут лучше, чем у Золотых – ну, у большинства Золотых. Твое старение замедлится. Ты будешь выше прыгать и быстрее бегать, контролировать метаболизм, дофамин и адреналин. Ты будешь спать по команде, интегрироваться с компьютерными системами и получать доступ к информации быстрее, чем ты успеешь моргнуть – короче говоря, ты достигнешь почти смертного всеведения.
— Но Душа будет деградировать. Она не будет неуязвимой, и поэтому ты не станешь бессмертной. Ты не станешь богом, но всё равно будешь очень опасным человеком.
— Но я могу оказаться не собой, – говорю я.
— Я знаю, что это сложное решение. – Он снова касается своей груди. — Но я клянусь уважать твое решение. Если ты хочешь получить силу, чтобы помочь Республике, твоей подруге, она твоя. – Он встает. — Я отдам...
— Никакой сделки.
Он удивленно вскидывает голову.
— Нет?
— Мне это не нужно, – говорю я. — Я не хочу этого.
Он в замешательстве.
— Лирия, ты не обязана принимать решение прямо сейчас. И потеря памяти не гарантирована.
— Мне это не нужно. Мне просто нужно, чтобы вы вынули его и отпустили меня. – Я чувствую экзистенциальное желание сбежать. Отмыться от паразита. — Просто вытащите его из меня.
— Как ты поможешь своей подруге без него? – спрашивает он.
— Не знаю. Но я скорее умру, чем забуду свою сестру, своего отца, свою маму. Моих братьев. Они уже умерли однажды. Если я не буду их помнить... Ну, просто Лиам, мой племянник, он еще ребенок. Я еще не рассказала ему о нашей семье, о его маме. Если я не расскажу, никто не расскажет. Тогда они все исчезнут. Как будто они никогда не имели значения. Но я знаю, что это не так. Они имели значение.
Его замешательство исчезает. Он выглядит так, будто вот-вот заплачет.
— Это очень красиво, Лирия. Ты права. Они имели значение. И если честно, без всякого снисхождения, я очень восхищаюсь твоим решением.
Хотя он этого не говорит, я каким-то образом знаю, что у него есть кто-то, чью память он хранит, как ребенок, защищающий свечу от ветра.
— Очень хорошо, Лирия. Если ты уверена в своем решении... – Я киваю. — Тогда мы можем назначить операцию по удалению Души.
— И тогда вы меня отпустите.
— Да. Когда придет время и не будет риска для этого места, я отпущу тебя и дам тебе всё необходимое, чтобы ты могла вернуться домой к своему племяннику.
***
Я остаюсь в своей комнате наедине с собой, пока Маттео не придет за мной на операцию. Всё это время я брожу по комнате, наблюдая за проплывающими за стеклом рисунками и размышляя, правильное ли решение я приняла. Гадаю, какое решение смелее, но в конце концов понимаю, что говорила Маттео серьезно.
В детстве я мечтала быть большой и сильной. Быть проходчиком, как Дэрроу. Но я чувствую, что только сейчас начала становиться собой. Я набираюсь сил от всего плохого, что со мной случилось. Потерять это сейчас кажется предательством того, через что я прошла. Хуже того, это предательство по отношению ко всем, кто старался помочь мне.
Я подпрыгиваю, когда Маттео кладет руку мне на плечо и ведет к операционному столу. Моя белая бумажная сорочка сминается, когда я ложусь. Стол теплый, хотя комната холодная и ослепительно белая. Я вздрагиваю, когда с потолка спускается хромированная сфера и начинает разворачивать скрытые придатки, пока их не становится восемь.
— Я знаю, что Шарлотта выглядит как монстр, но на самом деле она очень милая, – говорит Маттео о сфере. — Я назвал ее в честь персонажа одной из моих любимых книг. Ты в надежных руках.
Ко мне тянется длинный отросток с багровым диском на конце. Я чувствую запах горелых волос и жжение на коже головы. Отросток отходит, и я поднимаю руку, чтобы потрогать свою лысую голову.
— Вот сука, – говорю я.
Маттео хихикает.
— Ты будешь в отключке во время процедуры. Не волнуйся.
— Вам когда-нибудь сверлили череп? – спрашиваю я.
— К сожалению, да, – отвечает он. Чувствуя мою нервозность, он перекладывает мою руку между своими и улыбается мне. Его глаза – теплые лужицы розового заката, цвет, о существовании которого я и не подозревала, живя в мрачных условиях своей шахты. — Я хочу поблагодарить тебя, Лирия.
— За что?
Он смотрит вниз, очень чувствительно.
— В жизни очень соблазнительно забыть прошлое, чтобы попытаться построить идеальное будущее. Но прошлое и боль, которую мы пережили... они делают нас такими, какие мы есть. Без моего прошлого, без моей боли я не был бы тем, кто я есть. Я забыл об этом. Теперь, благодаря тебе, я это очень четко помню.
Его глаза возвращаются к моим.
— Сообщение, которое ты отправила, на самом деле было заблокировано нашей технологией. После нашего чаепития я отправил это сообщение на коммуникатор, который ты использовала, чтобы сообщить Эгее о своих передвижениях. Возможно, Пакс послал тебя, но это сообщение, несомненно, попадет к нашей правительнице, хотя, боюсь, ни тот, ни другая не смогут убедить моего мужа вернуться в бой. Но есть один человек, который сможет это сделать, если он еще жив.
— Дэрроу? – Он кивает. — Но он погиб на Меркурии, – говорю я. В моей груди зарождается странная надежда. Я и не думала, что Дэрроу еще может вселить в меня такую надежду. — Разве нет?
— Может быть. – Маттео улыбается. — Но, с другой стороны, может, и нет.