Игры

5. Лисандр. Игры

Пронзительные свистки доносятся из мерцающего миража, когда дикие лошади солнечной крови галопом вылетают из пустыни. Оставшиеся в живых юноши из правящей элиты Меркурия преследуют белых коней, загоняя их в паническое бегство, несущихся к штормовым воротам Гелиополиса. Лошади проносятся через триумфальную арку, воздвигнутую в честь моей победы над Восстанием, и выходят на улицы самого города.

Ужасный шрам от ожога, оставленный ботинком Дэрроу на моем лице, безумно чешется. Конечно, было бы проще избавиться от него, но шрам от Дэрроу – это почетный знак и хорошее напоминание о том, что он сделал с нашим Сообществом, всякий раз, когда я смотрю в зеркало и вижу морщинистый, блестящий ужас, от которого у меня опускаются веки. Я не решаюсь почесать его. На меня смотрят. Со своего места на вершине триумфальной арки, по обе стороны, от которой стоят Глирастес и Рон, я киваю Синему. С воем гравитационных двигателей арка поднимается. Мы следуем за лошадьми, которые продвигаются вглубь города, их копыта стучат по поверхности Виа Триумфия.

За баррикадами утренняя толпа уже напилась пряно-гвоздичного вина из Керикса и кактусового бренди из Полибоса. Несмотря на все усилия наших санитарных подразделений, радиация от атомики, использованной в битве за Ладон, всё еще заражает континент. Из-за радиации многие жители облысели. Наперекор этой напасти они носят парики эксцентричной длины и цвета. И они прекрасно помнят, что радиацию посеяла Аталантия, а не Дэрроу.

В глазах Меркурия Дэрроу и Аталантия одинаково ненавистны, а я – любим. Вкладывая деньги в планету, можно добиться этого. Они скандируют мое имя. За моей спиной мои преторианцы смотрят на них, как стая вооруженных соколов. Мой шепот, Кибер, приседает слева. Моя последняя линия личной защиты, незаметная Серая лунянка, следует за мной повсюду. Сегодня она играет Медную. Ее чуткие глаза цвета ягуара блуждают по крышам из-за хромированных очков.

― Они любят тебя, как дети любят своего отца, – говорит Глирастес.

Ветер развевает мой плащ за спиной и треплет блестящие оранжевые одеяния Глирастеса.

Рон гримасничает.

― Если бы только любовь не была такой... дорогой. И если бы все эти голоса принадлежали солдатам.

― Эти люди – сердце Сообщества, – взывает Глирастес к ветру и шуму. Он прикрывает глаза от солнца и смотрит на юг от города, на космопорт. Там, словно гора, высится Светоносец[1], окруженный стаями строительных яликов.

― Стук военных сапог и гул сварщиков – вот музыка несостоятельности!

― Лучше быть бедным и сильным, чем бедным и популярным, – отвечает Рон. Хотя в своей пурпурно-серебристой парадной форме Рон выглядит прекрасно, он не парадный солдат. Ветеран из ветеранов, он сражался на тринадцати планетах, о чем свидетельствуют фалера на его груди и шрамы на лице. Он не тупой предмет. Жестокий интеллектуал, он был любимцем среди Серых Айи, а теперь он – умный двигатель моей растущей военной машины.

― Толпы могут казаться сильными, как море, но дайте мне звездный панцирь, и я стану Моисеем.

Глирастес оттачивает ответ.

― Если вы не можете поладить, то лучше помолчите, – огрызаюсь я, раздраженный их взаимной и растущей враждой. ― Вы оба герои народа, так что помашите своими кровавыми руками и лоббируйте меня позже.

Я машу рукой людям внизу. Квартал за кварталом толпа становится всё плотнее и пьянее. Загорелые женщины в париках кричат с крыш. Дети взбираются на плечи своих отцов, чтобы помахать флагом любимой гоночной команде. Золотые и Белые команды Гермеса доминируют на главных бульварах, когда солнечные крови устремляются на юг, мимо базара, через частично восстановленные Водные сады, где толпа завершает круг, а затем постепенно поворачивает к Ипподрому, месту нашего назначения.

