8. Дэрроу. Висячий Колизей
Грозные Серые Рата в пурпурном заталкивают нас с Кассием в горло знаменитого туннеля, известного как «Глотка Фламмы». Туннель назван очень удачно. Как пища, тысячи гладиаторов прошли по туннелю на арену, спонсируемую Картиями, чтобы отведать ее. По бледному камню стен и пола тянутся прожилки из минералов кровавого цвета. Благодаря какому-то странному искусству прожилки извиваются, образуя античные силуэты знаменитых гладиаторов из любимых кровавых видов спорта Картиев. Рядом с ними изображены звери. Пегасы, грифоны, мантикоры и слишком эзотерические существа, чтобы я мог их назвать. Пакс бы знал. Он один из тех, кто любит читать.
Кассий выглядит неважно. Я впервые вижу его с тех пор, как нас схватили два дня назад. У него сломан нос и подбит правый глаз. Он ухмыляется, прихрамывая и держась за ребра. Конечно, его волосы всё еще завиты и блестят, и он не потерял ни одного зуба. Он широко улыбается мне так, словно мы пьяницы, спотыкающиеся на пути в клуб «Жемчужина».
― У него вообще был Севро? – спрашивает Кассий.
― Не знаю.
― Должно быть, это была ловушка с самого начала. Надеюсь, наша страховка всё еще в порядке, – говорит он. Я хмыкаю в ответ. Он хмурится.
― Знаешь. Ты, наверное, единственный человек, который толстеет после двух дней плена.
Это правда. Я действительно набрал вес.
― Они меня кормили, – признаюсь я.
― Они кормили тебя?
― Не унывай. По крайней мере, тебе не придется сражаться с Аполлонием.
― Чем они тебя кормили?
― Лосось. Рис. Зелень. Ростбиф. Сложные углеводы. Белок. Ну, ты понимаешь.
― Ростбиф?
― Ага.
― Ростбиф? Мне пришлось высасывать воду из ржавой трубы, и нет, это не эвфемизм.
Серый врезал ему в правое ухо.
― Чернокнижник. Радуйся, что мы не Драконы. Преторианская гвардия накачала бы тебя временным илом и содрала бы кожу с век.
― Ужасно, – бормочет Кассий.
Акцент у Серого марсианский, как и у всех Серых, которых я встречал до сих пор. Странно. Не фессалоникийский, откуда родом Аполлоний. Точнее, этот – из Йорктона или где-то поблизости. Я чувствую тоску по дому. Обычно Серые из Йорктона служили Дому Августусов. Другой Серый плюет на Кассия и отпихивает его ногами. Кассий улыбается им в ответ, вставая. Может, они и ненавидят меня, но Кассий вызывает у них отвращение, какое может вызвать только человек, носивший олимпийский плащ и предавший его. Чернокнижники редко живут долго или умирают достойно.
Туннель выходит на дневной свет и самую впечатляющую арену Центра. Висячий Колизей. Я моргаю от естественного солнечного света. Зрелище ошеломляет.
Под огромным прозрачным куполом, который смотрит на Венеру, песчаная площадка для боев тянется к стене по периметру, густо увитой цветущими виноградными лозами и ядовитыми шипами. С трибун ревет море Серых легионеров. Над этим морем развеваются пурпурные знамена Дома Валий-Рат и штандарты легионов – некоторые из них принадлежат легионам, которые я когда-то уничтожил, но теперь они возродились. Над ним возвышаются колонны с лицами кентавров и сатиров, устремленные к куполу. За ним – планета Венера с ее аквамариновыми морями, континентами с тропическими лесами и архипелагами с белым песком. У меня всё переворачивается с ног на голову. У мальчика из Ликоса от такого зрелища должно было случиться головокружение.
Что меня сегодня поражает, так это само количество солдат.
― Мне казалось, ты говорил, что у него всего горстка людей, – говорит Кассий.
