7. Лисандр. Союзник-идиот
Цицерон выигрывает свою гонку без особых усилий, за исключением пятого круга, где колесница, спонсируемая Картиями, едва не раздавливает его о центральную часть позвоночника. Оставив своих преторианцев у ворот, я пересекаю двор, чтобы высказать Цицерону всё, что думаю. Кибер бродит позади, безобидно, но всегда готовая к опасности.
Во дворе пахнет сеном, навозом, кожей и лошадьми. Эти запахи пробуждают воспоминания о Виргинии ау Августус. Из всех Золотых, которые приезжали и уезжали из дворца моей бабушки, Виргиния была моей любимицей.
Я испытываю слабую тоску по ее легкой улыбке и непредсказуемым разговорам. Конечно, улыбка скрывала рот, полный кинжалов, но Виргиния умела заставить вас почувствовать себя привилегированным, если вы проиграли ей в шахматы или поспорили о том, какое яйцо певчей птицы вылупится первым в вольерах сада. Интересно, остается ли у нее время на посещение конюшен на Марсе, или, как и меня, война поглотила ее. Всегда казалось, что она была счастливее после прогулки по парку Палатина. Если подумать, то и я тоже.
Аркады окружают площадку, обеспечивая тень и столы для команд. Юные Золотые колесничие и их грязная свита, которая неизбежно окружает таких распутных персонажей, потягивают вино и играют в кости. Многие поднимают тосты, когда я проезжаю мимо, но только не Картии, которые усмехаются и оскорбляют меня под нос.
Под аркадой с крылатой пяткой команды Гермеса Цицерон проверяет свою систему поводьев. До полудня ему предстоит еще одна гонка, и до конца игр он будет участвовать в ней почти двадцать раз. И все они в этом дурацком маленьком шлеме.
Цицерон чувствует мое приближение. Вместо того чтобы повернуться, он присоединяется к конюхам, вытирающим лошадей.
― Лисандр, я знаю. Знаю. Знаю. Знаю.
Я гоняюсь за ним вокруг одного из его коней, Крови Империи.
― Ты обещал мне, что не будешь участвовать в гонках.
Кровь пытается прижаться ко мне и чуть не сбивает меня с ног.
Мой друг вздыхает. Он смотрит на меня сквозь спутанный клубок золотистых кудрей.
― Патриций, поройся в своей памяти. Я обещал, что приму твою рекомендацию к сердцу, и я это сделал. – Он касается своей груди. ― На самом деле мое сердце так разрывалось из-за этого, что я чуть не вывихнул себе запястья, удерживая его вместе. – Он бросает промокшую от пота тряпку конюху и отходит от лошадей, чтобы сесть на ступеньку, ведущую к кузову его колесницы.
Он принимает от одного из своих слуг серебряный кубок с вином, осушает его и просит принести еще.
― Вино? Это фессалоникийское. Рат привез десять бочек. Боги знают, как он его достал. Человек знает своих контрабандистов. Странный парень, правда. Всегда с намеками. Не могу понять, то ли он пытается присвоить мой кошелек, то ли оскорбить меня.
― Ты ведь помнишь, что возницы на Окраине были рабами? – уточняю я, пока слуга наполняет его кубок. ― Богатые, с кучей шлюх, но всё равно рабы.
― Это твой способ сказать, что мне, в отличие от них мне есть что терять? – спрашивает Цицерон.
― У твоего отца больше нет бразд правления, – отвечаю я. ― Твой дом – это твой дом, которым ты можешь управлять. Твой отец...
― Мой отец потерял свою планету. За ней последовала его честь, – категорично заявляет Цицерон. ― Затем он потратил жизнь и любимого сына, чтобы вернуть себе и то, и другое. Ты знаешь его боязливый нрав, его экономную натуру. Но он любил этот спорт. Ипподром у нас в крови. – Его глаза становятся туманными и далекими, когда он смотрит на каменные высоты южной стороны стадиона. ― Этот песок принадлежит мне. Я теряю не меньше, чем самый жалкий раб Окраины. Что меня волнует, кроме чести? Что я могу потерять, кроме жизни? Ты просишь меня рисковать жизнью ради тебя, ради твоих притязаний на Трон Зари, хотя все знают, что шансы на это невелики. Это гораздо более безопасный вид спорта!
