— Ты чего здесь один киснешь? — поинтересовался кто-то.
Клейтон не замечал никого в округе. Медленно пихал ложку с кашей в еле открывающийся рот. Он ненавидел их за то, что они живы, а его друзья — нет? Или за то, что они смотрят на него с этим дурацким сочувствием? Сам не мог разобраться. Ком в горле мешал глотать, но он заставлял себя жевать, чтобы хоть чем-то занять руки. Сейчас он сидит и спокойно ест, пока его товарищей оперируют после кровавой бойни. Ему просто повезло на каплю больше, чем остальным.
Указов сверху не было уже больше двух дней. Отмалчиваются в такой важный момент, когда враг может нанести повторный удар. Мысли о товарищах не давали ему покоя. Он поднялся из-за стола, не ответил на вопрос и направился к выходу. Впрочем, ответ собеседнику был и не нужен. Тот с презрением посмотрел на уходящего.
Кто-то бегал по еле живому коридору. Деревянный пол прогнил ещё пару лет назад, а стены уже осыпались при малейшем прикосновении. Как ещё всё это здание не рухнуло, задавался вопросами Клейтон.
Мимо пробегающая девушка неуклюже споткнулась и полетела на пол. Её тело усеяли бумаги, которые она стремительно куда-то несла. Он сразу же помог ей встать и собрать упавшее. Она суетливо хватала листы, чтобы уложить их в стопку обратно, но те всё равно выскальзывали из дрожащих пальцев. Когда он взглянул на её лицо, то чуть сам не рухнул. Длинный нос, как у Пиноккио. Узкие глаза, как у плюшевого медвежонка. Та отсоединила свою руку, словно она кукла и непринуждённо начала гладить его по лицу. От неожиданности он дёрнулся, но она лишь тихо рассмеялась — будто это была самая обычная шутка. В такой ситуации не хватало только жонглирующего медведя на бочке. Только он успел подумать об этом, как за спиной раздался рёв.
Лёгкие пощёчины по заросшему лицу ефрейтора отдавались по всему проходу. Девушка не понимала, что стряслось. Бежала себе и никого не трогала, как какой-то мужик падает лицом в пол. Она собиралась уже звать на помощь, но рука Клейтона стремительно упёрлась в стену.
— Э-э… — растерянно протянула девушка, и не знала, о чём спросить прежде. — С вами всё в порядке?
— Всё хорошо. Не тревожьтесь, — произнёс он и поднялся на ноги.
Быстро отряхнул свою форму и пошёл дальше. Поскольку он знал этот лабиринт наизусть, то не сомневался, что лазарет находился в самом конце коридора.
Он отпёр скрипучую дверь, за которой находились койки с его товарищами. У одного уже не было руки, у другого нога висела на верёвке. Внутри было прохладно.
Это место походило больше на кладбище, чем на место, где спасают жизни. В воздухе стоял терпкий запах трав и горячих отваров. Он невольно напомнил Клейтону детство: когда он, совсем мальчишкой, лежал в постели с сильной лихорадкой, а старая няня поила его горьким травяным отваром. Позже тот же отвар научилась готовить его сестра. На мгновение ему захотелось написать ей письмо и попросить рецепт, но между ними лежали тринадцать лет молчания и давняя ссора из-за наследства.
— Ну здравствуй, друже! — он уселся на койку собеседника.
Гаолир лежал без обеих рук. Оторвало их в ту роковую ночь, но после ампутации по локоть на это смотреть было ещё больнее. Ефрейтор перевёл взгляд на культи, замотанные в свежие бинты, и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он насильно отвёл глаза и уставился на бледное лицо друга. Сам он был жизнерадостным, будто ничего и не произошло.
— Господи, помилуй. Дружище, что с тобой сделали.
— А что со мной, я такой же человек, как и ты. Обидно так-то оно, что ты, друже, уже определил меня как калеку навсегда, — Гаолир потихоньку начал переворачиваться на другой бок, но из-за отсутствия рук ему это удавалось с трудом — он кряхтел и упирался плечом в подушку.