― Так и есть. Похоже, марсианские изгнанники нашли человека, который, по их мнению, может вернуть их домой.
Трибуны заполнены, должно быть, пятьюдесятью тысячами Серых. Больше. К ним присоединяются рабочие верфей – десятки тысяч Оранжевых, Зеленых, Синих и Алых.
Меня мучает мелкая зависть полководца без армии к современнику с армией, и я в тысячный раз тщетно мечтаю, чтобы мне удалось поднять из песка свои собственные легионы. Чем Аполлоний заслужил такую преданность? Такую власть?
Когда я видел его в последний раз, у него были лишь потрепанные остатки его личного легиона. Даже тысячи человек не набралось. То, что он может выделить столько войск для пустой помпезности и при этом удерживать станцию против возможного вторжения флота Картиев на полюсе, говорит о том, что его численность велика, либо его мир абсолютно безопасен. Или и то, и другое.
Он сильнее, чем я предполагал.
Но как?
Аполлоний всегда был популярен среди Серых. Несмотря на свою эксцентричность, он – человек войны. Никогда не бывает более радостным, чем во время похода. Безупречен в саморекламе. Тем не менее, чтобы так увеличить его численность, нужен союзник. Одно имя стоит особняком. Я смотрю на Кассия.
― Не думаю, что те вотумские перевозчики везли только железо.
― Лисандр? – спрашивает он. ― Может, он и наивен, но не дурак. Он должен знать, что Минотавр никогда не терпит сожителей подолгу.
― Может, он просто такой отчаянный.
Тишина опускается на изгнанные легионы, когда мы, два самых ненавистных сына Марса, ступаем на пески Картиев и вынуждены остановиться в центре. Взгляды устремлены на меня с ненавистью, передающейся из поколения в поколение. Я не обращаю на них внимания и ищу их военачальника и Севро. Человек в камере мог быть приманкой, но это не значит, что моего друга здесь нет.
― Рат! – кричу я.
Когда он не приходит, мое раздражение растет. Будь проклята его напыщенность. Будь проклята его ловушка. К черту его популярность. Я смотрю на его людей. Они смотрят в ответ, надменные и ненавидящие, под своими знаменами, украшенными золотыми быками, тиграми, молниями и орлами. Их подкрепляет фанатизм, их защищают от ответственности такие слова, как долг, верность, братство.
― РАТ!
Наконец, когда, по его мнению, напряжение достигло своего апогея, высоко над пульвинаром раздается звук рога, и докеры и солдаты с любовью смотрят на одинокую фигуру в пурпурных доспехах, появившуюся на крыше пульвинара с рогом в руках. Звук рога вызывает в моем сознании образы скачущих галопом лошадей, несущихся по темным переулкам. В пульвинар под предводительством Аполлония входят сверкающие рыцари-нобили. Я узнаю многие лица. Легаты и преторы с небольшим достатком, но немалой славой и способностями. Ветераны фронта. Профессионалы.
― Минотавр! – кричит с пульвинара один Золотой легат.
― Непокоренный! – вторят ему сотни Серых центурионов.
― Минотавр! – снова кричит легат.
― Непокоренный! – ревут все Серые, к которым присоединяется вдвое больше докеров. Я был прав. Непокоренный. Во времена Сообщества меньший дом не мог надеяться на большую честь на поле боя, чем получить разрешение соединить боевой клич Дома Луны с боевым кличем своего генерала. Выражение лица Кассия мрачнеет. Он ищет Лисандра среди рыцарей Аполлония, но если наследник Силениуса и находится здесь, то у него не хватает духу показать свое лицо.
Интересно, как бы поступил Кассий в этом случае?
Аполлоний спускается с возвышения с распростертыми руками, его плащ развевается позади, но не для того, чтобы присоединиться к нам на песках. Он приземляется среди своих Серых, где крепкий бородатый центурион откидывает назад татуированную голову и гремит мощным, зазывным голосом, которым мог бы гордиться даже баритон Фиолетового:
Когда он вернулся из глубокой могилы,
У него не было дома, хотя он был храбр!
