В воскресенье Мэй вернулась домой ближе к вечеру.
Квартира встретила её привычной тишиной, но теперь эта тишина не казалась убежищем. Она сняла обувь, оставила сумку у стены и долго стояла в прихожей, не двигаясь, словно пыталась понять, принадлежит ли ей это пространство или просто ждёт, когда она снова исчезнет.
Слова Аяме не отпускали.
Держаться подальше.
От семьи Кодзима. От их конфликтов. От чужой власти, которая уже начала пачкать её жизнь. И, возможно, от самой работы, которая втянула её в это сначала как специалиста, а потом бросила под давление, едва стало неудобно.
Мэй прошла в комнату, села у окна и открыла ноутбук. На экране мигал курсор. Она не писала. Просто смотрела на белое поле, пока за стеклом постепенно темнело.
У неё были накопления. Часть — собственные, часть осталась после Рэна. Не огромное состояние, но достаточно, чтобы не хвататься за первое место, которое ещё позволит ей чувствовать себя нужной. Эта мысль раньше казалась невозможной. Работа была опорой. Структурой. Способом не думать.
Теперь она вдруг увидела в ней не опору, а клетку, где её имя можно было передвинуть, убрать, защитить или отдать под удар в зависимости от того, кто позвонил сверху.
В понедельник она пришла в редакцию раньше обычного.
Офис был ещё полупустым. Свет включался постепенно, сотрудники тянулись к кофемашине, кто-то сонно листал почту, кто-то обсуждал планы на неделю. Всё выглядело как всегда, и от этого становилось только страннее.
Редактор вызвал её ближе к обеду.
Он выглядел уставшим. Не злым, не раздражённым — именно уставшим, будто разговор, который ему предстояло начать, уже проигрывался в голове несколько раз.
— Мэй, — сказал он, когда она села. — Ситуация после мероприятия стала сложнее.
Она спокойно посмотрела на него.
— Семья Кодзима?
Он чуть поморщился.
— Представители. Формально — жалоба от Тэкэру Кодзима. Неформально… ты сама понимаешь.
— Саэко.
Он не ответил. И этим все было итак сказано.
— Они утверждают, что ты продолжаешь проявлять чрезмерный личный интерес к их семье. Что твоё присутствие на мероприятии было… нежелательным.
Мэй чуть усмехнулась.
— Меня пригласили.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала она мягко, но твёрдо. — Не понимаете.
Редактор отложил ручку.
— Я хотел предупредить тебя. Не давить. Просто сказать, что сейчас лучше не появляться рядом с ними и не вступать ни в какие контакты.
— Мне кажется, уже поздно делать вид, что это рабочий вопрос.
Он посмотрел внимательнее.
— Что ты хочешь сказать?
Мэй некоторое время молчала. Решение, которое зрело внутри с воскресенья, вдруг стало простым. Не лёгким, но ясным.
— Я напишу заявление.
Редактор не сразу отреагировал.
— На отпуск?
— На увольнение.
Он откинулся на спинку кресла.
— Мэй, подожди. Я не это имел в виду.
— Знаю.
— Ты хороший специалист. И я не хочу, чтобы ты принимала решение на эмоциях.
Она посмотрела на свои руки. Они лежали спокойно.
— Это не эмоции.
— Тогда возьми несколько дней. Подумай.
— Я уже подумала.
Он молчал.
— Если нужно, я отработаю две недели, — добавила она. — Закрою текущие материалы. Передам всё, что нужно.
— Мэй…
— Я не исчезаю. Просто мне нужно понять, что делать дальше.
Редактор смотрел на неё с выражением человека, который впервые понял, что не контролирует разговор.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но не спеши с заявлением до завтра. Дай мне хотя бы день.
Она кивнула.
— Хорошо.
На следующий день он позвал её снова.
На этот раз в кабинете было ещё тяжелее. На столе лежал планшет с открытыми вкладками, телефон перевёрнут экраном вниз. Редактор выглядел так, будто ночь у него тоже прошла плохо.
— Ты, наверное, ещё не заходила в соцсети, — сказал он.
Мэй молча посмотрела на него.
— И лучше бы не заходила.
Он развернул к ней планшет.
Сначала она не поняла. Слишком много текста, слишком много комментариев, слишком много чужих лиц, которые обсуждали её имя так, будто оно им принадлежало. Потом отдельные фразы начали складываться.
