Сектор 14-Б был классической «дырой» — заброшенный пионерлагерь «Искорка», который ещё в девяностые обнесли до бетонных плит. Мы с напарником стояли у пролома в заборе, и я натягивал на объектив защитный фильтр.
— Готов? — спросил я, перекладывая камеру поудобнее.
— Всегда, — ответил мой напарник, поправляя лямку рюкзака. — По протоколу: я ищу, ты снимаешь. Если что-то шевелится и не хочет попадать в кадр — бежим.
— А если хочет?
— Тогда снимаем крупным планом и бежим ещё быстрее.
Мы работали на «Око Сфинкса» уже третий год. Наша пара считалась одной из самых результативных в отделе полевых исследований — во многом потому, что мы умудрялись выживать там, где другие теряли камеры, штативы и веру в человечество. Меня звали Макс Ковалёв, и я был фотографом — человеком, который должен запечатлеть нечто, что не всегда желает быть запечатлённым. Мой напарник — Егор Ветров, охотник — тот, кто читал следы, чувствовал присутствие и иногда умудрялся договориться с тем, что по всем инструкциям договориться было невозможно.
Мы прошли через проём и сразу окунулись в тишину. Такую плотную, что уши закладывало.
— Чуешь? — тихо спросил Егор.
Я принюхался. Пахло старым деревом, сыростью и... жжёной карамелью.
— Кто-то варил сахар на костре?
— В заброшенном лагере, где нет ни одного целого корпуса? — Егор прищурился. — Это не сахар. Это приманка.
Он двинулся вперёд — мягко, по-кошачьи, как учили в академии «Сфинкса». Я держался в двух шагах, подняв камеру. На экране видоискателя пока что была только мёртвая трава, ржавые качели и стена столовой с облупившейся надписью «Приятного аппетита!».
Первая аномалия нашлась в бывшем актовом зале. В центре сцены стоял рояль. Абсолютно целый. Настроенный. И на нём кто-то играл — сами по себе нажимались клавиши, лилась тихая мелодия Шопена.
— Классика жанра, — прошептал я, наводя фокус. — Полтергейст-музыкант. Снимаю.
Щёлк. Вспышка. На кадре — рояль и лёгкая дымка над клавишами.
— Смотри на стены, — сказал Егор.
Я поднял голову. На стенах актового зала проступали тени. Они двигались в такт музыке — силуэты детей, которые когда-то здесь танцевали. Медленные, полупрозрачные, они кружились в вальсе, не обращая на нас внимания.
— Это не полтергейст, — тихо сказал Егор. — Это эхо. Зацикленное время. Красиво.
Я сделал ещё несколько кадров. Потом мы вышли из зала, и Егор вдруг остановился.
— Слышишь?
Я прислушался. Где-то наверху, на втором этаже, кто-то смеялся. Детский смех. Звонкий, заливистый — и абсолютно неживой.
— Вот это уже интереснее, — Егор ухмыльнулся. — Похоже, вожатая с третьего отряда до сих пор не может уложить своих подопечных.
Я вздохнул и проверил заряд камеры.
— Веди, охотник. Только давай без «бежим ещё быстрее». У меня штатив новый.
— Не обещаю, — бросил Егор через плечо и начал подниматься по лестнице.
А над нами смех становился всё громче...
Мы поднялись на второй этаж. Лестница скрипела под ногами, но не так, как скрипят старые доски — а с какой-то ритмичностью, будто кто-то невидимый отбивал такт. Смех стал ближе. Он доносился из коридора, где когда-то была раздевалка. Дверь была приоткрыта, и из щели лился странный свет — не электрический, а тёплый, желтоватый, как от свечи.
— Свет, — прошептал я, поднимая камеру. — В заброшенном здании без электричества. Это уже заявка.
— Не спеши, — Егор придержал меня за локоть. — Сначала послушаем.
Мы замерли. Из-за двери доносились голоса. Детские. Они переговаривались, смеялись, кто-то канючил: «Ну ещё пять минуточек!» — и тут же женский голос, мягкий, но с металлическими нотками, отвечал: «После отбоя — никаких пяти минуточек. Марш по кроватям!»
— Это запись, — тихо сказал Егор. — Или... нет.