Он отпивает вино и бросает на меня умоляющий взгляд.
― Вы с моей сестрой не понимаете, потому что ваши умы упорядочены, как внутренности часов. Мой разум – блуждающий, бессистемный орган, но и он не лишен своего собственного порядка.
Его взгляд скользит по залу арки, где возницы, спонсируемые Картиями, отдыхают в тени, слушая, как один из их товарищей играет на арфе.
― Да, тщеславие в моей натуре, но для меня будет очень важно, если ты поверишь, что я не тщеславен. Я не позволю оскорбить Меркурий тем, что Венера уносит славу в день, предназначенный для чествования моего отца и планеты, за которую он погиб. О чем это говорит нашим гражданам? О том, что Меркурий станет лишь тенью того, чем он когда-то был? Что Вотумы – наименьший из Домов Завоевателей? Я участвую в гонке не только ради лавров, дорогой друг. Я гонюсь за духом своего народа. – Он подталкивает меня. ― Нашего народа.
Мне нравится искренность Цицерона, его общий оптимизм и любовь к заговорам, но больше всего я восхищаюсь его шутовскими приступами храбрости. Другие считают его взбалмошным, тусовщиком, которого больше интересуют искусства, чем война. Это далеко не так.
Это странность друзей, которых мы заводим. Цицерон ничем не отличается от Аякса, моего лучшего друга детства. Тогда Аякс был приятным и застенчивым, а Цицерон – известным кошмаром, полным озорства, заносчивости и неприятностей. С тех пор жизнь превратила Аякса в эгоистичного хвастуна, гротескно умеющего убивать, чтобы доказать, что он не слабак. В то время как Цицерон не возражает, чтобы другие считали его слабым. И даже когда он думает о своих интересах, ему удается, как мне кажется, случайно, заботиться об интересах других. И всё же я скучаю по Аяксу.
Я фыркаю на глупую силу детских связей.
― Что? – спрашивает Цицерон.
Я отмахиваюсь.
― То, что твоя сестра сказала несколько месяцев назад. Если понадобится применить обаяние, зови Цицерона. Если это так много для тебя значит, я тебя благословляю. Не то чтобы оно тебе было нужно.
После потери Кассия из-за Дэрроу и Аякса из-за Аталантии, я стараюсь не портить настроение своих друзей в эти дни.
― Ты видишь меня. Я так и сказал Глирастесу, – говорит он с восхищенной улыбкой. ― А где же старый хрыч? Возможно, следующую победу я посвящу ему.
― Он ушел, – говорю я.
― Ты его прогнал, без сомнения, – говорит Цицерон. ― Ты должен быть с ним помягче.
― Я мягок с ним.
― Ты добр, но не мягок. Художники очень трепетно относятся к своей работе. А ты – его работа по личному искуплению, – говорит он. Я хмурюсь. ― Он ведь помог Дэрроу, не так ли? Его Боги Бури были такими же дьяволами, как и дьяволами Жнеца. Ему есть за что искупать вину. – Он замечает что-то через мое плечо. ― Вот черт. Приближается кретин.
― Кентавр или бык?
― Более рогатая порода.
Тарсус и его зверинец направляются прямо к нам.
― Идиот, – бормочу я.
― Разве ты не сказал ему, чтобы он держался на расстоянии? – спрашивает Цицерон.
― Несколько раз, – отвечаю я.
Цицерон опускает голову.
― Из-за него с нас всех сдерут шкуру социопаты Гриммус.
― Я буду набит и нанизан как марионетка. С тебя сдерут шкуру.
― Не говори так. Это ужасно. О боги, он все ближе. Думаешь, он нас заметил? – Цицерон пытается спрятаться в кузове своей колесницы.
― Цицерон, мой патриций! Ты настоящий Флавий Скорпус, – взывает Тарсус. Цицерон вскакивает, как степная собака, от комплимента.
― Что ж, не скажу, что я не согласен! – говорит Цицерон.
― Какое зрелище! Какая бравада! – Когда он подходит достаточно близко, тон Тарсуса мрачнеет. ― Я могу читать по губам с сотни метров, вы, клеветники, козлы-насильники.