У величественного здания моя арка опускается над входом на площадь для приема гостей. Мы высаживаемся между двумя колоннами преторианцев. В лифте, ведущем на уровень руководителей, Глирастес отстраняет Рона, чтобы тот занял место рядом со мной. Рон так удивлен, что, когда он восстанавливает равновесие, двери лифта уже закрываются. Я поднимаю руку и даю ему знак встретить нас наверху.

Гравилифт поднимается.

― Не знаю, правильно ли применять силу в отношении Рона, – говорю я.

― Как еще я могу пробить фиолетово-черную стену, которая преследует тебя повсюду, кроме как бедрами и умом? – Глирастес смотрит на Кибер, стоящую в углу. Каким-то образом она уже была в лифте и ждала нас. ― Но кто-то всегда умудряется проскользнуть внутрь.

― Тебе есть что сказать. Давай, говори.

Глирастес, величайший архитектор своего поколения, – лысый, с ястребиным взглядом, с густыми бровями, блестящими оранжевыми глазами и сутулой, хищной осанкой, которая когда-то заставляла его казаться голодным и бесцеремонным, а также невосприимчивым к любым наркотикам и строительным катастрофам, известным человеку. Однако поза всё чаще выдает его хрупкость. Он похож на человека, балансирующего на краю пропасти. Последние месяцы были для него тяжелыми. В конце концов, художники – чувствительная порода.

― Ходят слухи, что Сауды отказали вам в кредите. Это правда? – спрашивает он.

― Знаете, чего мне больше всего не хватает в том, что меня считают мертвым? – вздыхаю я. ― Никаких сплетен.

― Рон ведет тебя к разорению, – пробурчал он.

― Глирастес, старый друг, эти игры были вашей идеей, – говорю я. ― Вы говорили, что людям нужна надежда.

― Игры – это гроши по сравнению с тем, что ты тратишь на корабли и легионы. И меня беспокоят не столько игры, сколько гости. Ты пачкаешь руки, общаясь с такими, как Рат и Картии.

Избитая фраза.

― Но я должен вымазать себя орлиным дерьмом?

― Вряд ли это справедливое сравнение. Ты просаживаешь деньги. Леди Беллона... выдающаяся. Она гораздо больше, чем просто банкир или грубиянка. Она ― посредник во власти. Может, она и не контролирует Двести, но имеет влияние на значительный блок сенаторов. Большинство из которых не испытывают любви к Аталантии.

― Да, и, возможно, если бы вы пели ей дифирамбы, она бы действительно согласилась посетить мои игры, – говорю я. ― Вместо этого она не прислала ни записки, ни эмиссара, только свою команду колесничих. С тех пор как она послала Рона помочь мне в пустыне, она только и делает, что оскорбляет меня.

― Возможно, она не поручала тебе быть игрушкой Аталантии, – говорит он.

― А разве игрушка стала бы переправлять легионы к Минотавру? – спрашиваю я. ― Теперь вы будете стонать, что я безрассуден.

― Ты жонглируешь осами, мой мальчик. Забудь о деньгах Беллоны. Если Аталантия... Аид, если Картии узнают, что у вас с Минотавром тайный договор... – Он смотрит на Кибер. ― Я не понимаю, Лисандр. Почему именно он? Минотавр – безумец. Он жаждет эфемерного. Опыта! Удовлетворения своих вожделений! Нет человека более противоположного тебе, и всё же ты тратишь богатство, которое могло бы восстановить Меркурий, чтобы послать ему армию.

― Лисандр, я боюсь. За тебя. За себя. Каждой тени, каждого бокала вина.

― Может, тогда тебе стоит бросить пить, – говорю я. И тут же извиняюсь, увидев боль на его лице. ― Глирастес, у тебя нет причин бояться. Я защищу тебя. Обещаю. Но, честно говоря, что бы ты хотел, чтобы я сделал?