— В смысле «или нет»?
— Запись не отвечает на вопросы. А эта — отвечает.
Он толкнул дверь. Раздевалка оказалась на удивление целой. Ряды деревянных скамеек, крючки для одежды, на стенах — выцветшие плакаты с правилами безопасности. А в центре комнаты, на табуретке, сидела девочка. Лет девяти. В пионерском галстуке. Она болтала ногами и смотрела прямо на нас.
— Вы опоздали, — сказала она. — Зарядка уже началась.
Я навёл камеру. В видоискателе девочка была... нормальной. Обычной. Живой. Но когда я опустил камеру и посмотрел на неё напрямую, она стала полупрозрачной — сквозь неё просвечивали скамейки и стена.
— Классика, — пробормотал я и нажал на спуск. Вспышка. На кадре — пустая табуретка.
— Не работает, — девочка хихикнула. — Я не для плёнки.
Егор присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Как тебя зовут?
— Катя. Катя Морозова. Второй отряд.
— Катя, — Егор говорил спокойно, как с ребёнком, который боится темноты. — Ты знаешь, что здесь больше нет лагеря?
Она нахмурилась. Потом посмотрела вокруг, будто впервые увидела облупившиеся стены и разбитые окна.
— Нет, — сказала она тихо. — Мы не уходили. Вожатая сказала: «После отбоя — никаких пяти минуточек». А потом стало темно. И тихо. А утром никто не пришёл.
Я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок. Не от мистики — от чего-то более простого и страшного.
— Это эхо, — сказал Егор, вставая. — Не призрак. Отпечаток. Здесь когда-то случилось что-то, что оставило след. И этот след до сих пор проигрывает один и тот же день.
— Но она с нами разговаривает, — возразил я. — Эхо не разговаривает.
— Эта — разговаривает, — согласился Егор. — Потому что ей одиноко.
Катя снова заболтала ногами.
— А вы из милиции?
— Нет, — сказал я. — Мы из «Сфинкса».
— Это что, цирк?
— Почти, — усмехнулся Егор. — Мы ищем странные вещи. И иногда помогаем им... уйти.
Катя задумалась. Потом спросила:
— А вожатая? Она тоже уйдёт?
Мы переглянулись.
— А где вожатая?
Девочка махнула рукой в сторону коридора.
— На третьем этаже. Она всё время смеётся. Говорит, что мы должны быть послушными. Но мы не хотим быть послушными. Мы хотим домой.
Из коридора донёсся новый взрыв смеха — громкий, резкий, с какими-то металлическими обертонами. Свет из-за двери мигнул.
— Вот и она, — прошептала Катя и стала ещё прозрачнее.
Егор поднялся.
— Макс, готовь камеру. Только на этот раз — без вспышки. Она может не любить вспышки.
— А ты откуда знаешь?
— Не знаю. Чувствую.
Мы вышли в коридор. Смех теперь доносился с лестницы на третий этаж — и он был не просто смехом. В нём слышались ноты, которые заставляли зубы ныть, а руки — тянуться к ушам. Я стиснул камеру.
— Это не звук, — сказал я. — Это вибрация.
— Это аномалия, — поправил Егор. — И она знает, что мы здесь.
На третьем этаже было темнее. Окна были заколочены досками, и единственный свет шёл откуда-то из глубины коридора — красноватый, пульсирующий. Смех стал ритмичным: ха-ха-ха, пауза, ха-ха-ха. Как метроном.
— Вожатая, — позвал Егор. — Мы пришли поговорить.
Смех оборвался. Наступила тишина. А потом из темноты раздался голос — женский, сладкий, с той самой металлической ноткой:
— Детки, вы почему не в постели?
Из тени выступила фигура. Высокая, худая женщина в спортивном костюме советского образца. Волосы собраны в пучок. Улыбка — слишком широкая, слишком ровная. Глаза — пустые, как у манекена. В руках она держала секундомер.
— Отбой был в девять, — сказала она. — Сейчас — половина двенадцатого. Вы нарушаете режим.
— Мы не дети, — сказал Егор.
— Все дети, — улыбнулась вожатая. — Просто некоторые выросли и забыли об этом.
Она сделала шаг вперёд. Секундомер в её руке тикнул — громко, как удар хлыста.