Но у него было два рога, у этого железного плута,
Хвала тому, кто командует нашим легионом!
В ответ на пение центуриона легионы также откидывают назад головы, обнимают друг друга и размахивают штандартами, как хулиганы на гравикроссе, пока каждый из них не доносит до нас бесконечные куплеты песни.
Забытый солдат, марш на войну
Возьми свою славу, Минотавр
Забытый солдат, марш на войну
Забирай свою родину, Минотавр
Скоро всё Золото будет завидовать тому,
Кто сражался за тебя и сражался за меня.
С одними рогами, один минус три.
Восхваляйте легионы Минотавра.
Изгнанный марсианин, марш на войну!
Возьми свою славу, Минотавр.
Изгнанный марсианин, марш на войну
Возьми свою родину, Минотавр.
Услышь рев тысяч.
На нашу планету, землю войны.
Через миллиард рабов он пронесет кровь.
Восхваляйте легион Минотавра.
Пока они поют, Аполлоний не может удержаться от демонстрации своей привязанности к этим мужчинам и женщинам. Он хлопает по спине, размахивает руками в такт мелодии, указывает на своих любимцев и отпускает грубые шутки. Ветераны боготворят его. Пока они горланят куплет о его сексуальных отношениях с Аталантией и будущих завоеваниях Августус и Юлии, он берет штандарт и размахивает руками, приветствуя грубые насмешки, издевки и подколки, которые являются языком любви среди этой воинственной породы.
Кассий хмуро наблюдает за происходящим.
― Они его любят.
Я чувствую себя побежденным. Я думал, что если мне удастся вернуть Севро, то я верну и дух былых времен. Я думал, что вернусь к Виктре, к Виргинии, неся в себе искру, чтобы вновь зажечь пламя нашей славы.
Но теперь я даже не уверен, что у Аполлония вообще был Севро.
Наша единственная надежда – Аура и атомика. Несомненно, Аполлоний будет транслировать это событие по всей станции. Аура будет в Архимеде, припаркованном в укромном месте на территории верфи. Она будет наблюдать, ожидая моего сигнала.
Когда Аполлоний наконец присоединяется к нам, он несет штандарт своего легиона – огромную золотую голову быка, дубовый посох, который пронзен осколками разбитых звезд легионов Республики. Легионов, уничтоженных им на Земле и Марсе. Легионы под моим командованием.
Успокоив своих людей, Аполлоний улыбается и приветствует меня стихом из древней детской книжки «Светильник»:
― Вдоль черной бездны отважный смертный – многострадальный, несокрушимый – направил свою волю против хода Судьбы. Закованный в блестящую кольчугу, непоколебимый он согнул шею, в ярости гребя, гребя, гребя вёслами против крушения мира. Еще раз. Хотя бы для того, чтобы крикнуть, хотя бы для того, чтобы прорычать: «Приди смерть! Приди забвение! Здесь еще есть эта смертная жизнь».
Аполлоний дрожит от восторга. Сложенный, плотный и высокий, даже выше Кассия, он – человек, отлитый по образцу Мильтона. Его ангельская красота омрачена злым умыслом. Его кожа цвета гречишного меда, губы полные, чувственные и жестокие. Его нос благородный и величественный. Его глаза скрыты за сонными веками и занавесом из густых золотых ресниц. Длинные волны темно-золотистых волос рассыпаются по плечам. Едва удостоив Кассия взглядом, его глаза ищут меня, наслаждаются мной, пожирают каждый сантиметр, отмечая мой уменьшенный рост, всклокоченную бороду, бледную кожу и прерывистое дыхание. Словно зная, что искать, его взгляд в последний раз задерживается на моей раненой левой руке. Он вздыхает, как огромный дракон, укладывающийся спать, довольный своими махинациями и готовый мечтать о злых делах.