― Мы знаем. – Я хлопаю Тарсуса по мускулистому плечу, и от моей руки исходит запах сандала и феромонов. ― Но даже когда тебе напомнили, что ты нарушаешь наш договор, ты продолжаешь приходить.
― Было бы еще более странно, если бы я держался на расстоянии от такой выдающейся компании. – Он наклоняется, кокетничая или просто ловко скрывая свой рот от читающих по губам. На его среднем пальце вибрирует исказитель звука. ― Ты не справляешься со своей работой, Луна. Ты должен засовывать руки в трусики богачей, чтобы финансировать наш грандиозный крестовый поход, а не трахать пальцами простаты Серых на дешевых сиденьях. Это работа моего брата – быть любимым солдатами. А ты всего лишь посредник между людьми и деньгами.
― Деньгами, которые твой брат растратит на аукционах Синдиката, – говорит Цицерон.
Тарсус изображает слишком самодовольную улыбку.
― Пустая трата, говоришь?
Еще несколько братьев Валерии присоединились к их гоночной команде. Один из Картиев бросает виноградину в одного из друзей-поэтов Тарсуса. Другой бросает куриную кость. Я кивком головы указываю своим преторианцам, чтобы они прекратили подстрекательство. Маркус – мрачный водяной буйвол центуриона, один из любимцев Рона, – с радостью подчиняется.
― Тарсус, уходи. – Я бросаю ему несколько кредитов, как будто проиграл пари. Он кладет их в карман, ухмыляясь моему дискомфорту. ― Ты начнешь драку, которая здесь ничем не закончится.
― Пожалуйста. Если они тронут хоть один волосок на моей роскошной голове, мой брат будет один за другим срывать строительные шпиндели на их верфях, пока я не вернусь к нему. Как же тогда будет выиграна война? Когда у врага будут свои верфи, а у Сообщества не будет своих? – Тарсус мурлычет. ― Уйми свое беспокойство, дитя Палатина. Я пришел только для того, чтобы сообщить тебе новости от Аполлония. Пока другие, как этот дурак Аякс, сжигают драгоценный гелий в поисках неуловимого волка, мой брат выманил его из тени для испытания воинской доблести.
― Немыслимо! – воскликнул Цицерон. ― Эта передача сработала?
― Да. И скоро мой брат прикончит Дэрроу. – Он касается моей руки. ― Успокой свои чресла, не по годам развитый катамит[1]. Твой старый фаворит Кассий тоже пойман и будет подарен в течение двух недель для твоего удовольствия. Возможно, тогда леди Беллона откроет для тебя свое хранилище.
Я пристально смотрю на него.
― Кассий жив. Он пытался освободить Севро вместе с Дэрроу?
― Да.
― И они оба у твоего брата? – спрашиваю я.
Тарсус выглядит настолько самодовольным, что может упасть в обморок.
― Да.
Я ошеломлен. Я думал, что Кассий погиб на Окраине, пока не увидел, как он спас Дэрроу из Гелиополиса восемь месяцев назад. С тех пор, когда Аякс, пылеходцы и другие искали их, я решил, что Кассия постигла какая-то печальная участь. Кассий был мне как брат в течение десяти лет. Да, несовершенный. Но всё же брат. В каком-то смысле я предпочел бы, чтобы он умер. По крайней мере, его конец был благородным. Это было больно, но лучше, чем если бы он был жив и сражался на стороне Дэрроу, а не на моей.
Это тяжелая игра. Поэтому я должен быть твердым. Я отдам его матери, Юлии. Возможно, это тот ключ, которого мне не хватает, чтобы открыть ее хранилища.
― Посмотри-ка. Уже пересчитывает монеты, – говорит Тарсус. ― Ты! – кричит Тарсус, отвлекаясь на возницу Беллона, выходящую из тени ее аркады, чтобы отругать одного из конюхов за работу над ее лошадьми. Тарсус уходит, его мускулистые руки жестикулируют, как богомолы в брачном танце. ― Ты, гениальная женщина. Конечно, ты знаешь меня, но я должен знать тебя. Какая грация! Какая бравада! Какое зрелище!