― Я бы велел тебе прислушаться к людям. Тебя любят, так будь любим. Не играй в игры Аталантии. Играй в свою собственную. Откажись от погони за армией и флотом. Сосредоточь свое время и деньги здесь. Пусть процветание Меркурия станет твоей предвыборной кампанией в борьбе за Трон Зари. – Он протягивает мне правую руку. ― У меня разорвется сердце, если ты будешь участвовать в драке на золотых ножах. Ты лучше этого. Ты должен быть лучше.

― Может, и так, но без силы всё остальное – лишь благие намерения. А сейчас меня ждут гости.

Глирастес надувается, но не протестует, когда я снова включаю лифт. Пита ждет на административном уровне вместе с Роном. Гравиботы Рона мерцают от жара, вызванного его подъемом.

― Извините, я, наверное, споткнулся, – говорит он мне, бросая взгляд на Глирастеса. Глирастес не следует за мной из лифта.

― Ты иди, – говорит он. ― У меня сегодня нет настроения общаться с твоими гостями или охранниками.

Раздосадованный, я оставляю Глирастеса позади. Пита, пилот Синих, которая присматривала за мной на протяжении многих лет моего становления на Архимеде, поднимает бровь.

― Ты хочешь, чтобы я отвезла его домой?

― Ты пропустишь гонку, – говорю я.

― О, пожалуйста. Колесницы? У них даже нет двигателей.

Пита решила последовать за мной, а не за Кассием. Эта преданность и ее вера в мое видение Сообщества с лихвой обеспечили ей должность, которая сделает ее предметом зависти всех синих в Сообществе – капитана Светоносца. Это в том случае, если корабль действительно полетит. В противном случае она станет посмешищем, а вместе с ней и я. Наши судьбы переплетены. Я благодарю ее и направляюсь в помещение с Роном.

― От него несет водкой, а еще нет и полудня, – говорит Рон. ― Я думал, меркурианцы должны быть трудолюбивыми.

― Занимайся своим делом, Флавиний. Я не позволю вам переругиваться друг с другом. А теперь улыбнись моим гостям, – огрызаюсь я и погружаюсь в пульвинар[2].

Золотые, выпивающие в люксе, поднимают брови на Питу и Рона. Кибер они полностью сторонятся, считая ее Медной из-за маскировки. А вот Рон пользуется популярностью. Его послужной список, если бы не бесчисленные капли слез на лице, потребовал бы уважения даже от Аталантии. Я приветствую гостей с готовностью и воспитанной вежливостью, пока несколько минут спустя грохот не вытаскивает меня за пределы шелкового тента на солнечный свет.

На трибунах внизу по туннелям от продавцов к своим местам устремляются люди Низших Цветов, нагруженные сосисками с фенхелем, засахаренными орехами, устрицами и пузатыми тыквами с вином. Для двухсот пятидесяти тысяч человек, теснящихся на многоярусных мраморных трибунах, звук копыт на улице еще далек. Но толпа уже кричит в предвкушении. Голос Ипподрома звучит как гром младенца. И только когда на стадион вступает первый дикий конь солнечной крови, разноголосый шум сливается в единый голос.

AD…ASTRA…AD…ASTRA…AD…ASTRA.

Лошади выбегают на песок. Юноши скачут за ними галопом, подгоняя лошадей, чтобы те пробежали круг. Вокруг стадиона загорается огромное пламя, возвещающее о начале игр. Когда покрытые пылью юноши проезжают мимо пульвинара, моей ложи, они привстают в стременах, чтобы поприветствовать меня и моих гостей-нобилей. Молодые люди похожи на запыленных хищных птиц. Их лица и глаза суровы, кости еще тонки, но, хотя ни одному из них не больше пятнадцати, в них не осталось и следа юности. Я уже видел этот взгляд. Это взгляд человека, который уже выбрал свою судьбу. Мне тревожно видеть его у столь юных.