― Воистину, я не думал, что ты придешь. Но я цеплялся за свою скудную веру, как беотийский орагос, молясь, чтобы услышать алалу, катящуюся на запад из золотой Аттики... Афины! Афины пришли. Но ты не город. Нет. Ты – империя.
Я не уверен, что это вообще значит.
― С большим нетерпением я наблюдал за тем, как ты спал последние дни. Я хотел навестить тебя. Поговорить с тобой как равный с равным. Я слышал, ты спрашивал обо мне. Теперь ты знаешь мою боль. Но самое лучшее – это долгожданное удовлетворение. Икра, которую смакуют, медленно едят, чтобы она таяла на языке. – Он делает шаг вперед, желая обнять меня, но не желая оскорбить. Он шепчет: ― Мне скучно, Дэрроу. Мне смертельно скучно. Я жажду схватки. Я жажду боевых ощущений. Так что благодарю тебя, Жнец. Благодарю, враг, за это! Высшая честь между равными – разговор на языке, которым мы оба овладели. Насилие. Конечно, не может быть лучшего воплощения нашего взаимного уважения, вражды и благородства. – Его веки откидываются назад. ― Благодарю за то, что откликнулся на мой призыв. Благодарю за то, что даровал мне это последнее общение. – Его глаза переходят на мою лысую голову, где не так давно появились первые ростки новых волос. ― Хоть ты депилированный и обветшалый.
― Что ж, можешь меня не уважать, но ты действительно сошел с ума, приятель, – говорит Кассий.
― Заткнись! – рявкаю я на него. Он понятия не имеет, как разговаривать с Аполлонием. А я знаю, и мне нужна информация. Пока Аполлоний оценивал меня, я отвечал ему тем же. Я заметил кое-что странное. У него нет никаких повреждений, за исключением двух. Почти невидимый шрам на левой стороне шеи. Что бы ни стало его причиной, оно едва не задело его яремную вену. Еще имеется след от укуса на правой щеке. Рана почти зажила, но есть признаки перенесенной инфекции.
― Здравствуй, Аполлоний. Когда я оставил тебя на острове Повелителя Праха, я знал, что ты доставишь неприятности. – Я оглядываюсь по сторонам, ища подсказки и зная, что лесть сработает там, где не сработают угрозы. ― Воистину, ты – воплощение неприятностей.
Он мурлычет от комплимента.
― Как и на Меркурии.
Я качаю головой.
― Да. Я был там, Дэрроу.
― И ты не навестил меня?
― Я не настолько низок, чтобы отнимать чужую добычу. В восторге, под личиной призрака, я наблюдал за твоей яростью против орды Гриммусов. Когда твоя армия падала человек за человеком при переходе через Ладон, я плакал. За их чистоту. За их веру. Конечно, со времен Мериуотера не было более благородных солдат, которые бы жили или умирали за своего командира. Всегда в тылу. Кусаясь, вгрызаясь за каждый дюйм земли. Разбивая восставшего зверя Аякса о стены Гелиополиса. Воистину, они были сыновьями и дочерями Марса. – Он дотрагивается до своей груди. ― Уважаю.
Я киваю, принимая уважение, пока Кассий всё глубже погружается в свое почти экзистенциальное замешательство от нашего общения.
— Значит, ты знаешь их судьбу, – говорю я.
Аполлоний вздыхает, величественно произнося:
― Насажены на кол. Еще один гротеск Рыцаря Страха, созданный лишь для того, чтобы шокировать толпу. Недостойный конец для таких солдат. – Он поглаживает свои волосы. ― Как и твое... тайное прибытие было недостойным тебя. Я мог бы заколоть Севро после того, как приобрел его. Вместо этого я предложил тебе честный поединок. Так почему же ты порицаешь мою доблесть? Пришел, как вор в ночи, несмотря на мое искреннее предложение? Неужели ты считаешь меня кретином, который предлагает дуэль только для того, чтобы убить тебя на месте?