Мы с Цицероном смотрим ему вслед, пока он обращается к юной вознице Беллона. Мысли кружатся в голове. У Аполлония Дэрроу и Кассий. Сильное беспокойство исчезает при этой мысли, сменяясь другим беспокойством. Дэрроу, конечно, должен умереть, но должен ли умереть и Кассий?
Цицерон складывает руки и дуется.
― Что с тобой? – спрашиваю я.
Цицерон вздыхает.
― Просто... зрелище, бравада – именно такие комплименты он мне делал.
Я бросаю на него еще один взгляд. Он не шутит. Я действительно люблю Цицерона, но иногда я думаю, не воспринимали бы меня более серьезно, если бы на моей стороне был грозный Аякс ау Гриммус.
***
На Гелиополис опускается ночь, и скачки уступают место театру и вечеринкам. По освещенным улицам разносится смех и музыка с праздников на крышах и прибрежных вечеринок. Мощеная дорожка, по которой я иду, идет вдоль пристани, а затем через рощу звездных деревьев к амфитеатру, вырубленному в склоне скалы. Здесь идет спектакль, но я пришел не за этим.
Я пришел потому, что в полдень на орбиту поднялся грандиозный корабль Создатель пыли[2], и я должен встретиться с его хозяином.
Я оставляю своих преторианцев позади и спускаюсь вниз, чтобы встать за кулисами. Внизу на сцене, на фоне моря, агонизирующий Эдип осознает, что его царица на самом деле его мать. Низшие Цвета, расположившиеся на сиденьях и насыпях, плачут, окруженные пряным вином и сладостями. С плавучего острова вдалеке, словно насмехаясь над муками Эдипа, по воде доносятся диссонансные звуки праздника. Вряд ли кто-то еще обращает на это внимание. Фессиан, знаменитый Фиолетовый актер с Земли, уже стар, но возраст не ослабил его мастерства.
Переполненный эмоциями от его игры, я прислоняюсь к оливковому дереву и смотрю, пока Эдип не ослепнет, хор не заговорит, а толпа не растворится в амфитеатре, направляясь к барам и акробатическим представлениям на пристани.
Я спускаюсь в амфитеатр, чтобы перехватить двух крупных мужчин в сумрачных плащах, как раз в тот момент, когда они встают со своих мест. Никто не сможет принять их за кого-либо другого, кроме как за тех, кем они являются: нобили со шрамом.
― Говорят, Фессиан может заставить камень плакать, но ваши глаза сухи. Вы стоики или Фессиан потерял хватку? – говорю я, когда они поворачиваются.
Старший со шрамом худее своего коллеги. Он отвечает лаконично.
― На Меркурии жарко. Я забыл выпить воды.
Честно говоря, ответ похож на человека. Гелиос ау Люкс – строгий, несимпатичный и серьезный, как ствол пистолета. Прозванный Солнечным Ожогом за свою склонность к факельным рейдам и румяный цвет лица, он был Рыцарем Истины Доминиона Окраины в течение сорока лет, прежде чем стал соконсулом вместе с Дидоной в начале войны. Он радушен, но явно не рад меня видеть.
― Сальве[3], Луна.
Гелиос пожимает мне руку. На его руке – старинный цестус: боевая перчатка, состоящая из переплетенных золотых лент, опутывающих руку от локтя до кончиков пальцев, и дающая владельцу власть над военным кораблем. На металле выгравированы сцены войны и слово «Создатель пыли», а также строка из «Илиады»: «Я тоже лягу в пыль, когда умру, но пока позволь мне завоевать благородную славу». Этот конкретный цестус называется «Узы Зевса».
Младший нобиль со шрамом – это ураган, заключенный в свинцовом барабане, который любой человек, даже Аполлоний, должен открывать с осторожностью. Он худощав, мрачен, немногословен и является одним из восходящих героев в армии Окраины. Его зовут Диомед ау Раа, старший сын Ромула и Дидоны. Я рад видеть этого человека. Он, возможно, единственный человек, которому я отчаянно хочу понравиться без всякой причины, кроме той, что я считаю его благородным, достойным восхищения и абсолютно невосприимчивым ко всему – обаянию, лести, подкупу или любым другим приемам, которые так часто используются в Центре – ко всему, то есть кроме заслуг.
