14. Виргиния. Доспехи любви
В космопорте к югу от Эгеи снег ложится на пять самых быстрых кораблей флота Республики. Их экипажи и космические легионеры стоят наготове. Над головой кружат патрули. Я встречаюсь с разноцветными глазами матросов и капитанов. Получив сообщение Лирии и данные, собранные ее сенсорами, я приказала им собраться как можно быстрее.
Я смотрю на них и жалею, что не могу сказать: мы получили информацию об арсенале неизвестного размера, расположенном на окраине Пояса астероидов. Ваша миссия будет заключаться в том, чтобы исследовать место происшествия, найти арсенал и приобрести любое возможное оружие или корабли, которые могут пригодиться для обороны Марса.
Но я не могу. Вместо этого я говорю:
— Друзья мои, эта миссия может решить судьбу нашей Республики. Я хотела бы рассказать вам о ее цели, но вы будете путешествовать по захваченному врагом пространству, и шанс попасть в плен очень высок. Ваши корабли быстры, но корабли Окраины еще быстрее. Кроме того, ваш маршрут пройдет через территорию, атакованную Вольсунгом Фа, военачальником, который восемь месяцев назад похитил большую часть флота Народа. Только ваши капитаны и мои эмиссары знают, куда вы направляетесь. Не все из вас выживут. Но хотя бы один из ваших кораблей должен выжить, чтобы добраться до места назначения. Республика и Марс зависят от вас. От вас зависят ваши дети и мои собственные. Я благодарю вас за доверие от всего сердца. Желаю удачи и скорости. – Я поднимаю кулак. — Да здравствует свобода!
— Да здравствует Жнец! – кричат они и поднимаются на борт.
Кажется, его зовут Дэрроу. Потому что Жнец – не мой. Он не тот, кого я люблю. А Дэрроу – да. Терпи, однажды сказала я ему. Но это я должна терпеть. Жнец. Жнец. Это никогда не прекращается. У них добрые намерения, и имя Жнеца дает им силы. Но они взывают к богу, а я ношу в себе пустоту размером с человека.
Мне одиноко. Я скучаю по своему мужу.
Пятеро сенаторов, выступающих в роли моих эмиссаров, задерживаются за экипажами, чтобы принять мои напутственные слова. Они представляют три Цвета – Алый, Золотой и Серебряный. Это лучшие эмиссары, которых я могу выделить. Я пожимаю каждому из них руку.
— Вы все знаете Регулуса. Он колючий, как кактус, но, если его сердце всё еще бьется за Восстание, я не знаю лучших эмиссаров, которые помогут ему вспомнить об этом. Верните его на нашу сторону, – говорю я. — Наш агент не выходила на связь со времени своего последнего сообщения. И мы полагаем, что ее корабль уничтожен, так что имейте в виду, что вас могут не встретить с распростертыми объятиями. – Я делаю паузу. — Вы не можете быть захвачены в пути. Вы всё понимаете?
Они кивают. Я желаю им удачи и смотрю, как они поднимаются на борт, а затем поворачиваюсь, чтобы вернуться на свой собственный шаттл, сопровождаемый Львиной гвардией. Кавакс ждет меня там. Взгляд его глаз безошибочен.
— Есть новости от Виктры? – спрашиваю я. Он кивает. Я вздыхаю. Я надеялась, что ей удастся вырваться из петли, которая постепенно затягивается вокруг Марса. Вместо этого, взглянув на отчет, я вижу, что она понесла больше потерь, чем мы можем себе позволить. — Если мы не сможем нанести удар по ним, это превратится в войну на истощение.
Он снова кивает.
— К счастью, у нас есть весь гелий.
— А у них есть всё остальное. Включая гелий.
— Если Окраина поделится своим некачественным сортом, – говорит он. — То, что они добывают у Газовых Гигантов, – это как желейные бобы без сахара, ты же знаешь.
— Если бы только реакторы были так же рассудительны, как Софокл.