Я смотрю на Кассия. Мы оба в замешательстве. Севро у него?
― Надеюсь, ты получил расписку от Синдиката. Ты же знаешь, что человек в той камере – не Севро, – уточняет Кассий.
Аполлоний закатывает глаза.
― Где он? – спрашиваю я. ― Если он у тебя, выведи его.
Аполлоний раздумывает.
― Нет.
― Ты меня разочаровываешь, – говорю я.
Он обиженно кашляет.
― Разочаровываю тебя? Разочаровываю тебя? Я забрал это, гордость рода Картиев после того, как ты оставил меня на вражеской территории с полутысячей человек. Я покорил сердца их легионов, их докеров, используя лишь риторику, страсть и волю. Сам Люцифер, выступавший перед павшими легионами ада, не превзошел моих ораторских способностей. Это ты разочаровал меня. Явившись ко мне в таком слабом состоянии. Неблагодарный за шанс, который я тебе даю.
Я пожимаю плечами.
― По крайней мере, я не общая шлюха.
Хорошее настроение Аполлония улетучивается.
― Когда я видел тебя в последний раз, Атлас, Аталантия, Асмодей – все они били тебя в спину так, как я никогда не бил. А теперь ты сражаешься за них.
― Я не сражаюсь за них.
― Ты строишь для них корабли. Железо беспрепятственно поступает с Меркурия. А значит, ты должен был заключить с ними мир – с теми самыми людьми, которые позволили тебе шесть лет гнить в Дипгрейве, а потом отдали тебя мне, как сатурналийский подарок.
― Терпение – лук Аполлона, поражающий издалека.
Хитрость в его улыбке подсказывает мне, что я знаю только половину картины.
― Ты имеешь в виду «Терпение – это Мысленный взор[1]»? – спрашивает Кассий. ― Похоже, ты был невнимателен к урокам мастера Лисандра, патриций.
Аполлоний кладет руки на бедра и нехотя переводит взгляд на Кассия. Словно видя сквозь тонкий комбинезон заключенного, он восхищается телом Кассия, но не всем остальным.
― Маленький Беллона, всё еще щебечет, как жар-птица. У меня остались приятные воспоминания о днях, проведенных с Тарсусом и Карнусом, – воспоминания, которые ты портишь. Ты всегда наступал нам на пятки с этим помятым подбородком в клубе «Жемчужина», не так ли? Поглощая остатки нашего разврата. Как же Карнус презирал тебя и твое нахлебничество. И как я уже говорил тебе тогда, блестящее имя не дает тебе права никогда не платить за Розовых, Кассий.
― Они заставили тебя заплатить? – спрашивает Кассий.
Аполлоний улыбается, обнажая зубы.
― Много лет назад, когда мне сказали, что ты убил своих собратьев-олимпийцев, нарушил священную клятву, отверг правительницу, Договор и все те нелепые верования, которые ты поклялся соблюдать, я рассмеялся. Как можно было ожидать, что человек, который никогда не платит по счетам, сдержит свои клятвы? Пустой тогда. Пустой сейчас. Пустой всегда.
Аполлоний подходит ближе.
― Зачем ты вернулся из своего изгнания, Беллона? Пришел испытать свое мастерство? Может быть, принес с собой какой-то эзотерический боевой стиль из ледяных глубин системы? Сумеречный водопад? Скиталец ветра? Несущий рассвет? – Его глаза вспыхивают любопытством при каждом предположении. ― Или ты тоже жаждешь славы моего... меча?
Его пальцы перебирают паховые доспехи и опускаются на клинок. Огромное лезвие бронзового оттенка вывернулось из своего места на бедре. Оно в три раза толще обычного лезвия. Он кладет его на плечо.
― Действительно, ради славы, – отвечает Кассий. ― Но в основном ради патрицианского удовольствия наблюдать, как невоспитанный грубиян из заурядной семьи рушится под бременем собственного величия.