Диомед любит невоспетых героев, но всё, что я имею на своем счету, – это несколько песен и одна конная вылазка. Рядом с ним я чувствую себя немного неуверенно.
Я протягиваю ему руку.
― ау Раа. Или мне следует сказать Рыцарь Бури? Или легат? Или Забирающий Близнецов[4]? Ты и впрямь заслуживаешь такой чести, патриций.
Он не берет меня за руку. Я потрясен, смущен. Я думал, что мы с ним близки к дружбе после совместного путешествия, чтобы предложить Окраине вступить в войну, но наши месяцы разлуки, похоже, охладили эту растущую близость. Его сестра Серафина погибла в пустыне во время нашей миссии по уничтожению Богов Бури на Меркурии. Он затаил обиду?
Гелиос отводит взгляд.
Диомед говорит официальным тоном:
― Я должен извиниться, ау Луна. Я солгал тебе. Я утверждал, что Кассий мертв на Ио, хотя это было не так. Меня порицал мой орден, но не ты.
― Ты можешь нанести четыре удара, если хочешь, – пробормотал Гелиос, всё еще глядя в сторону.
― Почему ты солгал? – спрашиваю я Диомеда.
― Кассий сражался с честью, но не получил ничего взамен. Я хотел сохранить ему жизнь. Я не знал другого способа, кроме как заявить о его смерти и спрятать его. Он нарушил свое слово, вернувшись на войну. – Диомед делает паузу. ― Как и одна из моих слуг, пособничавшая его побегу.
― Если бы вся ложь была такой доброй, я бы никогда не пожелал услышать правду. Я отказываюсь от своих ударов, если только ты возьмешь меня за руку, – говорю я и снова протягиваю руку. Он берет ее с облегченной улыбкой. ― Должен признаться, я был удивлен, узнав, что вы двое на планете. Когда Дидона отвергла мое приглашение, я и не думал ожидать делегации с Окраины.
― И это тоже, – отвечает Гелиос. Я хмурюсь. Если это не делегация, то это может быть только одно. Оскорбление.
― Я здесь как частное лицо, чтобы выполнить клятву, данную моей дочери. – Его рука чистит короткий клинок-китари на поясе. На рукояти вплавлено кольцо братства Диониса из Училища Ио. ― Перед смертью она заставила меня поклясться, что я еще раз увижу выступление Фессиана. – Его мрачное лицо исказилось в подобие улыбки. ― Она всегда считала, что я так сильно прислушиваюсь к долгу, что забываю жить.
Слабое оправдание. Я скрываю свое разочарование.
― И каково это – жить?
― Я жажду вернуться на свой корабль и на войну, – признается он.
― Жить – это не для всех, я полагаю, – говорю я.
Они смотрят на меня с неловкостью, словно ожидая, что я уйду. Я чувствую себя дураком. Когда мне сказали, что на орбите находится главный корабль флота Окраины, я подумал, что присутствие Гелиоса означает желание поговорить со мной. Я ошибался.
― Вас обоих можно похвалить за успехи в войне. Благодаря вам двоим мы наступаем Республике на пятки. Они едва осмеливаются покинуть Марс, опасаясь ваших флотов.
Гелиос вежлив, но едва ли.
― Судя по вашей партии, на Меркурии вы тоже преуспели.
― Боюсь, еще многое предстоит сделать. Особенно в Тихе, но железо катится, а моря спокойны. Для меня будет честью, если вы присоединитесь ко мне завтра на пульвинаре на состязаниях пегасов, а затем на спуске на воду Светоносца…
Гелиос смотрит на массивный корабль, лежащий к югу. Несомненно, он считает его собственностью Окраины, поскольку тот был построен на верфях Ганимеда, а затем уничтожил эти верфи под командованием Дэрроу.
― Нет, – говорит Гелиос. ― Это была остановка для удобства. Мы направляемся на Землю. Завтра мы минуем Солнечную систему на саммит. Мы вылетаем через час.
― Какой саммит? – спрашиваю я.
― Диктатор в Риме. Через девять дней Аталантия обещала обнародовать свои планы на следующий этап войны.
