До начала времён
Когда вверху не было названо небо и внизу твердь не имела имени; когда не было ни дня, ни ночи, ни места, ни срока, и не было счёта векам, ибо некому было считать, —
тогда была пустота.
И пустота та была Нечто.
Не было у неё имени: некому было её назвать. Позже назвали её Нечто — и учат, что Нечто было Богом.
Не было ни свода над нею, ни бездны под нею, ни берега, о который мог бы разбиться вздох. Она была всем, и вне её не было ничего. И не было вне её никого, кто мог бы взглянуть на неё и сказать: «Вот».
Так было. Сколько — неведомо, ибо не было сроков.
И раскололось Нечто надвое — на Свет и на Тьму.
Почему — не сказано: некому было спросить.
Так легла в основание бытия трещина, колыбель всего, что будет, и проклятие его.
Оба были некогда Богом — и ни один из двух не был Им теперь. И сошлись они в брани.
Пустота содрогнулась от их сшибки, хотя не было ещё слуха, чтобы слышать.
Предание считает не веками, а ударами. Семь раз брала верх Тьма: пожирала сияние и обращала просторы в немое чрево. Семь раз вставал Свет: рассекал пустоту и отвоёвывал утраченные пределы.
А в горниле их распри рождалось иное.
От каждого удара отскакивали осколки, как искры из-под молота, как брызги с рассечённого тела. Одни были белы до рези в очах. Другие были черны и гасили самую память о лучах. То были осколки Света и осколки Тьмы. Они расходились в пустоте, и не было им числа.
Сколько было ударов, не помнит и Предание. Но в одном из них, в студёной пустоте, впервые вздохнуло живое.
Оно было мало, как зерно, и тепло, как дыхание спящего.
И Тьма возжелала его. Тьма алкала сосуда. Ибо в беспредельном нет ни голода, ни насыщения, ни вкуса; лишь в тесном и смертном бывает вкус жизни — и сладость её, и рабство её.
Но и Свет возжелал того же.
И разгорелась брань с новой силой. Свет жёг Тьму, Тьма теснила Свет. Они рвали друг друга, переливаясь из жилы в жилу, из капли в каплю, из сосуда в сосуд, и ни один не уступал.
Не выдержала малая плоть тяжести двух Древних и ярости их, распиравшей её изнутри. Она треснула — как некогда треснуло Нечто — и обратилась в пепел.
Никто не утолил голода. Никто ничего не отнял у врага.
Так длилась их распря, доколе оба Начала, исчерпав ярость до дна, не пали в оцепенение — без причины, без срока, вопреки всякому разуму. Но прежде чем каменный сон сомкнул над ними свои своды, от их последней схватки отделились малые, едва видимые крупицы Света и Тьмы. Они канули в пустоту, как камни в воду, и пустота сомкнулась над ними.
Где спят Двое — не сказано.
Куда упали крупицы — не сказано.
Что видят Двое во сне — не сказано.
Так учили нас с начала. И мы приняли это, как принимают свет, — не спросив, откуда он.
Начало времён: Бог
Всё, что было до начала времён, я знаю лишь от Отца. Всё, что было после, видел я сам.
Потому о первом я говорю: так учили нас. О втором говорю: так было.
Я помню первый миг.
Не было «прежде» — и вот стало «потом».
Так, говорят, не бывает. Но так было. Отец провёл черту по пустоте, и по сю сторону черты стали место и срок. Впервые было «здесь». Впервые было «потом».
Я открыл очи первым. Предо мною стоял Свет, и Он назвал меня: Денница, сын зари. И взошла заря — первая заря — и более не заходила. Дни у нас считались не солнцем, а гласом Отца: от призыва до призыва.
Потом Он воззвал остальных, и они откликнулись, сонм за сонмом, как горы откликаются на глас. Я был первым среди равных.
Я не спросил, откуда Он. Никто из нас не спросил.
Часть I. Первенец праха
Из праха земного и влажной глины создал Господь человека — по образу Своему и подобию. Собственными перстами вылепил Он первенца нового рода, вдохнул в лицо его дыхание жизни и нарёк ему имя: Адам.
И воззвал Господь к сонмам ангельским и ко всем чадам Своим небесным: «Предстаньте предо Мною». Мы слетелись на Гору Собрания со всех концов горнего мира. Когда мы увидели дело рук Отчих, чертоги огласились ликованием: пели вместе утренние звёзды, и рукоплескали все сыны Божии, и всякое дыхание славило Творца.