― Лучше грандиозный отпрыск посредственности, чем посредственный отпрыск великого рода. – Аполлоний погладил его по лицу. ― Ты можешь избежать многих побоев, если скажешь мне, где находится твой корабль-призрак. Он мне нужен. Я могу наделать бед. – Он ждет. ― Тогда проваливай, злобный херувим. Я искал дуэли, и я ее получу.
― Никакой дуэли не будет, – говорю я.
Аполлоний указывает на знакомую женщину-центуриона Воркиан, свою самую доверенную приспешницу. С ее пояса свисают лезвие Кассия и Плохая девочка. Она выходит вперед, неся серебряное блюдо.
― В данный момент на одном из строительных шпинделей заложена десяти мегатонная атомная бомба. Когда она взорвется, Картии решат, что ты окончательно сошел с ума. Если вы не приведете мне Севро и не отпустите меня, я...
Моя угроза замирает на языке, когда Воркиан показывает, что лежит под тарелкой. Это наша атомика. Аполлоний улыбается мне.
― Я знаю тебя, Дэрроу, как свою скрипку. В момент твоего захвата было проведено обследование. Твой корабль еще может ускользнуть от меня, но твои устройства – нет. Я искал дуэли, и я ее получу.
Мой желудок сжимается. Вот тебе и путь. До Долины остались считанные минуты.
Я ничего не говорю, пока Серые тащат Кассия к пульвинару.
― Где Севро? – бормочу я. ― Если он жив, нам не придется сражаться. У тебя больше общего со мной, чем с Аталантией и Луной.
― Дэрроу. Дэрроу. Больше никаких слов. Они непостоянны. Неправильно сказанные, неправильно услышанные, неправильно сформированные. Так что давай продолжим наш разговор на более понятном языке.
Он поднимает руки. Подбегает команда Оранжевых, чтобы снять с него доспехи и облачить в традиционную марсианскую боевую тунику – такую, какие носят в клубах клинков, где он свел столько юношеских счетов. Она почти не прикрывает его мускулистые бедра и еще меньше – руки. В то же время Белые послушники бросаются вперед с мешками, чтобы высыпать на землю красноватую грязь.
― Грязь с Матери Марса, – взывает Аполлоний. ― Мой последний дар тебе. Чтобы, когда ты упадешь, ты попал в ее объятия. Знай, когда я вернусь к нашей колыбели... когда я обрушусь на Марс последним Железным дождем этой эпохи, ты будешь со мной, как Медуза была с Персеем. Твоя голова будет украшать мой щит. А когда сгниет плоть, череп будет очищен и сохранен с нежной заботой, и водружен на правый рог моего шлема, чтобы все могли видеть меня и знать: там... да, там, высоко... ты видишь его, сын мой? Там смертный, вздумавший бросить вызов небесам, и там бесстрашный бог, смиривший его.
Серые освобождают меня от оков, и Воркиан бросает мне Плохую девочку. Я вздыхаю и придаю лезвию форму с помощью регулятора на рукояти, пока оно не приобретает изгиб моего старого клинка. Я погружаю его в песок и набираю горсть грязи. Пахнет домом.
Аполлоний завязывает волосы в хвост.
― Предупреждаю, если ты будешь драться только для того, чтобы ранить меня, опасаясь гнева моих людей, это не будет поединком. Я в своей власти. Наш поединок будет смертельным. Не сдерживайся. Если ты выживешь, ты и твой друг Беллона покинете это место без всяких посягательств. Клянусь моими костями. – Он берется за мизинец на руке и дергает его в сторону, чтобы сломать кость. ― Моей кровью. – Он делает надрез на левой щеке ножом, чтобы осталась алая капля. ― Из моей плоти. – Он отрезает щепку с кончика левого уха. До меня было много зарубок. Он бросает щепку в разбросанную грязь.