Интересно, был ли у меня такой же взгляд, когда я сидел у смертного одра Калиндоры, когда она поддалась яду на клинке Дэрроу и призналась в своем участии в убийстве моих матери и отца. Убийстве, которое спланировала и осуществила лучшая подруга моей матери и моя суженая Аталантия. Учитывая, что Дэрроу не славится ядами, нетрудно догадаться, кто на самом деле виновен в гибели Калиндоры.

― Менее трехсот выпускников. Это ничтожно мало по сравнению с Училищами Аталантии, – говорит Рон, оглядывая молодых всадников и всадниц. В то время как большинство моих гостей откидываются в тени в глубине кондиционированных помещений ложи, Рон потеет вместе со мной под утренним солнцем.

― Господин, то, что я сказал о Глирастесе...

― Не было неправильным, но я не позволю порочить Глирастеса. Никогда. – Оглядываюсь, чтобы он видел, насколько серьезно я говорю. ― Ты не информировал меня. Ты играл в политику. Теперь давайте двигаться дальше.

Он кивает и возвращается к делу.

― Наши шпионы на Венере сообщают, что Училища Картиев выпускают молодых нобилей, – говорит он. ― Сауды не слишком отстают. И всё же, если хотите знать мое мнение, вы выбрали правильный Цвет для инвестиций.

Он смотрит на густую группу Серых, которые занимают первые ряды на песке.

Я соглашаюсь и с отвращением осматриваю променад. Хотя Аталантия занята укреплением своей власти на Земле и осадой Луны, мало что ускользает от ее взгляда, тем более ее налоги. Ее Золотые союзники, а их немало, занимают почти половину помещений на променаде. Места должны были продаваться на аукционе, чтобы помочь финансировать эти дорогостоящие игры. Вместо этого Аталантия помогла мне дойти до банкротства, настояв на том, чтобы никто из ее друзей не платил.

― Прожорливые ребята, не так ли? – раздается голос.

Я поворачиваюсь и вижу стройную, глубоко загорелую женщину среднего роста. Горацию ау Вотум, младшую сестру Цицерона, нельзя назвать воином, несмотря на шрам нобиля на ее сердцевидном лице. Ее узкие глаза мерцают только при подсчете. Она чувствует себя как дома в компании Медных, а не на военном корабле или поле боя.

― Они пришли не ради игр. Они пришли посмотреть, как мы провалимся.

Она имеет в виду, что все они пришли посмотреть на запуск Светоносца, вернее, на его отсутствие. Как руководитель проекта, отвечающий за восстановление разбитого корабля Дэрроу, она принимает это близко к сердцу. Более либеральная и политически активная, чем Цицерон, Горация заняла место их отца в блоке реформаторов в Двести. Наша политика поразительно похожа, но вряд ли популярна. Молимся, чтобы мы не были наивны, полагая, что это только потому, что тираны Железного блока Аталантии обладают львиной долей военного престижа и военной мощи.

― За вино, которое вы покупаете этим Золотым, можно купить доспехи для половины легиона. Не говоря уже о еде.

― Или Розовых, – отвечаю я.

― Или Фиолетовых.

― Думаю, они не самые худшие наши гости, – говорит Рон.

― Нет? – Горация не слишком любит улыбаться, но она дарит Рону одну из улыбок. ― Тогда, кто же из почетных гостей может претендовать на это звание? Рат или Картии?

― Венерианцы. Всегда.

С кислым видом Рон смотрит на выводок Дома Картиев, которые расположились в моей ложе и потягивают моего вина. Я бы предпочел принять у себя делегацию из Окраины, особенно их восходящего героя Диомеда. Но ответ консула Дидоны на мое приглашение состоял из одной строчки: «Марс должен пасть». Так что вместо благородных рыцарей-ауреев Окраины меня окружают обыватели Картиев, настолько окультуренные, что забыли о манерах.

Горация наклоняется.

― Я провела некоторую... разведку с моими друзьями на Земле. Картии... как вы и говорили. Неофициально не связаны с нами. Они в ярости от того, что Аталантия позволила Рату присвоить их верфи.