Сталкерша.Одержимая журналистка.Преследует семью Кодзима.Использует трагедию мужа ради карьеры.
Мэй читала спокойно. Почти без выражения. Только где-то внутри всё медленно холодело.
— Откуда это?
— Пошло ночью. Анонимные публикации, потом подхватили мелкие аккаунты. Сейчас это разгоняют.
— Понятно.
Редактор провёл рукой по лицу.
— На меня давят. Сильно. Мы можем всё отрицать, но…
— Но проще убрать меня.
Он не ответил сразу.
— Я не хочу, чтобы это звучало так.
— Но так и есть.
Пауза.
— Ты вчера сама говорила об увольнении, — сказал он уже тише. — Если оформить всё по собственному сейчас, задним числом, возможно, мы снизим удар по редакции и по тебе.
Вот это уже задело.
Не публикации. Не грязь. А то, как быстро её собственное решение стало удобным для всех остальных.
Она медленно кивнула.
— Хорошо.
— Мэй…
— Всё нормально.
Она встала.
— Я напишу заявление.
Когда она вышла из кабинета, офис будто стал тише. Или ей так показалось. Аяме поднялась почти сразу.
— Что случилось?
— Я ухожу.
— В смысле?
— С работы.
Аяме побледнела от злости быстрее, чем от шока.
— Они тебя уволили?
— Я сама написала.
— Не ври мне.
Мэй посмотрела на неё устало.
— Не сейчас, поговорим после.
Аяме сжала губы, но промолчала.
Мэй собирала вещи медленно. Не потому что их было много, а потому что каждое движение казалось слишком окончательным: блокнот, чашка, зарядка, ручка, несколько распечаток. Мелочи, из которых складывалось место, где она пыталась снова стать собой.
Коллеги смотрели украдкой. Кто-то делал вид, что занят. Кто-то хотел подойти и не решался.
Аяме стояла рядом, почти дрожа от сдерживаемого гнева.
— Я поеду с тобой.
— Не надо.
— Мэй.
— Пожалуйста, — тихо сказала она. — Оставь меня сейчас.
Это было не отстранение. Просьба. Аяме сглотнула и кивнула.
— Позвони мне.
— Позвоню.
Мэй вышла из редакции с небольшой коробкой в руках.На улице было светло, холодно и почти красиво.
И это казалось особенно жестоким.
Первые три дня она почти не выходила из дома.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Иногда вибрировал. Иногда нет. Мэй не проверяла сразу. Она могла часами сидеть у окна, не включая свет, слушая, как внизу проходят люди, как где-то хлопает дверь подъезда, как город продолжает существовать без её участия.
Она ведь была готова уйти. Сама думала об этом. Сама произнесла это вслух. Но одно дело — выбрать паузу, чтобы понять, куда двигаться дальше. И совсем другое — почувствовать, как тебя аккуратно выталкивают, потому что ты стала неудобной.
Это было не унижение даже.Скорее пустота после удара.
Аяме писала каждый день. Сначала осторожно. Потом всё жёстче. На третий день просто приехала.
Мэй открыла дверь не сразу.
— Ты выглядишь ужасно, — сказала Аяме, входя без приглашения.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Собирайся.
— Куда?
— В бар.
Мэй посмотрела на неё так, будто та предложила прыгнуть с крыши.
— Нет.
— Да.
— Я не хочу.
— Я знаю. Поэтому мы и идём.
Через час они сидели в небольшом баре, где было шумно ровно настолько, чтобы не слышать собственные мысли полностью. Свет был тёплым, столы — маленькими, музыка — ненавязчивой. Аяме заказала им коктейли, потом ещё по одному, а потом перестала спрашивать, потому что Мэй впервые за несколько дней не выглядела мёртвой.
Алкоголь не сделал её весёлой. Но размягчил.Она говорила сначала обрывками. Потом больше. Потом уже не пыталась держать лицо.
— Меня бесит, что мне больно, — сказала она, глядя в бокал. — Как будто я сама дала им право.
— Ты никому ничего не давала.
— Дала. Я полезла и осталась, а потом меня убрали , будто я ничего не значу и зря ботрачила все эти 5 с большим лет.
Аяме молчала.
— А еще с самое тупое, что я ждала, что он… — Мэй запнулась, усмехнулась. — Даже не знаю. Что он скажет? Что я ему не безразлична? Что я не просто эпизод между его семейными войнами?