― Где Севро? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами, и теперь я действительно верю, что Севро был у него.
― Только крысы знают.
― Ты убил его, – шепчу я. ― Ты не смог устоять. Животное.
Его губы снова кривятся от зубов, и он бросается на меня. Он делает это как лев. Не как лев в голограммах, ревущий и скрежещущий зубами, а пригнувшийся, стремительный, безмолвный. Я хватаю Плохую девочку с земли как раз вовремя, чтобы спастись от обезглавливания. Рев толпы стихает, сменяясь стуком крови, одышкой, лязгом лезвий и непосредственным ужасом поединка без доспехов.
Я пытаюсь отделиться и перегруппироваться, но это всё, что я могу сделать, чтобы не отстать от него и не скрестить ноги. Я планировал держать его на расстоянии, если дело дойдет до драки, но столкновение клинков и весть о смерти Севро подстрекают мою кровь к безрассудному насилию. Я убью его. Пусть мое тело измождено и худощаво, но я тренировался в Пути Ивы каждый день на протяжении почти пяти месяцев. Я улавливаю его ритм, встречаю удар за ударом, уклоняясь от его натиска, чтобы затем обрушить на него контратаки, которые вбил в меня Лорн.
Летят искры. Металл лязгает. Смеющийся демон внутри меня говорит мне, что он мой. Пусть он сильнее, быстрее, больше, но я – Ива, и во мне вновь разгорается ярость. Я проворачиваю удар, направленный на то, чтобы усилить свою защиту и отвести правую ногу, прежде чем выпустить свою собственную комбинацию.
Это ошибка.
Я понимаю это в тот момент, когда он игнорирует мой финт и блокирует нисходящий удар, предназначенный для отрыва левой лодыжки. Его парирование – самое сложное из всех, что я когда-либо чувствовал. Мои руки дрожат. На следующее парирование они обе немеют. Боги, как он силен. Боль пронзает старый перелом в моей левой руке, когда он снова парирует удар. Я восстанавливаюсь, отпрыгивая назад, обмениваюсь шквалом ударов хлыстом, а затем атакую, полагаясь на свирепость, которая сделала меня самым молодым проходчиком Ликоса, в сочетании с ударами «корня» Пути Ивы. На его правом бедре появляется багровая полоса. Еще одна – на левой щеке, чуть ниже глаза.
И тут Аполлоний действительно начинает пытаться.
Он делает это медленно, постепенно наращивая темп и силу. Четыре движения в секунду. Пять. Шесть. Затем семь. Начать с семи – почти невозможно. Он соответствует Лорну, Айе. Возможно, не с их врожденным поэтизмом, но он достаточно атлетичен, чтобы сделать это близким подобием. Мой бессознательный разум начинает паниковать. Хуже всего то, что он продолжает в том же духе. Его сила огромна, а моя слаба. Огненная линия проходит по моей правой бедренной кости. Другая – через левое плечо. Еще одна – по лбу. А потом я чувствую укол, когда его лезвие проникает в мою левую икру, выныривает наружу, и по мере того, как давление нарастает, а мышцы сжимаются, мое ухо пронзает боль. Моя правая мочка падает на землю. Я натыкаюсь на мощный удар и падаю на колени. Я откатываюсь в сторону. Он дает мне минутную передышку.
― Что это такое?! – рычит он. ― Где ты, Жнец?
Мой клинок, который я держу перед собой, дрожит как лист. Я и раньше ощущал подобную силу от Меченых Черных, но те удары требовали жертв в изяществе.
Атаки Аполлония ничем не жертвуют.
Они плотные, выверенные и настолько мощные, что я боюсь, он сломает мне левую руку, если мы продолжим парировать с той же скоростью. Кассий выкрикивает указания с пульвинара, но я не слышу его ни в панике, ни за ревом солдат. Аполлоний снова наступает, жаждущий убийства. Не в силах встретиться с ним нога в ногу, я сгибаюсь и разгибаюсь, пока не вынужден отступить, но его натиск лишает меня возможности пустить «корни» – даже когда я их пускаю, он бьет по ним с жестокостью, с которой я не могу сравниться, давя, давя, всегда давя.