— Макс, — тихо сказал Егор. — Снимай. Медленно.
Я поднял камеру. В видоискателе вожатая выглядела нормальной — ну, насколько может выглядеть нормальной женщина с пустыми глазами и улыбкой, которая не достаёт до глаз. Я нажал на запись.
— Что вы здесь делаете? — спросил Егор, продолжая стоять на месте.
— Работаю, — ответила вожатая. — У меня двадцать три ребёнка. Их нужно построить, накормить, уложить. А они не хотят. Они бегают. Они смеются. Они не слушаются.
Она подняла секундомер.
— Я засекаю время. Когда оно закончится — они пойдут спать.
— Сколько вы уже засекаете?
Вожатая посмотрела на секундомер. Потом на нас. Улыбка стала шире.
— Тридцать лет.
Егор медленно выдохнул.
— Сектор 14-Б. Лагерь «Искорка». 1994 год. Пожар в столовой. Двадцать три ребёнка. Одна вожатая. Она вывела всех, кроме... — он замолчал.
— Кроме кого? — спросил я, не отрываясь от камеры.
— Кроме одной девочки. Кати Морозовой. Её не нашли. Официально — погибла. Неофициально — вожатая до сих пор её ищет.
Вожатая перестала улыбаться.
— Катя? — переспросила она. — Катя ушла. Она сказала, что не хочет спать. Она сказала, что хочет домой. Но дома нет. Дом сгорел. А она — осталась.
Секундомер тикнул ещё раз. И в этот момент я увидел в видоискателе то, чего не видел глазами: за спиной вожатой стояли дети. Двадцать два ребёнка. Полупрозрачные, бледные, они стояли по стойке «смирно» и смотрели на нас.
— Они не ушли, — прошептал я. — Они все здесь.
— Они ждут, — сказала вожатая. — Ждут, когда я найду Катю. Тогда всё закончится. Тогда они пойдут спать.
Егор шагнул вперёд.
— Мы нашли Катю. Она внизу. В раздевалке.
Вожатая замерла. Секундомер в её руке остановился.
— Врёте.
— Нет. Она сидит на табуретке и болтает ногами. Она сказала, что хочет домой.
Лицо вожатой дрогнуло. Что-то в нём изменилось — улыбка стала не такой ровной, глаза — не такими пустыми. Она посмотрела на секундомер, потом на детей за спиной, потом снова на нас.
— Если я найду Катю... — начала она.
— То всё закончится, — сказал Егор. — Вы все сможете уйти. По-настоящему.
Вожатая молчала долго. Дети за её спиной стояли неподвижно, как статуи. Потом она медленно опустила секундомер.
— Ведите, — сказала она.
Мы спустились на второй этаж. Катя всё ещё сидела на табуретке. Когда вожатая вошла в раздевалку, девочка подняла голову — и её лицо стало... живым. По-настоящему живым.
— Вы нашли её, — сказала Катя.
Вожатая опустилась на колени. Секундомер выпал из её руки и покатился по полу. Она протянула руки к девочке.
— Катя. Я искала тебя тридцать лет.
— Я знаю, — сказала Катя. — Я слышала, как вы смеётесь. Я думала, вы смеётесь надо мной.
— Нет. Я смеялась, чтобы не плакать.
Они обнялись. Дети за спиной вожатой — все двадцать два — начали медленно исчезать. Один за другим. Как будто кто-то выключал свечи. Катя посмотрела на нас.
— Спасибо, — сказала она. — Теперь мы пойдём домой.
— Куда? — спросил я.
— Домой, — повторила она и улыбнулась. — Там, где светло.
И они исчезли. Все. Раздевалка опустела. Свет погас. Остались только мы, пустые скамейки и запах жжёной карамели, который медленно растворялся в воздухе.
Я опустил камеру.
— Ты это снял? — спросил Егор.
— Да. Кажется.
— Кажется?
Я посмотрел на экран. На записи была пустая раздевалка. Никакой вожатой. Никаких детей. Только табуретка, которая медленно перестала качаться.
— Опять, — вздохнул я. — Ничего.
— Не ничего, — сказал Егор. — Ты снял табуретку. Это уже доказательство. Табуретка не может качаться сама по себе.
