Пустыня Хэюй не была просто мёртвой землёй — её пески пели.
Каждый шаг отзывался эхом чужих слов, забытых мыслей, несказанных признаний.
Хэй Сюань, Мэй Ин и Мэй Лань шли сквозь жар и мрак, что начинался ещё до захода солнца.
— Здесь не было битв, — сказала Мэй Ин. — Здесь… переписывали саму реальность.
Сюань кивнул. Его перо внутри груди дрожало — оно помнило этот песок.
Потому что было сделано из него.
На закате они нашли вход.
Это была не дверь, не врата — а камень, на котором было выгравировано одно слово:
“Истина”, но написанное на языке, которого не существовало больше нигде.
Сюань провёл рукой по гравировке, и камень вспыхнул кроваво-красным.
Слово прочитало его.
И камень расступился.
Внутри было… тишина.
Тысячи свитков.
Каждый лежал в отдельной нише, закрытый печатями из человеческих костей.
На полу — огромный круг, внутри которого не было ни одного символа. Только пустота.
— Это и есть Хранилище, — прошептала Мэй Лань. — Где записывались все версии мира. Все возможные концовки. Все отречения. Все Судьи.
Она подошла к одному свитку. Он зашевелился.
— Он зовёт тебя, — сказал Сюань.
— Он зовёт нас всех.
Они нашли её в самом центре: свиток, чья печать дышала.
Когда Мэй Лань коснулась её, из свитка вырвался голос.
“Имя: Лочэнь.
Версия: последняя.
Сценарий: отступление от мести.
Итог: нестабильность.
Комментарий Писателя: «Он не должен был выбрать прощение».”
Мэй Ин отшатнулась.
— Они… судили не только героев.
— Они переписывали их выбор.
Хэй Сюань встал рядом со свитком.
— И теперь мы знаем правду.
— Лочэня заставили выбрать печать. Это не было его волей.
Из теней хранилища вырос силуэт. Не человек. Не тень.
Он был как морщинистый пергамент, и его голос звучал изо всех ниш сразу:
— Кто дал вам право читать?
— Кто позволил вам дотронуться до моего черновика?
— Ты — Писатель? — спросила Мэй Лань.
— Один из тех, кто хранил канон.
— Но теперь вы вынули не ту строчку.
— И вам придётся закончить то, что начал Лочэнь.
— Нет, — ответил Хэй Сюань, поднимая руку.
— Мы начнём свою историю.
И тогда вся пустыня вздрогнула.
Сотни свитков вспыхнули, как будто боялись — что кто-то наконец решится не подчиниться сюжету.