Тогда простёр Господь руку над первенцем и рёк голосом, подобным шуму многих вод:
— Се — творение Моё. В нём образ Мой и подобие Моё. Отныне род сей возлюбленен в очах Моих. Преклонитесь пред ним.
Как колосья под ветром, пали ниц ангельские воинства. Склонил главу и я.
Позже о том сложат иные сказания. Они лгут. Я склонился первым — без обиды и без зависти: я видел в нём брата.
Так в мире явился Адам.
Часть II. Просьба
Едва стихли гимны, небожители устремились к новому творению, чтобы разглядеть его вблизи и сказать ему первые слова.
— Взгляните, сколь дивно создание Отца нашего! — воскликнул один из братьев моих.
— Он прекрасен и кроток станом, — вторила ему одна из дочерей небесных, и улыбка озарила её лик. — В чертах его — отсвет Самого Создателя.
Я стоял поодаль и молча смотрел на них.
Меня звали Люцифером, несущим свет; звали Денницей, сыном зари; называли первенцем среди равных и возлюбленнейшим из сынов Божьих. В моём взоре, обращённом на человека, не было ни ревности, ни обиды, ни страха быть забытым. Сам Отец возвысил меня над прочими и увенчал немеркнущим сиянием, но я чтил всех братьев и сестёр своих — и этого юношу из праха — равными себе.
Краеугольным камнем моего разума лежало одно: Отец совершенен, и Слово Его не знает неправды. А значит, из рук Совершенного не выходит ничто ущербное, низшее или неправедное.
Так помышлял я в те дни.
Текла безмятежная вечность. И однажды среди цветущего безмолвия Эдема Адам воззвал к Отцу:
— Одиноко мне, Отче, среди кущ Твоих. Столько красоты разлил Ты в мире! Ты — полнота моя и радость сердца моего. Но горько мне смотреть на благодать Твою одними очами: не с кем разделить восторг души. Даруй мне спутницу, Отче, да пойду с нею рука об руку и воспою с нею дивные пределы сада Твоего. Услышь меня.
До этого мига никто на небесах не дерзал просить у Всевышнего. Никто не возносил к Престолу молений о дарах, ибо каждому было довольно того, чем наделил его Творец. Адам первым ощутил нехватку посреди полноты и первым назвал её вслух.
И внял Господь молению сына Своего.
Зеркальная гладь райского моря дрогнула. С дальнего лазурного берега на белый песок ступила дева. Была она невысока ростом, кожа её белела чище горнего снега, а под густыми ресницами горели бездонные алые очи, как два раскрытых зерна граната. Золотые волосы струились до бёдер и пламенели в лучах незакатного солнца.
— Се — спутница твоя, Адам, — возгласил Господь. — Отныне вы — одна плоть, и нет между вами разлуки. Она — сень твоя в зное и вода твоя в жажде. Она — небо над главою твоею и почва под стопами твоими. Она — звезда, возжжённая для одних очей твоих. Ты более не сирота, сын Мой. Имя ей — Ева.
Часть III. Под смоковницей
Еву приняли в небесную семью с тем же ликованием, что и Адама: ещё одно творение Отца, ещё одно дыхание в садах вечности.
В тот день я ушёл на самую окраину Сада и сел в тени смоковницы.
Незакатное солнце грело мне плечи. Крылья, сложенные за спиной, тянули к земле — как тянет груз, который не замечаешь, пока не сядешь. Я прислонился к шершавому стволу и стал смотреть на покой нашего мира.
Он был совершенен.
Лев лежал в траве рядом с ягнёнком и не знал голода. Ручей у моих ног лежал, как лента зеркала, и не искал реки. Ни одна река не стремилась к морю. Воды не ведали жажды, а берега — тесноты.
Лад, застывший в вечности.
И в тот день я впервые познал усталость, для которой не было имени в языке небес. Всё уже свершилось. Ни один лист не падал с ветви. Ни одна тень не смела сдвинуться с назначенного ей места.
Я смежил вежды.
— Мир тебе, Денница.
Голос прозвучал совсем близко — чистый и ломкий, как звон воды о камень.
Я не слышал шагов. В Эдеме всё было слышно заранее: каждая птица, каждый шаг, каждый вздох были известны прежде, чем случались. Её шагов я не слышал.
Я вздрогнул — впервые за всю вечность.
Ева стояла в трёх шагах от меня. Солнце пробивалось сквозь золото её волос, и лик её был так чист, что казался видением. Но поразила меня не красота: я видел тысячи совершенных ликов. Поразили её глаза. В их алой глубине не было нашей каменной ясности. В них дрожал живой огонёк — вопрос.