Потрясение носит экзистенциальный характер и касается не только меня, но и самого Пути Ивы. Впервые в жизни я осознаю, что не только меня недостаточно, но и моего стиля.
Он знает это слишком хорошо. Он научился его ломать.
Теперь мы снова на марсианской земле. Он не дает мне уйти от его лобовой атаки. Он преследует меня. Дюжина мелких ран уже рассекает мою плоть. Мои руки и ноги покрыты кровью и потом. Всё, что я могу сделать, – это удержаться от шквала лязгающего металла. Я пытаюсь обойти его справа, но он обходит меня, лишая фланга и заставляя отступать назад, назад. Искры летят, когда я парирую четыре удара подряд. Кровь брызжет из наших костяшек и предплечий, пока он не пробивает мою защиту и не вонзает свое лезвие в мою левую грудь, чуть выше легкого.
Он держит меня так, наши тела прижаты друг к другу, лезвие прижато к боку.
― Жнец, куда ты пропал?
Как ни стараюсь, я не могу освободиться от его хватки анаконды.
― Где король Меченых, которого я искал? – шепчет он. Он отпускает меня. Из раны хлещет кровь. Я, шатаясь, отхожу от него, не зная, что делать.
Он следует за мной, замахиваясь, чтобы разрубить меня на две части. Я расслабляюсь и отклоняюсь назад, притворяясь, что отступаю. Я забываю о Пути Ивы и использую левую руку, чтобы поймать мое падение и толкнуть меня вперед, как ликосианский кувырок. Я проношусь мимо его правого колена и, наконец, поворачиваюсь к нему флангом. Я наношу ответный удар и оступаюсь. Он даже не потрудился парировать мой удар. Он делает шаг в сторону и смотрит на меня, как будто у него разбито сердце.
Я падаю на колено, тяжело дыша от страха и изнеможения. Кровь стекает по моей груди. С годами я потерял скорость и силу, в то время как Аполлоний, похоже, достиг своей высшей формы. Лисандр не просто наделил его Серыми и железом. Должно быть, он научил его, как обойти Путь Ивы. Я прикасаюсь к ране на груди. Мой взгляд устремлен на Кассия, на толпу, на небо над головой, чтобы увидеть Марс, мерцающий вдали. Увидеть дом в последний раз. Райская планета закрывает обзор. Я прикасаюсь к ключу на груди. Прости меня, Пакс. Прости меня, Виргиния.
― Объедки, – разочарованно бормочет Аполлоний. ― Вот что они скажут об этом. Аталантия, Атлас, Лисандр оставили мне лишь объедки. – Он смотрит на землю. ― «Аполлоний Стервятник» – так меня будут называть. Аполлоний, который не смог победить Дэрроу в расцвете сил. Это не то, чего я заслуживаю. Где борьба? Где слава?
Я не умру в муках. Я не умру, скуля. Я могу поймать его клинок в свое тело. Убить его, пока буду умирать. Я выплевываю кровь изо рта и бью себя в грудь перед Аполлонием.
― Давай, ублюдок. Давай!
Он неохотно подчиняется. Но, не сделав и трех шагов, он останавливается и хмуро смотрит на песок. Он начал дрожать. На трибунах легионы пошатываются и раскачиваются. По станции проносится тяжкий вздох. Песок начинает подпрыгивать, как кипящая вода в кастрюле. Венера растягивается, как ириска, ударная волна сотрясает купол Колизея, и по станции проносится грохот.
Я поднимаю взгляд на Кассия. Он смотрит в ответ, в таком же замешательстве.
Это была бомба, но не наша.
[1] Ориг. Mind’s Eye – мысленный взор, также глаз разума, око разума