— Сарказм никогда никого не вдохновлял. Пусть приходят, скажу я. Пусть приходят и умрут. Аталантия, Атлас, Лисандр, Аякс, Гелиос, Дидона. Мы сделаем Марс их могилой.
Я не могу разделить его пыл. Кавакс потерял двух сыновей. Я пока не потеряла своего единственного. Я вижу горе на его лице. Ненависть в его глазах, когда он смотрит на небо. Там мерцают обнадеживающие огни наших кораблей и орбитальных боевых станций, но ни одна не сияет так ярко, как Фобос, штаб-квартира нашей орбитальной обороны Марса и место расположения драгоценных верфей Виктры. Я стараюсь верить, что наша оборона достаточно сильна, чтобы остановить то, что грядет.
Во время полета в Эгею с инспекции артиллерийской батареи на Термальном побережье я видела рыбацкие лодки в море, детей, запускающих воздушных змеев, рабочих, роющих бункеры, и солдат, делающих кольца для панкратиона в тени своих боевых машин. Все знают, что грядет битва, но на поверхности планеты это еще не совсем похоже на осаду.
На орбите над Марсом всё иначе. Миллионы военнослужащих флота и оборонных объектов несут боевую вахту. Солнечная система превращена в суп вражескими беспилотниками с антисенсорами, и мне кажется, что мы вернулись в темные века. Наши дальние коммуникаторы ненадежны. Наши радары и лидары были атакованы ложными сигнатурами. Враг может прийти, а мы будем предупреждены меньше чем за неделю.
Я бросаю доклад Каваксу.
— Это можно было сделать по связи. Я так понимаю, ты собираешься навестить Пакса?
Он кивает.
— Не каждый день в Консерватории студентам разрешают видеться с матерью. Даже если она правительница.
Я похлопываю своего старого опекуна по плечу и направляюсь к своему шаттлу. Мои телохранители следуют за нами.
— Пакс будет рад тебя видеть. Кстати, где Софокл, не представляю, как ты без него обходишься?
— Уже в шаттле, – говорит он. — Готов поспорить на бутылку красного Ратов, что он выбрал твое место.
***
Ветер завывает, когда я жду своего сына возле школы. Консерватория «Даркстар» расположена высоко на горе. Рядом с ней лишь несколько военных объектов и тренировочных площадок, усеивающих хребет, который тянется на юг до самого конца континента. Несколько сотен знамен трепещут в сумерках. Знамена так же бесстрастны, как и основательница школы, Орион. На каждом из них изображен герб школы на черном поле – синий трезубец, пронзающий золотую планету.
Идеальная черная сфера, школа выглядит такой же неукротимой для своего сурового окружения, какой я хотела бы себя чувствовать. Консерватория должна была стать кузницей кадров для следующих поколений асов рипвингов, капитанов эсминцев и смельчаков с факельных кораблей. Уже сейчас влияние их первого выпуска ощущается в строю, их элитные выпускники помогают нам бороться с превосходством командования Золотых, хотя многие говорят, что этого слишком мало и слишком поздно.
Пять лет назад я наблюдала за тем, как Дэрроу произносил свою речь на церемонии открытия школы. После того как он уступил трибуну Орион, он подошел и встал рядом со мной. Улыбка на его лице, а затем его легкость на вечеринке остались одним из самых приятных воспоминаний последнего десятилетия. Он был счастлив. Он гордился Орион. И он видел себя, хотя бы на один вечер, строителем будущего.
Теперь кажется, что это было так давно. Мы оба думали, что у нас впереди так много будущего. Сейчас, когда Пакс учится в стенах Консерватории, наше будущее сократилось и померкло. Теперь, когда враг готовится к неизбежной осаде Марса.