— Мир и тебе, дщерь Отца нашего, — сказал я и встал, сам не заметив, что встаю. — Что привело тебя так далеко от ликующих?
Она не опустила глаз, как опускали младшие чины перед моим сиянием. Она подошла ближе и посмотрела мимо меня — на ручей.
— Там слишком много света и гимнов, Люцифер, — тихо сказала она, и румянец тронул её белые щёки. — Адам славит деревья и птиц. Ангелы славят Престол. Адам рад всему, и я люблю его радость, но от неё мне ещё тише.
В пальцах у неё был белый лепесток. Она уронила его в ручей. Он лёг на воду, как на стекло, и остался лежать.
— А я смотрела на эту воду и не понимала: почему она не бежит к морю? Почему здесь всё замерло, как будто боится вздохнуть?
Что-то во мне дрогнуло. Я смотрел на этот ручей всю вечность — и увидел его только сейчас, её глазами.
— Здесь ни в чём нет недостатка, Ева, — ответил я мягко. — Вода ищет моря лишь тогда, когда не полна сама в себе. А творение Отца совершенно.
Я произнёс это, как произносил всегда. И впервые услышал, что это — слова. Заученный урок.
Ева обратила ко мне глаза. В них не было дерзости. Была прямота, от которой некуда укрыться.
— Если совершенному не нужно стремиться, — сказала она, склонив голову к плечу, — то отчего первый из сынов Божьих сидит под этим деревом один и закрывает глаза, будто свет утомил его?
Я открыл уста — и ничего в них не нашёл.
С начала времён тысячи голосов обращались ко мне. Меня славили как опору Престола и безупречное зеркало воли Отчей. У меня искали совета. Но ни один не спросил, что делается под моим сиянием. Все смотрели на свет Творца, который я отражал. На меня не смотрел никто.
А эта дева, созданная как дар для другого, посмотрела на меня.
Я молчал. Молчала и она. Молчание длилось дольше, чем велит чин.
— Ты не обязан отвечать, — сказала Ева. — Я только спросила.
Не обязан.
Я был Денницей, печатью совершенства. Каждое слово моё и каждый шаг были долгом перед Престолом. Никто никогда не говорил мне, что я чего-то не обязан. Лёд, что с первого дня лежал во мне, дал трещину — без звука, — и я не успел её удержать.
— Не обязан, — повторил я, будто пробуя слово на вкус.
Ева подошла ближе — так близко, что я ощутил тепло, которого не бывает у ангелов, и запах цветов Сада. Она протянула руку и почти коснулась кончиками пальцев края моего крыла.
Крыло дрогнуло. Я не смог его унять.
— Издали ты — как солнце на горе: больно смотреть, — сказала она. — А вблизи... ты тёплый.
Тёплый. Меня знали как свет, который жжёт и слепит. Тёплым меня не называл никто.
— Если когда-нибудь этот покой станет мне тесен, — сказала Ева, — дашь ли ты мне руку?
— Не упадёшь, — ответил я.
Два слова. Я не думал, что даю слово. Я думал, что говорю то, что чувствую.
Это было второе прошение, какое слышал Эдем. Первое выслушал Отец. Второе выслушал я.
Я хотел сказать ей больше — и не знал что. Названия у этого не было. Но оно было — и жгло мне уста.
Я уже разомкнул их, чтобы сказать ей хоть малую часть, как вдруг...
— Ева! Где ты, отрада моя?
Зов Адама рассёк тишину за ветвями. Через миг он сам вышел на поляну — спокойный, сияющий, как тот, кто нашёл потерянное и не знал, что оно терялось.
Мы обменялись братским приветствием и несколькими словами, которые ничего не значили. Адам бережно обнял Еву за плечи и увёл по залитой светом тропе.
У поворота она обернулась. Один раз. Один взгляд.
Они ушли.
В тот день я впервые утаил что-то от брата. В тот день у меня впервые появилось нечто, что принадлежало только мне.
Я опустился к корням смоковницы. Над головой по-прежнему звенели райские птицы, но я их больше не слышал. Лёд внутри меня треснул, и всё, что я думал отныне, я думал о ней.
С ветви сорвался лист — первый лист, упавший в Эдеме, — и лёг на ручей. По зеркалу пошло кольцо. Оно дошло до берега и растаяло.
Я смотрел, как оно идёт.