— Ты не подумай, я не это имел в виду. Надеюсь, что тебя совсем скоро отправят домой и ты сюда не вернёшься.
— Да уж, домой, — горько усмехнулся Гаолир. — и кто меня там будет ждать? Жена, которая писала, что устала ждать? Или дети, которые забыли, как я выгляжу?
Ефрейтор хотел что-то добавить, но слова ушли глубоко внутрь — слишком тяжело было врать, что всё наладится.
Аккуратно он шагал между коек. Почти все спали и будить их хотелось меньше всего, ибо многие сошли с ума и кричат и смеются одновременно.
Последнего кого он хотел проведать тут не было.
Он хотел уже уйти, но за спиной послышался шорох. Из-за занавески, прикрывающей тесную коморку, вышел Вэлден.
Тот стоял, окутанный бинтами. На руках, голове и туловище, где их только не было. Вэлден показал жестом молчать и идти на выход. Уже в коридоре они спокойно пожали руки.
— Тебя уже выписали? — поинтересовался ефрейтор переживая за товарища.
— Нет, я сам попросил выписаться. Там находится я больше не могу, слёзы утром, крики ночью, крыша уже ехала, понимаешь меня? — тот указал на седые проплешины. — Видишь? Третьего десятка нет, а я уже седой после таких дней.
Выглядел он довольно странно, будто далматинец.
— Ничего не поделаешь, придётся тебе стричься ещё короче, — сказал с улыбкой Клейтон.
Ноксарион хлопнул того по плечу и вместе они ушли, дабы не разбудить всех.
— Слушай, друже, а нет ли у тебя желания написать письмо родным? — резко остановившись, спросил ефрейтор. Они пристально посмотрели на друг друга.
— Даже если есть, то что с этого? — он уже собирался идти дальше, но старик схватил его за плечо.
— Общался я с писарем недавно. В столицу он собирается ехать за распоряжениями и берёт с собой письма рядовых, офицеров, да в принципе у всех берёт. Но сегодня последний, если имеется желание, то идём к моей койке, там я уже всё приготовил.
— Умеешь же ты заставить людей задуматься, но я не такой, поэтому шли к тебе.
Клейтон растёкся в улыбке так, что все морщины полезли наружу. Он хлопнул товарища по спине, отчего то кашлянул, но тоже улыбнулся в ответ.
— Пошли быстрее тогда.
Оба думали что писать, но Вэлдену давалось это легче, так как он не был в ссоре, а наоборот скучал по родному краю.
Перо уверенно выводило строчку за строчкой, и вот готовое письмо уже держится в руках. Вэлден несколько раз перечитал написанное и шевелил губами, словно проверял каждое слово на ощупь, а потом аккуратно сложил лист в конверт, будто это была сама его душа. Кто мог подумать, что этот солдат, который никогда не знал правильного написания, впервые написал цельный кусок слов идеально.
Клейтон всё ещё сидел с пустым листом в руках и пытался придумать, как попросить у своей родной сестры рецепт отвара. Для него эти тринадцать лет неприязни были жалко короткими. И дело не в том, что он такой безжалостный человек, а в том, что ему сложно признать свою вину. Но перейти через свои принципы придётся, ибо вопрос жизни и смерти.
— Чего сидишь, пошли давай, сам же говорил, что нужно спешить, — воскликнул Вэлден у выхода.
После долго раздумья он решился написать лишь одну короткую просьбу: “Отвар, пожалуйста. Клейтон”.
И долго смотрел на эти буквы. Они были ему чужими, будто написаны не его рукой. “Тринадцать лет жизни, — пронеслось в голове, — и вот итог: три жалких слова”. Он сжал конверт так, что кисти задрожали, затем разжал и добавил внизу” “Если простишь. Если нет — я пойму”.
———
Аномальная осень в последние дни ещё давала увидеть жаркое солнце. Строй шёл молча и всё никак не мог попасть в ритм и шагать синхронно. Сапоги месили грязь, чавкали и скользили. Пахло прелой листвой и потом — тревожным потом мужчин. Это раздражало майора настолько сильно, что всё его тело слегка дрожало. Он сжимал руки, и желваки ходили ходуном, пока он пытался поймать нужный ритм.