Когда Пакс родился за пределами эклиптики, я была в бегах после убийства отца и пленения Дэрроу моим братом в саду на Марсе. Тогда я и представить себе не могла, что отправлю своего драгоценного мальчика учиться в такое место, как Консерватория, но именно туда он и просился. Он слишком хорошо знает, какие ожидания возлагают на него люди – он уже прославился как Мальчик, который уничтожил факельный корабль. Видеозапись доступна даже в даркнете.
Мой сын будет воином.
Неважно, будет ли он сражаться на кораблях или на клинках; в любом случае судьба, которая ждет моего сына, наполняет меня невыразимым сожалением и чувством вины. Хуже того, я всегда давала ему это понять. В тот день, когда шаттл доставил его с Эгеи на юг, в Консерваторию, это была единственная наша ссора. Я бы вернула тот момент, если бы могла. С тех пор мы не разговаривали, и, согласно школьным правилам, нам не разрешат общаться до тех пор, пока он не закончит школу через шесть лет.
Но ведь правительница должна иметь некоторые привилегии, не так ли?
Поначалу администрация школы, все Синие, не пустили меня внутрь. Они считают, что первый шаг к становлению офицера флота – это отрыв новобранцев, особенно тех, кто не родился Синим, от семейных структур их родного Цвета. Ни матерей, ни отцов – только для тех, кто принадлежит к смертоносной элите флота. Их единственной семьей будут братья и сестры из секты. Метод школы эффективен, но мне он кажется слишком утилитарным и почти коварным.
Озябнув от своих мыслей и непогоды, я плотнее натягиваю на плечи свой красно-золотой плащ. Прищурившись, я смотрю сквозь падающий снег в сторону школы. Снег настолько плотный, что единственная особенность школы, которую я могу разглядеть, – это девиз, написанный огромными железными буквами на фасаде: «Как вверху, так и внизу». Пакса не видно.
Я поднимаю взгляд. Скоро над Марсом будут летать не только корабли Республики. Кавакс присоединяется ко мне из шаттла, а лис Софокл послушно рыщет позади. Опасаясь, что на Марсе уже находятся отряды убийц или, что еще хуже, сам Рыцарь Страха, Кавакс редко выпускает меня из виду.
— Эвакуация гражданских с Фобоса идет с отставанием от графика, – ворчит он. — Сегодня утром произошел взрыв. Фундаменталисты Луны.
— Связаны с семьей Луны?
— Не похоже. Волк-одиночка. Зеленый.
— Зеленый?
— Это был смертник. Религия вернулась в политику, – отвечает он. — По большому счету, взрыв – это всего лишь небольшая неудача. Посмотри на это с другой стороны. За неделю ты раскрыла четырех предателей. Все высокого ранга.
— То, что у нас четыре предателя, вряд ли можно назвать «светлой стороной». Неужели они думают, что Лисандр чем-то отличается от Октавии? Это одна и та же система, даже если у Луны более красивая улыбка и больше игр. Эти чертовы гонки на колесницах...
— Знаю, было неприятно наблюдать, как он поднимается.
— Удручает то, что он никогда не выходит на поле боя, и Виктра могла бы просто убить этого маленького ублюдка и покончить с его манией величия до того, как он станет проблемой. – Кавакс обнимает меня. — Прости, – говорю я. — Я знаю, что ты в курсе. Просто я только что видела его голограмму.
— Я тоже видел. На нем была рукоять от лезвия, которое ты подарила Дэрроу.
— Как будто он это заслужил, – говорю я.
— Я хочу задать тебе вопрос, Виргиния. – Я пытаюсь отстраниться, чтобы посмотреть на него, но он продолжает обнимать меня. — Репутация твоего всеведения растет. Четыре предателя за неделю, знаешь ли. Но... если боги чему-то и научили нас, так это тому, что за предвидение всегда приходится платить. О́дин отдал один из своих глаз в обмен на мудрость.
Я боялась этого момента. Он был неизбежен. Я не могла вечно скрывать источник своих сведений от такого человека, как он. На самом деле, если бы ум Кавакса не был настолько затуманен смертью Даксо, он бы обнаружил это после первого же предателя, которого мы схватили.