Часть IV. Суд и изгнание
Не отзвучали ещё гимны в честь Евы, как глас Отца воззвал ко всем нам — не в уши, а в самую глубину духа, откуда не укрыться никому. Он повелел всем явиться к подножию Храма.
Мы собрались — все воинства и все чины. Я стоял в первом ряду, у самых ступеней.
Ступени вели к помосту. На помосте стояла стена.
В чертогах Отца никогда не было стен: ни между небом и землёй, ни между Ним и нами. Теперь стена была. Круг света, сложенный из крупиц такой чистоты, о какой говорит только Предание. Никто из нас не смог бы ни разрушить его, ни поколебать.
Я смотрел на этот круг, и мне было неспокойно. Я не знал почему.
— Мир вам, чада Мои.
Голос Отца был тих. От этой тишины дрожали своды.
— Скорбна душа Моя. Ныне преступлен закон.
— В чертогах Моих нет оков и запретов, кроме одного. Он начертан в сердце каждого из вас. Одно из чад Моих попрало его.
— Вы знаете Меня. Вы знаете долготерпение Моё. Вы знаете, что суд Мой не разлучён с милостью — для всякого, кто сокрушён сердцем и принесёт покаяние.
Я слушал и искал взглядом Еву. Её не было.
Адам стоял неподалёку и озирался, ничего не понимая. Рядом с ним было пусто.
Где она? Она не могла не услышать зова: глас Отца звучит в глубине духа, от него не укрыться. Но тогда...
Строй ангелов раздвинулся. Крылатые стражи вывели Еву.
У меня всё похолодело.
Она шла в слезах. Золотые волосы её спутались, на подоле и на ладонях был прах. Губы её шевелились, как у говорящей, — но звука не было.
Её провели по ступеням до круга. Круг света расступился, принял её одну и сомкнулся за её спиной.
— Беззаконие совершила дщерь Моя Ева, — сказал Отец.
— Нашёл Я её у корней Древа познания. Она сидела во прахе и плакала. Я спросил, о чём она плачет, — она молчала.
— И увидел Я это.
Он медленно разжал десницу.
На ладони Его лежал плод. Багряный, налитый соком; к нему никому из нас не дозволено было даже приблизиться. На гладкой коже ясно виднелся след зубов.
Плод был багров, как её глаза.
— Этот плод надкусила Ева.
— Раскаиваешься ли ты, Ева? Скажи слово — и милость Моя будет на тебе.
Он повёл рукой, и печать спала с её уст.
Ева судорожно вдохнула — и закричала так, что сорвала голос:
— Я не творила этого! Отче, верь мне! Клянусь светом Твоим — это была не я!
Он покачал головой — медленно, с печалью.
— Чадо Моё. Уста Мои не вмещают неправды. Я желал бы спасти тебя всей душой. Но Я — Судия. Закон, положенный Мною в основание мира, связывает и Меня.
Ева упала на плиты, упёршись ладонями в камень. Подняла лицо — в слезах и в пыли:
— Отче... Но Ты же знаешь, что я не касалась его. Ты ведаешь всё. От Тебя не укрыта ни одна пылинка в саду. Для чего Ты так поступаешь со мною? За какую вину? Я так чисто любила Тебя...
Вздох пронёсся по рядам небожителей, как ветер по колосьям. Никто и никогда не говорил так. Тварь обвинила Творца во лжи.
Лик Господа стал как гора.
— Таков ответ твой. Да будет так.
— Изгоняешься ты из чертогов Рая навеки, Ева, и низвергаешься в юдоль земную.
— В болезни будешь рождать чад своих и с каждым проклянёшь день сей.
— В конце дней своих вкусишь смерти и возвратишься в прах.
— И ни одно из чад чрева твоего вовек не ступит на землю Рая.
Свет круга опал, как опадает волна, и не осталось от него и следа.
Адам рухнул на колени там, где стоял. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их.
Ева бросилась вниз по ступеням — к нему.
— Адам! — Она схватила его за плечи. — Ты веришь мне? Ты ведь знаешь моё сердце! Я никогда не предала бы Отца!..
Адам смотрел в её расширенные глаза, и слёзы катились по его лицу. Он не оттолкнул её. Он не сказал ничего.
Она обернулась к рядам ангелов, ища в чужих лицах хоть искру. Лица были гладкими и неподвижными — как тот ручей. Ни одно не дрогнуло.
И глаза её нашли меня.
Она вспомнила. Протянула ко мне руку — грязную, дрожащую:
— Люцифер... Скажи, что хотя бы ты веришь мне.
Я слышал, как бьётся сердце.