Ясно как день, что они знают, что меня не приглашали.
― Следующий этап? – спрашиваю я. ― Марс?
Гелиос пожимает плечами.
― Если нет, будут последствия. Аталантия не может продолжать тянуть время, пока мой народ сражается в ее войне. Пришло время положить этому конец. Я бы попросил тебя передать это, но я слышал, что ты не делишься с ней секретами, только постелью. – Он смотрит на Диомеда. ― Центр – странное место, не так ли?
Диомед выглядит смущенным. Грубость Гелиоса, даже для лунатика[5], поразительна.
― Похоже, ты решил оскорбить меня. Почему?
― Я знаю, что ты пригласил консула Раа на свои... игры. Дидона может заигрывать с Центром борьбой за власть. В конце концов, она венерианка по рождению. Я не флиртую. Пока вы не перебросите флоты Аталантии с Земли и Луны на Марс, не связывайтесь с нами. Твоя должность – внутренняя. Оставайся в своей полосе.
― Так вот почему Лорды лун послали вас в Центр? Чтобы убедиться, что Дидона проявляет... сдержанность? – спрашиваю я. Было бы логично, если бы изоляционистская фракция струсила, когда армады Пыли и Дракона ушли, а для защиты миров Окраины остались только Теневая армада и местные гарнизоны. Нервные люди, эти лунатики.
― Дидона хотела этой войны. Не я. Я здесь, чтобы Лорды лун могли убедиться, что в нашей губе нет крючков, когда война будет выиграна.
― Тогда возвращаемся к изоляционизму.
Гелиос посмотрел на преторианцев, наблюдавших за происходящим с края амфитеатра.
― Что думают твои преторианцы о том, что ты вступаешь в связь с человеком, который возглавлял эскадру в битве при Илионе? Кровь их братьев и сестер на моем клинке.
― Мои преторианцы – продолжение меня, и я считаю, что, если нас будут определять конфликты прошлого, мы никогда не станем ничем лучше, чем грубым отражением древних распрей.
― Слова. Я видел, как горела Рея, парень, – говорит он. ― Здесь, в Центре, есть болезнь, от которой единственное лекарство – карантин. Нас не должно быть здесь. Но мы здесь. И когда мы уйдем, я сожгу мост за нами.
Вот вам и единство, о котором я всегда мечтал.
― Диомед, ты, конечно, видишь пользу в сохранении связи между Окраиной и Центром. С твоим садоводством и дизайном кораблей, а также с нашей рабочей силой и ресурсами мы могли бы даже не ограничиваться садом этого маленького солнца. Есть миры, которые можно построить по всем звездам.
― Я простой рыцарь, – отвечает он, хотя я чувствую, что он сдерживает себя. На самом деле, после того как я увидел, как он сражается на Окраине, я чувствую, что его самообладание – единственное, что защищает остальных из нас. ― Я не думаю, что неопытным мужчинам и женщинам стоит лезть в государственные дела.
― Судя по тому, что я о тебе знаю, «простой» – это не подходящее слово, – говорю я.
Гелиос смеется.
― Ну, они ошиблись. Ты не ослеплен собственным отражением. По крайней мере, не на оба глаза.
Боже, этот человек – абсолютный дикарь. И всё же я пытаюсь завоевать его расположение.
― И где же Аталантия проводит свой саммит в Риме?
Он фыркнул.
― В Колизее.
― Она играет с тобой в игры.
― И это говорит человек, который устраивает цирки.
― Моя должность – внутренняя. Разве я не должен оставаться в своей полосе?
Диомед улыбается, что редкость, и даже Гелиос смотрит на меня с чуть большим интересом.
Я получаю предупреждение о приближающемся человеке от своих преторианцев лишь немного раньше, чем Диомед оповещает Гелиоса. Проследив за его взглядом, Гелиос видит, как с дальнего конца театра к нам направляется высокий Золотой. Всё внутри меня похолодело. Новоприбывший – стройный, бледнолицый, с мягко раскосыми глазами. На нем коричневый плащ и парик из блестящих голубых волос. Те из уходящей толпы, кто видит его лицо, замирают.