— Хочешь знать, какую цену я плачу, Кавакс?
— Есть те, кто говорит, что Кавакс Телеманус – плохой республиканец. Это правда. Я...стар в своих взглядах. Я сомневался во многих политиках Республики. Особенно в отношении Черных. Но я надеюсь, что ты знаешь о моей преданности. И мне хочется думать, что ты доверяешь мне так же, как и я тебе. – Я пытаюсь заговорить, но он продолжает. — А еще правда в том, что я уже не тот, кем был раньше. Моя травма и потеря... Ну, ты не привыкла видеть меня слабым.
— Слабым? – Я насмехаюсь над этой мыслью.
— Не отрицай. Я знаю, ты и Ниоба беспокоитесь, что я слишком много на себя беру. Я уже не тот, кто был раньше, но я всё еще в игре. Ты понимаешь? Кто бы ни был твой источник, кто бы ни помогал тебе находить этих предателей, ты можешь рассказать мне.
Я закрываю глаза. Он всё еще не отпускает меня. Я наслаждаюсь его объятиями, пока они длятся.
— Представь себе худшее, и оно окажется правдой. – Я не могу заставить себя сказать это.
Он крепче прижимает меня к себе и целует в макушку. Он уже знает, понимаю я. Конечно, он знает.
Я думаю о его сыновьях, оба из которых всю жизнь служили мне, пока не погибли – Пакс в Училище, Даксо в День Красных Голубей, – и мне хочется плакать. Я любила их обоих, почти так же сильно, как их отца.
— Я не хотела разбивать тебе сердце, рассказывая правду, – говорю я.
— Доченька, ты и есть мое сердце, – отвечает он. — Я доверяю тебе, как доверяю небесному своду. Я смотрю вверх, и оно там. Возможно, разных оттенков, но всегда там. Всегда истинно.
Из школы доносится движение. Дверь, скрытая снегом, открывается.
Кавакс снова целует меня в макушку и отпускает. Три фигуры пробираются к нам сквозь падающий снег. Мой сын и два инструктора. Софокл бежит и прыгает к Паксу, самой высокой фигуре, чтобы пристать к моему сыну с поцелуями. Когда Кавакс видит, что у моего сына на голове что-то, что не является волосами, он мрачнеет. Немного испугавшись, я делаю самое доброе лицо и улыбаюсь Паксу, когда он приближается. Вместо того чтобы обнять меня, как я надеялась, он отдает честь.
За полгода пребывания в школе он стал почти неузнаваем. Его золотистые глаза запали, стали жестче. Губы стали тоньше. Его кожа бледная, как у шахтера. Но он стал выше, намного выше.
— Пакс. Ты вырос, как божественное дерево.
Он уже превзошел ростом Синих, стоящих за ним, его инструкторов. Скоро он возвысится над ними. Я разглядываю цифровые татуировки, которые теперь красуются на его выбритой лазером голове. Они меняются, как снежинки, оседающие на его коже.
— И чернила адепта тоже. Так скоро? – Я неодобрительно поднимаю бровь на инструкторов.
Инструкторы Синих – оба бестелесные, но все же больше похожи на основателя школы, чем на типичных Синих. Ветераны наших войн, оба имеют шрамы, один – роботизированный правый глаз. Судя по фалерам на груди, оба получили свои шрамы под началом Дэрроу и Орион.
— Это было необходимо, моя правительница, – говорит старший, более темный инструктор. — Звездная Старшая Сестра выбрала адепта Августуса для ускоренного обучения. Три часа бились над ним после его Прорицания, пока навигаторы не согласились.
Мой сын будет охотником. Это написано у него на лбу. Созвездие Ориона.