― Так доступно.

― Я бы так не сказала.

― Доступно, – подтверждаю я.

За десятилетие войны Аталантии и ее вечного стремления занять трон правительницы она больше всего полагалась на кораблестроителей Картиев с Венеры. Но всё изменилось. После того как Аполлоний украл верфи Картиев, Аталантия отвергла своих старых союзников, подписав с Аполлонием соглашение о разрядке, чтобы гарантировать, что украденные им корабли Картиев продолжали поступать в ее армаду.

Всё это довольно грязно. Я, разумеется, был только рад выступить посредником в этой сделке.

Хотя Картии политически консервативны, противятся реформам и коварны по своей природе, они могущественны и очень богаты. Заручиться их поддержкой было бы политическим и военным переворотом, но в то же время так же безопасно, как спасть с гадюкой.

Я улыбаюсь, когда замечаю, как лучшая из присутствующих Картиев – то есть самая богатая и амбициозная из всех – разглядывает меня среди толпы своих братьев.

Валерия ау Картия, как и многим безжалостным молодым Золотым ее поколения, едва исполнилось двадцать семь, и война оказала на ее перспективы катализирующее воздействие. Она обошла многих своих более известных братьев и стала третьим претендентом в обширном и часто смертельном соперничестве братьев и сестер за право стать наследником их древнего отца. Поскольку ее отцу, Асмодею, уже далеко за сто лет, а он все еще заменяет потерянных отпрысков, как это ни забавно, ей, вероятно, нужен новый влиятельный друг.

Я киваю ей. Она наклоняет свой бокал в мою сторону. Сначала до дна. Легкий венерианский флирт.

― Где твой брат? – спрашиваю я Горацию.

― Цицерон? – Она хмурится. ― Даже я не могу отследить эту переменную. Я спрошу у конюхов.

― Он обещал, что не будет участвовать в скачках.

― Я поинтересуюсь у конюхов.

Валерия ау Картия направляется к нам, прежде чем Горация успевает уйти.

― Лисандр, я только что просмотрела программу и должна сказать, что с твоей стороны было ужасно по-аврелиански не включить гладиаторские поединки. – Она откусывает мякоть от устрицы и бросает раковину на пол для слуг. ― Или это ты виновата, Горация?

― Боюсь, это коллективное заявление, – говорит Горация. ― Извините.

― Реформаторы. Уф. Такие ханжи. – Валерия морщит нос. ― Гонки на колесницах и поединки пегасов – это всё хорошо и прекрасно. Но в самом деле, что за ставки, если никто не умирает?

― Думаю, жители Гелиополиса видели достаточно смертей, – отвечаю я.

По моему кивку Рон проскальзывает обратно под тент, чтобы наблюдать за мной из тени напротив Кибер. Валерия смотрит ему вслед.

― Не стоит позволять своим собакам сидеть за столом, Лисандр. Они съедят еду с твоей тарелки.

― Преторианцев трудно назвать собаками. Возможно, соколы.

Она хихикает.

― Я слышала, Горация ответственна за эту манию величия на юге?

― Да, – отвечаю я. ― Это была ее идея – использовать обломки Белого флота для ремонта Светоносца.

― Вотумы строят корабли. Если бы я думала, что такое возможно, я бы обиделась. Он выглядит как монстр, слишком массивный в передней части. Даже не покрашен.

― Горация говорит, что краска – это роскошь, которую наш бюджет не может себе позволить.

― Забавная женщина. Такая серьезная, – говорит Валерия. ― Ты с ней трахаешься? Или тебе нравится ее брат? Оба?

― Как я уже сказал, мы сегодня не на Венере, – отвечаю я.

― Ммм... – Ее взгляд скользит по Рону, затем по преторианцам на трибунах. ― Я слышала, что ты был учеником наших древних предков. Добродетельный пастырь народа. – Она занята тем, что откусывает и заглатывает устрицы. ― И всё же. Мы все гадаем, когда же ты устанешь от этой вакханалии справедливости и присоединишься к настоящему цирку.