— В отчёте напишем: «Аномалия устранена. Доказательство — качающаяся табуретка».
— Ирина Львовна будет в восторге.
Мы вышли из лагеря, когда уже светало. У пролома в заборе нас ждала машина «Сфинкса» — старый УАЗ с надписью «Техническое обслуживание» на борту. За рулём сидел Витя, водитель, который работал в компании дольше всех и поэтому не задавал вопросов. Он просто посмотрел на нас и спросил:
— Ну что?
— Пусто, — сказал Егор. — В смысле, чисто. Аномалия ушла.
— Сама?
— Сама.
Витя кивнул и завёл двигатель.
— А ты, Макс, чего такой?
Я смотрел на камеру. На экране — пустая раздевалка, качающаяся табуретка и лёгкая дымка в углу кадра. Я увеличил дымку. Она была похожа на... улыбку.
— Ничего, — сказал я. — Просто думаю, сколько ещё таких «Кать» сидит в заброшенных лагерях и ждёт, когда их найдут.
Егор хмыкнул.
— Это наша работа. Искать.
— А если не найдём?
— Тогда снимем. И покажем Ирине Львовне. Она найдёт.
Мы поехали обратно в офис. Солнце поднималось над заброшенными секторами, и в его свете они казались не такими страшными. Просто старыми. Просто забытыми. Просто ждущими.
В офисе нас встретила Ирина Львовна. Она сидела в своём кабинете, окружённая папками, и курила, стряхивая пепел в чашку с надписью «Лучший начальник». На столе перед ней лежал отчёт о секторе 14-Б.
— Значит, вожатая, — сказала она, не поднимая глаз. — Тридцать лет. Двадцать три ребёнка. Один — потерянный.
— Так точно, — сказал Егор.
— И вы её... отпустили?
— Она нашла Катю. Они ушли вместе.
Ирина Львовна подняла голову. Посмотрела на нас долгим взглядом.
— Вы понимаете, что это не доказательство?
— Понимаем, — сказал я. — Но у нас есть качающаяся табуретка.
Она усмехнулась.
— Табуретка — это хорошо. Табуретка — это хоть что-то. — Она затушила сигарету. — Ладно. Отчёт я приму. Но в следующий раз, когда найдёте что-то, что умеет разговаривать, — попробуйте взять у него интервью. На камеру. А то я устала писать в отчётах «предположительно», «вероятно» и «по словам очевидцев, которые ничего не помнят».
— Попробуем, — сказал Егор.
— И ещё, — Ирина Львовна открыла ящик стола и достала папку с надписью «Сектор 21-Г». — Это вам. Новое задание. Заброшенная больница. Говорят, там по ночам кто-то поёт. Колыбельные. И этот кто-то очень не любит, когда его прерывают.
Она протянула папку Егору.
— Когда выдвигаетесь?
Егор посмотрел на меня. Я проверил заряд камеры.
— Завтра, — сказал он.
— Хорошо, — Ирина Львовна снова закурила. — И, Макс...
— Да?
— На этот раз постарайся снять что-нибудь, что не исчезает после вспышки. А то у меня в архиве уже триста кадров с пустыми комнатами и качающейся мебелью.
— Я постараюсь, — сказал я.
Мы вышли из кабинета. В коридоре Егор открыл папку и присвистнул.
— Больница. Пение. Колыбельные.
— Звучит как ещё одна вожатая, — сказал я.
— Или как что-то похуже. — Он захлопнул папку. — Отдохни. Завтра будет долгий день.
Я пошёл к выходу, но у двери остановился и обернулся.
— Егор.
— Что?
— Как ты понял, что вожатая не просто эхо? Что она... живая?
Он задумался.
— Она засекала время, — сказал он наконец. — Эхо не засекает время. Эхо просто повторяет. А она ждала. Ждала тридцать лет. Это не эхо. Это... — он подыскал слово, — ...надежда.
Я кивнул и вышел на улицу. Утро было холодным, но чистым. Где-то в заброшенных секторах всё ещё сидели на табуретках потерянные дети и ждали, когда их найдут. И где-то в заброшенной больнице кто-то уже начинал петь колыбельную.
Я проверил заряд камеры. Полный.
Завтра будет долгий день.