Инструкторы отдают честь и уступают нам место. Адепт Августус. Ускоренный курс. Я скрываю тревогу с лица и чувствую тепло, когда Кавакс обнимает моего сына, а затем отходит в сторону, чтобы дать мне побыть с ним наедине. Это тоже будет лишь мгновение.
— Как ты? – спрашиваю я своего мальчика.
— Быстро учимся, – отрывисто отвечает он. — Я слышал, что враг собирается на саммит. Это связано с действиями на Венере или было запланировано раньше?
— Раньше, мы полагаем. Создатель пыли уже направлялся к Земле.
— Тогда это относится к следующему этапу войны, – говорит он. — Это будет Марс?
— Это зависит… – говорю я. — От чего, ты знаешь?
Он размышляет.
— Позволит ли Окраина Аталантии и дальше использовать их, чтобы ослабить нас, что она и будет делать, пока не почувствует себя достаточно сильной, чтобы напасть и сохранить свое главенство.
Он настолько точен, что невозможно не улыбнуться.
— Рада тебя видеть.
Он улыбается, но не всем лицом.
— Ты злишься из-за чернил, – говорит он.
— Злюсь только на то, что со мной не посоветовались, – отвечаю я. — На твоих инструкторов, а не на тебя.
— Ты согласилась, что никаких особых привилегий, – напоминает он мне, что упрекает меня, потому что сам визит – это особая привилегия. — Это новости об отце?
Я чувствую укол вины. Конечно, он должен был предположить, что этот визит повлечет за собой известие о смерти Дэрроу, или жизни, или, может быть, о воскрешении? Неужели Пакс полагает, что его отец мертв?
— Только слухи о том, что он жив. – Я бросаю взгляд на Кавакса. — Но источник... не заслуживает доверия.
— А ты что думаешь? – спрашивает он.
— Это всего лишь предположение.
— Твои догадки зачастую более научны, чем факты большинства людей.
Мой первый порыв – порадовать его, сделать его счастливым, избаловать его. Я знаю, что это правильно. Я доверяю своему сердцу и сужаю глаза.
— Ты действительно хочешь, чтобы я строила догадки?
Он делает паузу. Это пересечение того, чему я его учила, и того, чему он учится у Синих: домыслы – это вымысел. Мой ответ может показаться холодным. Это не так. Это знак уважения с моей стороны, а также напоминание о том, что я не невежественна в отношении его нового образа жизни и не исключаю того, кем он хочет стать.
— Все надежды верны до тех пор, пока не окажутся ложными. И даже тогда, если проявить изобретательность, это может оказаться не так, – отвечает он с легкой улыбкой. Затем он делает выстрел через мой лук. — Значит, ты пришла сказать мне, что решила помиловать Валдира. Наконец-то.
— Нет, Пакс. Когда придет враг, он будет там, где ему и место. В камере у линии фронта, где он покинул Свободные легионы. Он восстал против Республики, не забывай.
— Черные просто хотели получить немного свободы, за которую они умирали, – говорит Пакс.
— В Республике есть способы сделать это, – отвечаю я. — Есть сенаторы. Средства. В гражданском деле причина может быть правильной, но сила не может быть ответом. Они доказали это. Сефи восстала и открыла путь этому Вольсунгу Фа, который украл ее трон и разграбил три города. Мы всё еще страдаем от последствий решений Валдира, Пакс. Когда придет враг, мы почувствуем это гораздо сильнее, чем сейчас. Я не могу его простить.
— Потому что они оставили отца уязвимым на Меркурии, – говорит Пакс.
— Да, – признаю я. — Но это решение я приняла не от злости.
Он достаточно уважает меня, чтобы поверить в это.
— Речь идет о Лирии, – говорю я.
Он оживляется при ее имени.
— Всё-таки не заблудилась в Поясе? – спрашивает он.
— Когда ты отправил ее кататься на Снежке – без моего согласия.
— Прости, мама, – произносит он.