― Я бы ничего так не хотел, кроме как вступить в войну. Но без военного назначения от диктатора или Двухсот, я должен выполнять свои обязанности здесь, на Меркурии. И последнее, что я хочу делать, – это вмешиваться в политику.

― Какой ты законопослушный молодой гражданин. – Она улыбается. ― Представь себе облегчение моего отца, когда он узнает, что ты не считаешь лоббирование интересов Аталантии по использованию наших украденных верфей, вмешательством в политику, – говорит она.

― Битва за Меркурий дорого нам обошлась, а Юлия и Августус ведут... довольно впечатляющую борьбу, – говорю я. ― Война требует военных кораблей, чтобы заменить наши недавние потери, не так ли? То, что ваша семья потеряла свои верфи из-за безумца и горстки солдат, вряд ли моя вина. На самом деле это скорее обвинение в том, как ваш отец обращается со своими рабочими и гражданами. Я слышал, твои люди поддержали Аполлония и помогли ему захватить станцию. Я лишь помог Аталантии и Аполлонию сосредоточиться на главном интересе нашего народа – победе в войне.

Она закатывает глаза.

― Лисандр Светоносный[3]. Лисандр Миротворец. Миротворец не стал бы сохранять этот шрам. Отвратительно. Аталантии это нравится?

― Нет. Она его ненавидит.

― Мне он нравится. Дико. От ботинка самого Дэрроу, не так ли? – Она смотрит на ожог на моем лице и отсасывает еще одну устрицу. ― Я простая женщина. Мне нравятся корабли. Летать на них, строить их, отбирать у врага и рисовать на них своего кентавра. Глаза я рисую сама, когда закуриваю сигару. А что любишь ты? И не говори «мир».

― Силу, – отвечаю я и поднимаю глаза вверх, когда сверху раздаются раскаты грома. На фоне голубого неба огромные Черные, выкрашенные в белый цвет, бьют в свои барабаны на каждой из четырнадцати башен Ипподрома. Главные ворота открываются, и колесницы гран-при, состоящие из четырех лошадей, одна за другой выезжают на арену. Диктор объявляет каждого всадника и его команду, доводя болельщиков каждой команды до конвульсий.

― В конце концов, что еще способствует миру?

― Это не сила. Это театр, – отвечает она. ― Дорогой театр. Любовь народа не купит тебе Трон Зари, Луна.

― Но она дает мне возможность спросить, что могло бы помочь.

Она усмехается.

― Ты знаешь, чего я хочу, Миротворец. То, что украл Минотавр. То, что Аталантия была готова обменять. То, что мой отец утаивает, а братья и сестры жаждут. Мое наследство.

― Правда? Я и понятия не имел

― Прекрати. Наша политика... противоположна, – говорит она. ― Реформаторы... отрицают низменность человечества. Но у нас с тобой много общего. Аталантия и ее отец сожрали все эти лунные корабли, крепости и людей, а потом нацепили на них череп Гриммусов. Вернула ли она то, что принадлежит тебе?

Я улыбаюсь. Все знают, что нет, хотя по закону она должна это сделать.

― Похоже, у нас обоих узурпатор украл наследство. Если бы только существовал способ помочь друг другу...

Она переводит взгляд на ложу справа от нашей, где брат Аполлония, Тарсус ау Рат, веселится во всем своем великолепии в день скачек в окружении новых подхалимов – изгнанных марсианских Золотых, стройных куртизанок, нарядных поэтов. Раты не существовали во времена Завоевания, поэтому, независимо от величины их богатства, глубины их позора или качества их вина, к их вечной досаде, они никогда не считались лучшим родом.

― Боюсь, твое наследство уже занято, как и мое, – говорю я. ― Пока что.

Она улыбается.

― Пока?

Тарсус словно светится, когда чувствует на себе наши взгляды. Я поклялся ему держать публичную дистанцию, чтобы другие не заподозрили, что я в союзе с его братом. Я должен сохранять видимость нейтралитета.