Атлас ау Раа благосклонно улыбается нам, когда останавливается. Я едва не задыхаюсь, когда вижу очень серьезного человека в очень нелепом парике,
― А я-то думал, что Фессиана недооценивают. Какое у него созвездие поклонников. – Он видит, что мы все трое уставились на его парик. Он пожимает плечами. ― Когда побывал в Гелиополисе.
Я понял, что Гелиос на планете, как только его ботинки коснулись земли. То, что я не могу сказать того же об Атласе, ужасает, но не удивляет. Как давно он здесь? Атлас приветствует Гелиоса и Диомеда, но ни один из них не берет его за руку.
Атлас приподнимает бровь, отмечая дурные манеры, и кивает на «Узы Зевса» вокруг руки Гелиоса.
― Если бы у меня на ладони был лунокол[6], я бы с улыбкой пожал руку даже дьяволу.
Двое мужчин смотрят друг на друга. Они похожи по телосложению, хотя Атлас длиннее, стройнее и немного выше.
― Я не общаюсь с предателями, – отвечает Гелиос.
В детстве Атлас был отдан в заложники моей бабушке и стал одним из ее величайших орудий. В то время как его брата, Ромула, почитают как героя даже в смерти, Атласа считают самым подлым из предателей. По правде говоря, это не совсем справедливо. Он не выбирал быть заложником.
Атлас вздыхает.
― Гелиос, мы с тобой занимаемся одним и тем же ремеслом. Правда. Но спроси себя. Кто из нас двоих нарушил клятву? А кто нет?
Гелиоса, ярого сторонника Восстания Первого Лорда лун, это не забавляет.
― Спасибо за пьесу, Луна. Прошу простить нас, – говорит он.
Не сказав ни слова Атласу, Гелиос поворачивается, чтобы уйти. Диомед следует за ним.
― Племянник, – окликает его Атлас. Диомед останавливается, но не поворачивается. ― Мне было жаль слышать о смерти моего брата. Он был великим человеком, твой отец. У нас были разногласия, в частности с твоей матерью, но я очень любил его. Я не сомневаюсь, что ты оправдаешь наше имя.
Диомед поворачивается на четверть оборота.
― Диомед, – огрызается Гелиос.
Нехотя Диомед следует за своим наставником. Атлас смотрит им вслед, пока они не покидают театр.
― Неплохая пара, эти двое, – говорит он.
― Это не тот человек, которого можно уколоть, – говорю я о Диомеде.
― Полезно знать, где находятся нервы.
― Я думал, ты на Луне, – говорю я.
― Голод – это медленное кипение. Кастрюля поставлена. Горелка включена. Я не могу заставить лунян есть друг друга быстрее. Когда они свергнут «Вокс», я снова понадоблюсь Аталантии.
― Тогда зачем ты здесь? – спрашиваю я.
― По той же причине, что и Гелиос. – Его холодные глаза ждут, когда мое лицо выдаст меня. ― Конечно же, чтобы увидеть Фессиана. Величайший лицедей нашей эпохи. – Он улыбается, шутя, и почесывает ссадину на шее. Похоже, кто-то пытался перерезать ему горло и преуспел в этом. Он замечает мой взгляд. ― Ты должен увидеть этого человека. Да ты должен увидеть весь его континент.
― Ты тогда тоже был на Земле. До меня доходили слухи.
Он кивает, как будто усмирение Северной Америки – это пустяк.
― Аталантия считала меня слишком... жестоким. Ну что ж, пусть Фальт разбирается со Скалистыми горами. Аталантия отправила меня подлечиться в здешних горных горячих источниках, а также проверить твою... работу.
― Ты здесь в качестве префекта? – удивленно говорю я. ― Финансовый лазутчик?
― Я разбираюсь в цифрах, особенно когда речь идет о подсчете солдат, и даже мне нужно время вдали от линии фронта. Я здесь, чтобы помочь. Твои расходы... Аталантия хочет быть уверена, что ее суженый не разорится. Ты, конечно, предоставишь мне своих людей.
― Конечно.