— Ты сказал, что устройство в ее голове связано с эзотерической компанией «Сан Индастриз». Ты сказал, что из-за этого она может привести нас к «Сан Индастриз», и к Квиксильверу, и ко всем ресурсам, которые, как ты думаешь, он хранит. – Его глаза сужаются, но мальчишеское волнение пробивается сквозь стоический фасад. Он любит интриги, поэтому я немного поддразниваю его. — Я лично изучала этот вопрос, пока ты был здесь. На самом деле, твоя догадка показалась мне настолько убедительной, что я отправила команду дальних рейнджеров на поиски Лирии. А я тем временем занялась поиском спрятанных книг Регулуса. Это было нелегко.
— И?
— И несколько дней назад мы получили ее сигнал из Пояса – глубоко на спорной территории. Нет, это эвфемизм. Потерянная территория. Я думаю, мы нашли базу Квиксильвера.
— И ты думаешь, что у него достаточно сил, чтобы спасти нас?
— Мы поймали его старого логоса[1]. Логос не знает, что там находится. Но та информация, которая ему известна, говорит о том, что у Квиксильвера может быть целый флот.
Пакс ухмыляется, как его отец.
— Когда ты отправишь своих эмиссаров?
— Я только что с Эгеи. Они стартовали перед закатом.
Его лицо опускается.
— Кто?
— Любимые сенаторы Квиксильвера и один или два из его наименьших.
Он моргает на меня, как будто я сказала какую-то глупость.
— Он отошлет их всех. Если не убьет их.
Я хмурюсь.
— Зачем ему их убивать?
— Если бы Квиксильверу снился кошмар, он был бы похож на «Вокс попули», мама. Ты же знаешь, какой он чувствительный, когда речь заходит о политике, о социализме. Немногие люди хорошо переносят оскорбления, а уж Регулус аг Сан тем более. После всех его усилий толпа начала охоту за его головой, его башню разграбили, его друзей убили... – Он качает головой. — Без отца он не захочет иметь с нами ничего общего. Честно говоря, он может даже презирать Республику. Надо было послать меня.
— Тебя?
— Мама, Регулус заботится только о раритете. Уважении.
— Пакс... я не могу отправить тебя за пределы планеты, – отвечаю я. — Это хаос. Ты хоть знаешь, какова продолжительность жизни флотийца там сейчас? – В ответ он смотрит на Консерваторию, потом снова на меня. — Я не могу, Пакс. Я передам ему сообщение, если сенаторы потерпят неудачу. Возможно, он прислушается ко мне.
— Он воздвиг статую в твою честь? – спрашивает он. — Нет. Он воздвиг только одну. Ни для тебя, ни для Фичнера, ни для Эо. Только для отца. Избавь своих эмиссаров от поездки.
— Нам нужны эти корабли. Верфи Виктры не могут пополнить наши потери достаточно быстро. Окраина лишила нас ресурсов, необходимых нам в Поясе. Нам нужна помощь. Очень. Мы не можем ждать твоего отца. – На это он пожимает плечами. — Пакс, мы даже не знаем, жив ли он.
Он улыбается.
— Расскажи это паломникам.
Я делаю паузу.
— Ты знаешь о паломниках в Ликосе?
— О тех, кто молиться о возвращении отца? Я в школе, а не на Плутоне, – отвечает он. — Отец жив, пока не доказано, что он мертв. Я знаю, что ты не одобряешь религию – и правильно делаешь, – но, если отец и представляет из себя что-то, то его чертовски трудно убить. А сейчас моя секта готовится к поединку с Девой. Было ли что-нибудь еще?
Вопрос такой же холодный, как и его глаза. Он не забыл, как мы расстались в прошлый раз, что я ему сказала, но боюсь, он принял мое разочарование в себе за разочарование в нем.
— Я хотела сказать тебе... – Мой голос дрогнул. — Ты знаешь, что я не одобрила твое предложение учиться здесь. Знаешь, почему?
— Ты думаешь, что я смирился с тем, что стану оружием.
— А ты?