Он подходит к краю ложи. В нескольких шагах от меня он кричит:

― Либо ты хочешь со мной прелюбодействовать, либо убить меня. Не знаю, что именно, Валерия. Первое было бы прекрасно, но второе маловероятно, если вообще возможно. – Он безразлично смотрит на проходящую мимо Розовую. ― Я неуязвим для взглядов, ножей и всего остального, потому что у моего брата есть атомика, нацеленная на ваше наследство, и он...

Он жестом указывает на одного из своих более пьяных подхалимов.

― Бешеный, как бык! – кричит друг и делает рога пальцами. Остальные издают звуки быка и танцуют вокруг, а затем разражаются хохотом и осыпают Картиев поцелуями.

Горация возвращается с новостями о Цицероне.

― Нет, – говорю я, прочитав выражение ее лица. ― Скажи мне, что это не так.

― Да. Он участвует, – извиняется она.

Я вздрагиваю, а толпа ревет, когда диктор объявляет о выходе действующего чемпиона индивидуального зачета. Как всегда, выступая за команду Гермеса, Цицерон ау Вотум выезжает на пески на своей колеснице, а его четверку лошадей ведет неукротимый Кровь Империи.

На Цицероне белая туника с кожаными ремнями, плотно стянутыми для защиты груди, мощные руки и ноги загорелые и смазанные маслом. Как и все возницы в классической гонке, он крайне слабо защищен. У меня кровь закипает при виде того, как он с улыбкой едет навстречу смертельной опасности.

― Он обещал, что не будет участвовать в гонках, – бормочу я.

― Всё-таки ставки, – восхищенно говорит Валерия.

Я вздыхаю.

― Прошу прощения. Театр зовет.

― Пока? – спрашивает она.

― Пока, – отвечаю я. ― Но не навсегда.

Она поднимает тост за это.

Я подаю сигнал Флавинию и перепрыгиваю через стену пульвинара, чтобы приземлиться внизу, где уже ждет Кибер. Со своим датападом и стройными конечностями она действительно похожа на Медного актария[4]. Если у нее и есть оружие, то я его не вижу. Потрясенная моим спуском на общие трибуны, толпа ликует, когда я пробираюсь среди Средних Цветов, но не для того, чтобы сесть со своими людьми, а чтобы отдать честь легионам Вотумов. Серые Цицерона принимают меня с радушием героя, за которое Рон заплатил своим центурионам. Когда я делаю ставку у бродячего букмекера, Цицерон направляет свою колесницу мимо и поднимает руку в официальном приветствии. Его голос, передаваемый каким-то невидимым микрофоном, разносится по арене.

― Я посвящаю эту гонку спасителю Гелиополиса! Управителю Меркурия! Образу Силениуса, последнего из его рода. Лисандру Светоносному!

Он посылает мне воздушный поцелуй.

Цицерон направляет свою колесницу к стартовой линии, и толпа ревет. Наступает тишина. Возницы устремляют свои взоры вперед, и когда из большого белого рога вырывается долгая, заунывная нота, колесницы несутся вперед, и пески вздымаются.

[1] Ориг. Lightbringer

Прим: в отношении новоиспеченного флагманского корабля флота Лисандра, оставлен вариант перевода – «Светоносец»

[2] Пульвинар (лат. pulvinar) – особое, возвышенное сидение, которое в древние времена было предусмотрено для императора, его семейства, сенаторов и весталок в нижнем ряду амфитеатра.

[3] Ориг. Lysander the Lightbringer

Прим: в отношении данного прозвища, отсылающегося к Силениусу ау Луне, выбран вариант перевода – «Светоносный». Такой же вариант встречается в официальном переводе книги «Железное золото».

[4] Ориг. actarius

Актуарий или актарий – титул, который носили чиновники различных ведомств в поздней Римской и Византийской империях. В поздней Римской империи актуарий был должностным лицом, отвечавшим за распределение заработной платы и продовольствия среди римских военных.