— Левой, левой! Раз-два-три! Дом далёкий позади! Левой, левой! Раз-два-три! Не сбивайся, не смотри! — После долгих выкриков в лёгких почти не осталось воздуха. Он умолк на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох. — Раз-два, раз-два, не сломает нас беда! Раз-два, раз-два, нас ведёт сама судьба! Левой, левой, раз-два-три! Путь нелёгкий впереди! Левой, левой, раз-два-три! Знамя гордо пронеси!
Могло показаться, что слышит его вся планета, но реальность жестока и слышали его только солдаты и мимо проходящие козы.
Свежий и слегка прохладный ветер спускался с холмов и обдувал скотину.
В пятом ряду с левого края шли уже настолько сдружившиеся приятели, что не могли прожить и дня без разговорчиков.
— Слухай, ты чего так долго возился со своим письмом? — Ноксарион изначально хотел поиздеваться над ним, но от своих слов самому стало интересно.
— Странный вопрос, однако, не ожидал от тебя, но расскажу. Есть у меня семья, точнее единственная сестра. А писал я ей, чтоб узнать один лекарский рецепт.
— Старичок уже не выдерживает? — вопрос был для шутки, но собеседник явно не оценил её.
— Дурень, я в том же числе из-за тебя его попросил. Думал я не увижу, как тебе давали странные баночки с мутноватой жидкостью?
На мгновение оба притихли, но вскоре ефрейтор продолжил.
— Не верь тем, кто говорит, что это безвредно, а даже хорошо для здоровья. Поверь мне, многих я видел, как мои знакомые после этой жидкости умирали быстрее, чем без неё.
— Поверю тебе на слово, но если твоя жижа не будет проявлять эффекта или хотя бы не уменьшит ночную боль в лёгких, то прости меня, я продолжу принимать те, что принимал раньше.
Ещё чуть-чуть и тот протянул бы руку, но прерывать синхронность, которую так долго делал майор не хотел, ведь его голос был очень режущим. Всем нравилось больше, когда он молчал с утра до ночи.
— А слухай, ещё вот что, у тебя только сеструха осталась что ль?
— Не считая моей жёнушки, детей и внуков, тогда да. Мой отец Кетон и матушка Котен умерли.
— Да простит меня господь бог, но как зовут твою сестру?
— Кейтон, а в чём собственно проблема или вопрос?
У Вэлдена на лице появилась мягкая ухмылка, настолько добрая и приятная, что от одного вида можно почувствовать покой.
— Хорошая у вас семья с одним именем на всех, — тот еле сдерживал небольшой смешок.
— Чёртов ты шутник. Над таким смеяться...
В глазах замелькали обычные деревенские жители. Здесь они рождаются, растут, трудятся и уходят на покой. Их жизнь простая и незамысловатая, но они стремятся обеспечить будущее для себя и своих близких.
Ребятишки, родители — все смотрели, как идут синхронно солдаты прямиком по дороге. Не все сразу осознавали, что их родному дому скоро придёт конец. Однако выбора у них не было — оставалось лишь одно: бросить всё и бежать как можно дальше. Многие из них, вероятно, будут злиться на этих вояк, но разве они виноваты в этом?
Марш тысячи солдат под удары барабанов должен был вселять надежду и крепкую веру в страну для обычных граждан, но делал всё совсем наоборот.
— Неужто они тут останутся, ведь сражение будет совсем рядом, — Вэлден не сбил шаг и с изумлением спросил.
— Я не всезнающий человек и сам такого не понимаю; если не дураки — уйдут, — ответил рядом идущий пожилой товарищ.
У каждого были свои мысли, но оба сходились в одном — это пустая смерть. Сзади кто-то споткнулся, и это означало одно: что теперь им предстоит пару часов воспитательных уроков от майора. Одно сомнение, малейшая крупинка страха и теперь ментальное и физическое состояние споткнувшегося зависит от настроения главнокомандующего. Его могут пожалеть и он пройдет между всеми солдатами, которые обязаны будут бить его прутом. В худшем итоге ему придётся терпеть не смертельные штыковые удары.