— Людям нужны символы, – говорит он.
— Надеюсь, когда у тебя будут свои дети, тебе никогда не придется испытывать боль, слыша такое от них, – говорю я. Его глаза смягчаются. — Это правда. Я хотела для тебя большего, чем жизнь на войне. Но теперь я вижу тебя таким, какой ты есть. Сын Восстания. Я хотела сказать тебе, что горжусь тобой. Я горжусь не только тобой, я горжусь тем, что ты увидел в Лирии, и тем, что ты выбрал это место. Мое поколение, очевидно, не способно сделать это самостоятельно. И...я хотела сказать тебе, если вдруг у меня больше не будет такой возможности... прости. – Он наклоняет голову. — Мне жаль, что этот мир был дан тебе. Было несправедливо приводить в него ребенка. Я должна была подождать.
Он смотрит мне в лицо.
— Ты жалеешь, что не сделала этого?
— Нет. Если бы я это сделала, ты бы не стал собой, а я считаю тебя идеальным.
Он смотрит на свои ноги, подыскивая слова. Когда он находит их, он поднимает на меня глаза, в которых читаются искренние отцовские эмоции, но без гнева и боли.
— Мама, твоим наследством было чувство вины. Отца – капитуляция. Благодаря тебе, благодаря отцу, мой удел – борьба. Это лучше, чем чувство вины. Это лучше, чем капитуляция. Я не виню тебя. Я благодарю тебя. Ты никогда не притворялась, что мир не сломан, даже когда сломанный мир благоволил тебе. – Он берет мои руки. — Я думаю... если любовь – это что-то, то это – правда. Если жизнь – это что-то, то это – борьба. Ты научила меня этому. Отец научил меня, что моя жизнь не принадлежит мне, пока мы не победим. Так что не возвращайся сюда. Не думай обо мне. Направь свой взгляд на наших врагов. Направь свое сердце на борьбу. И победи.
Инструкторы свистят Паксу.
— Я должен идти, – говорит он.
— Могу я попросить тебя кое о чем? – Он кивает. — Ты приветствовал меня как свою правительницу, но...
Он делает шаг вперед и обхватывает меня руками, а я обхватываю его своими. Это первое наше объятие, в котором я чувствую намек на силу, которой однажды будут обладать его руки. Я обнимаю его так долго, как только могу.
Он – мой любимый запах, мой любимый звук, мой любимый вид. Он никогда не узнает, как сильно я его люблю, потому что не помнит ни дня, когда мы с Дэрроу зачали его, ни месяцев, когда я носила его в себе, ни минуты, когда он появился на свет, когда он произнес свое первое слово, сделал первый шаг или впервые заставил меня смеяться. Я помню все эти вещи и всё, что с ними связано. Где светило солнце, как сверкали глаза его отца, чего я боялась в те моменты и на что надеялась в его жизни. Для него этот период жизни остался в тумане, но, когда я умру и буду размышлять о своей жизни, я знаю, что всё равно буду верить, что тот сезон был смыслом моей.
Когда он уходит от меня, возвращаясь к своим инструкторам, а Кавакс отпускает пару шуток в его сторону, всё мое сердце уходит вместе с ним, и я молюсь, чтобы это был не последний раз, когда я вижу его, хотя знаю, что это может быть так, потому что враг скоро будет на подходе. Когда за ним закрывается дверь, я думаю о глупости войны. Какими нелепыми мы должны быть, чтобы вести ее, когда такие чувства, как любовь, гораздо глубже в нас, чем ненависть.
К тому времени как Кавакс возвращается ко мне, я уже готова к приходу врага. У меня больше причин сражаться, чем у них. Мои доспехи – это моя любовь.
[1] Логосы – это особенно редкий класс Белых, которые, как правило, встречаются только у самых богатых и влиятельных Золотых семей. Бесполые, с нестареющими лицами, и у них есть отличительный знак – бриллиант между глаз.