― Хорошо. Я больше не буду тебя беспокоить. Притворись, что меня здесь нет. – Несколько мгновений он наблюдает за мной. ― Рад видеть тебя, Лисандр. Ты проделал здесь большую работу. Воистину. Жители Меркурия – верные граждане. Они не заслужили хаоса Дэрроу. Аталантия довольна. Даже она не может прожить и дня, чтобы не услышать, как ты любим народом Меркурия. – Он делает паузу, а затем говорит: ― Твои родители гордились бы тобой.
Атлас настолько нервирует, что легко забыть, что он был близок с моими родителями. Калиндора сказала мне доверять ему, но я не могу заставить себя сделать это. Всё, что я знаю, – это то, что он нападающий пес Аталантии, а Аталантия убила моих родителей. Он не знает, что мне известен этот секрет. Но даже если бы он знал, что бы он сделал? Я не могу удержаться от игры с опасностью.
― Я устраиваю торжественное мероприятие по случаю запуска корабля Светоносца. Для меня будет честью, если...
Он смеется.
― Не будь глупым. Я испорчу настроение.
― Просто никто не хочет приходить на мои вечеринки.
С добродушной улыбкой он хлопает меня по плечу и уходит. Глядя, как он уходит, меня охватывает ужас. Если Аталантия так довольна, то зачем она прислала своего палача?
Он останавливается, словно услышав мои мысли, и окликает:
― Лисандр. Твои родители были мне дороги. Ты знаешь это. Но есть планы, которые нельзя сорвать. Даже тебе. Позаботься о Меркурии. Расслабься. Пусть война будет выиграна. Не стыдно быть любимым.
Когда он уходит, я несколько мгновений стою в тишине. Театр опустел. Факелы отбрасывают тени на каменные стояки. Я слышу, как ветер шевелит траву позади меня.
― Кибер. Следуй за ним. Незаметно.
― Ваша воля, господин.
***
На следующий день, после нескольких часов, проведенных на солнцепеке за интригами ауреев, и еще нескольких часов, проведенных в театре, где пегасы устраивают поединки, я с облегчением приземляюсь в поместье Глирастеса. Знание о том, что Атлас на планете, и моя одержимость расшифровкой его напутственных слов не мешают напряжению дня таять. Помня о словах Цицерона о Глирастесе, я решил нанести ему визит. Эксетер, Бурый управляющий Глирастеса, приветствует меня моим любимым кактусовым вином и ведет в сад, примыкающий к мастерской Глирастеса.
― Будьте с ним сегодня помягче, господин. Он... нервничает. Он боится ваших... махинаций.
Лучше, чтобы он не знал о присутствии Атласа.
― По-вашему, он все еще чувствует себя виноватым? – спрашиваю я бледного камердинера. ― Из-за Богов Бури.
― Он виноват, господин.
Когда мы входим, Глирастес работает, сгорбившись над паяльником в своей мастерской. Услышав наши шаги, он заслоняет собой работу.
― Лисандр, что ты здесь делаешь? Я думал, ты на торжественном открытии?
― Я подумал, что могу его пропустить, – говорю я и опускаюсь на диван.
― Что? Не будь смешным. У тебя есть союзники, которых ты должен поддерживать.
― Я не могу быть слишком настойчивым. Цицерон очарует их, Горация успокоит. Я должен быть, являть собой редкое зрелище. В любом случае, я хотел отпраздновать этот вечер с настоящим другом. Без черно-пурпурной стены. – Он ищет моих преторианцев. ― Я оставил их на корабле. Даже Кибер.
Он безмерно рад, но при этом слегка вздрагивает.
― От этого шепота у меня мурашки по коже. Но правда, Лисандр. Ты не можешь позволить себе оскорблять своих гостей. Подожди... что ты имел в виду? Праздновать?
Я улыбаюсь.
― Есть новости от Аполлония. Новости, которым ты никогда не поверишь.
[1] Катамит (лат. catamitus) – в Древней Греции и Риме мальчик-подросток, состоящий в половой связи со взрослым мужчиной.
[2] Ориг. Dustmaker – Создатель пыли; дословно «пылеуловитель», «пылесос»
[3] Salve (лат.) – междометие, означающее «привет», «здравствуй».
[4] Ориг. Twin Taker
[5] Ориг. Moonie – лунатики, т.е. жители лун (спутников) на Окраине
[6] Ориг. moonBreaker