Тысячи взглядов лежали у меня на спине. Небо стояло на весах и ждало моего шага.
И я видел. Стену, которой не было прежде. Печать на её устах. Вопрос от Того, Кому нечего спрашивать. «Закон связывает и Меня». Я видел всё это вместе, на одно мгновение, — и не позволил мысли дойти до конца.
Я сомкнул очи — как смыкал их под смоковницей.
Ибо если Слово Отца лжёт — лжёт всё: и твердь, и свет, и я сам, зеркало воли Его. А зеркало, усомнившееся в свете, — всего лишь тёмное стекло.
Я открыл очи и шагнул вперёд.
Я взял Еву за руку. Рука была холодна, и в ней была земля.
На её бескровных губах дрогнула улыбка — слабая, невыразимо благодарная. На один удар сердца она поверила, что моя рука не даст ей упасть.
Я не сказал «верю». Я не солгал ей ни единым словом.
Я солгал ей рукой.
Я сжал её пальцы до боли, рывком притянул её к груди, обхватил за стан — и, взмахнув крыльями, поднял к помосту, к самым стопам Отца. Опустил на камень перед Судией. Разжал руки.
Над рядами небожителей пронёсся глухой выдох.
Всё во мне кричало. Но так было должно. Я не имел права иначе. Так я говорил себе тогда. Я говорю это себе и поныне.
Я опустился на колени у подножия Престола и склонил голову: я не мог смотреть на неё.
— Око Моё будет следовать за тобой, Ева, — тихо сказал Отец. — Воззови ко Мне в час скорби, где бы ты ни была, — и Я услышу. Я простру руку, если ты востребуешь её. Прощай, дщерь Мо...
С того мига, как мои руки опустили её у Престола, Ева стала камнем. Она не повернула головы к Богу. Её алые глаза смотрели на меня. В них не осталось ни слёз, ни мольбы, ни гнева. Ничего.
— Постой, Отче!
Крик рассёк тишину. Все взоры обратились к подножию ступеней. Между Престолом и рядами ангелов, во весь рост, стоял Адам.
— Отче, я пойду за нею.
Собор оцепенел. Прошёл ропот: о чём он просит? Зачем невинному доля виновной? Там, внизу, его ждёт то же, что и её: распад и муки!
Я не поднимал головы. Человек из глины, только что рыдавший в бессилии, решился на то, на что не хватило духа мне, первенцу небес.
— Твёрдо ли намерение твоё, сын Мой? — спросил Господь. — Знаешь ли, что берёшь на рамена свои?
— Знаю, Отче. Ты дал мне её, и что Ты дал, того я не возвращаю. Ты Сам сказал: она — небо надо мною и почва под ногами. Я вымолил её у Тебя. Вечность без неё — пустыня.
Господь долго смотрел на него. Затем склонил голову:
— Если так говорит сердце твоё, Я не удержу тебя. Свободная воля дана тебе Мною, и выбор твой священ. Иди. Раздели удел её.
— Оба вы облечётесь в тлен и станете смертными. И вы, и колена, что произойдут от вас, будете скитаться по лицу земли в поисках утраченного — и не найдёте. Всякая жизнь ваша станет юдолью плача. И каждый вздох ваш будет отравлен памятью о дне сём.
Господь воздел руки к сводам Храма.
— Прощайте, чада Мои. Прощайте навеки.
Он простёр десницу и рассёк завесу тверди. В тверди открылась трещина — проход в нижний мир.
Далеко внизу, на голой и суровой земле, я увидел две кожаные ризы смертной плоти: оболочки, ждавшие тех, кто в них облечётся. На них лежала пыль. Не та, что ложится в один миг, — другая: ровная, плотная, какую копят долго.
Они лежали там давно. Как давно были уготованы?.. Мысль мелькнула — и я раздавил её, не дав стать вопросом. Спрашивать умела только Ева.
Поток слепящего вихря охватил чету. Они распадались. Ткань души Евы разошлась на бесчисленные искры, как некогда разошёлся первый сосуд, — и искры уплывали в трещину, как дым.
В последний миг я не выдержал и поднял глаза.
В её угасающих очах не было ни упрёка, ни ненависти. Она смотрела на меня — и видела меня. Так же, как под смоковницей: не свет, который я отражал, а меня самого.
Это было невыносимо.
Я отвернул лицо, как от ожога. И они бесследно растворились в бездне.
Я обещал ей, что она не упадёт. Я сдержал слово: я донёс её до самого Суда.
Лёд сомкнулся над трещиной. С того дня меня не называл тёплым никто.