— Повезло нам, и мучивка длилась недолго, — уже снова шагая в ритм, сказал старик, — и парнишку, к счастью, пожалели.
— А ведь твоя правда... Не в первый раз такое видим.
Вдали виднелись красные пятна, те самые, которые атаковали их из засады, но теперь идут лоб в лоб.
Издали казалось, будто по равнине медленно сходятся две длинные полосы — красная и синяя. Главнокомандующий закричал и направил руку на синий строй. Вся эта длинная линия сделала одновременный выстрел. У впереди стоящего напарника снесло голову. До неприличия большие кусочки кожи и крови попали на его кирасу. Тот и не дрогнул, хоть малейшее сомнение означало верную смерть.
Произошёл ответный выстрел. Люди всё падали и падали, до того момента, пока несколько из обеих сторон не бросили ружьё. Все ринулись на сближение, дабы продолжить бой на штыковых условиях. С каждым шагом они становились всё ближе, пока наконец не слились в одну кровавую линию. Для всех время шло по-разному: для наших двоих оно пролетело как рабочий день, для остальных же, в основном молодых, эта битва ощущалась как несколько недель. И вот синим солдатам было приказано отступать, командир прекрасно видел, что им сегодня не победить, впрочем, как и вчера, и позавчера. Выжившие отступили.
По пути назад в глаза бросалось множество опустевших домов. Куда ушли их жители, оставалось лишь гадать.
Клейтон смотрел на распахнутые двери, на брошенную на пороге детскую игрушку — тряпичную куклу, вымокшую под дождём. Где теперь эта семья? Бегут по лесу? Или лежат в канаве? Он отогнал мысль и прикусил язык.
— Старче, ты не устал от этого? Это не первое сражение, и мы снова отступаем.
— А ты устал? — вместо ответа спросил он. — Устал смотреть, как твои же люди падают, а ты идёшь дальше? Потому что я устал.
Вэлден промолчал на это и задал следующий вопрос:
— А как ты со своей семьёй поссорился?
— Дубень, с сестрой, а не со всеми. Мой отец и мать высоких кровей, но вот произошёл один случай. Отец бросил вызов на дуэль выскочке, который оскорбил его прямо в лицо. И в итоге проиграл, а матушка с катушек съехала. Перестала есть и пить, а люди, которые не едят, и не пьют, долго не живут, сам ведь понимаешь. И вот по праву мы должны были унаследовать вместе, но сестра начала говорить, что ей по праву всё.
— И ты спустил ей всё с рук? Я знаю, что ты душа добрая, но не до такой степени прощать.
— За мной тоже грешок есть, рассказывать не буду, хочу остаться в твоих глазах таким же невинным.
Идти до базы оставалось не больше получаса. Все грязные и поникшие, многие хотели бросить всё, и побежать в густую чащу, дабы не винить себя в том, что их земли завоёвывают. Потери были, и с каждым сражением они ощущались всё больше, чем раньше, но это и логично, ведь они не выиграли ни одного.
Ветер стих, и наступила та странная тишина, которая бывает только после боя, когда уши ещё гудят от выстрелов, а вокруг внезапно пусто. Кто-то впереди всхлипнул, но майор даже не обернулся.
— Что с тобой? Весь рассеянный с того момента, как мы идём обратно. Всё задаёшь вопросы, но ответ на них не слушаешь совсем, — Клейтон положил свою здоровенную ладонь на его плечо.
— В голове мысли не могут сложиться во что-то целое. Не могу осознать всего происходящего.
— Простыми словами, не можешь собраться с мыслями? Могу посоветовать одну вещичку, с которой можно отвлечься. Начни записывать дни, неважно, какие они, грустные или весёлые, просто пиши.
— Спасибо, — Вэлден положил руку на плечо приятеля, и они пошли дальше, в ногу с остальными, хотя шаг всё равно сбивался, как и мысли.