— Ты не эпизод.
— Откуда ты знаешь?
Аяме посмотрела на неё с раздражённой нежностью.
— Потому что я не слепая.
Мэй закрыла лицо руками. Голос стал тише.
— Я устала, Аяме. От того, что всё снова больно. Я думала, что после Рэна уже не будет так. Что если внутри всё выжгло, то хотя бы нечему будет болеть.
— А оказалось?
— Оказалось, что есть.
Слёзы выступили внезапно. Она не рыдала — просто не смогла больше держать их внутри. Аяме пересела ближе, обняла её за плечи и дала поплакать, не превращая это в событие.
— Я в туалет, — сказала Мэй через несколько минут, вытирая лицо.
— Иди. Я закажу воду.
Когда Мэй ушла, Аяме осталась одна.
Телефон подруги лежал на столе. Экран загорелся от нового уведомления. Аяме не собиралась смотреть. Правда. Но имя на экране заставило её замереть.
Араши.
Потом она увидела количество непрочитанных сообщений.
Много.Слишком много для человека, которому всё равно.
Аяме взяла телефон и долго смотрела на экран. Это было неправильно. Она знала. Влезать в чужое — особенно в такое — было грязно. Но ещё грязнее было смотреть, как Мэй медленно тонет в собственной гордости, боли и усталости, когда человек, ради которого она так страдает, явно пытается до неё достучаться.
— Прости, — тихо сказала Аяме, сама не зная, кому именно.
Она открыла чат.Не читала всё. Только увидела короткие обрывки: «Ответь», «Ты дома?», «Мэй», «Я не хотел так», «Где ты?».
Пальцы быстро набрали адрес бара.Пауза.Потом ещё две строки:
Она здесь. Забери её, если тебе не всё равно.
Аяме отправила сообщение и положила телефон обратно точно так, как он лежал.
Когда Мэй вернулась, она уже снова сидела с самым невинным видом.
— Вода, — сказала Аяме, пододвигая стакан.
— Ты странная.
— Я всегда странная.
Минут через двадцать Мэй уже почти не следила за временем. Она устала. Пьяное тепло смешивалось с опустошением, и ей хотелось просто опереться куда-нибудь головой и перестать думать. Аяме поглядывала на вход чаще, чем нужно.
Когда дверь бара открылась и внутрь вошёл Араши, она выдохнула так тихо, что сама едва услышала.
Он нашёл их сразу.Выглядел так, будто ехал сюда быстрее, чем стоило. Пальто расстёгнуто, лицо жёсткое, но бледное и худое,круги под глазами и взгляд — почти злой. Но злость исчезла, как только он увидел Мэй.
Она подняла глаза не сразу.
— О, — сказала она, когда наконец заметила его. — Принц клана ада прибыл.
Аяме прикрыла глаза.
— Я пойду… поговорю с барменом.
— Предательница, — пробормотала Мэй.
Араши сел рядом, не сводя с неё взгляда.
— Ты пьяна.
— Гениальное наблюдение.
— Почему ты не отвечала?
Она резко посмотрела на него.
— А зачем?
Он замолчал.
— Нет, правда, зачем? — голос её сорвался выше. — Чтобы ты снова сказал «не здесь»? Или «не сейчас»? Или «это сложно»?
— Я пытался объяснить.
— Когда? В сообщениях, которые я не читала?
— Мэй.
— Не смей говорить моё имя таким голосом, ты еще не дорос..
Слёзы снова подступили, и она разозлилась ещё сильнее — уже на себя.
— Ты не имеешь права появляться, когда я уже почти решила, что тебя нет.
Он смотрел на неё, и в его лице было столько усталости, вины и сдерживаемой боли, что её злость на секунду дала трещину.
— Я был всё это время, — сказал он тихо. — Просто я не знал , что мне нужно делать,все выходило по-идиотски.
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— Очень точная характеристика.
— Я не знал, как назвать это, — произнёс он. — То, что между нами. Я всё время думал, что если не скажу, то смогу держать тебя дальше от всего этого. От семьи,от соперничества и от грязи.
— И как получилось?
Он опустил взгляд.
— Плохо.
Мэй молчала.
— Я не хотел делать тебя тенью, — продолжил он. — И не хотел, чтобы ты думала, что ты для меня случайность.
Она смотрела на него почти зло.
— А кто я?
Он поднял глаза.И в этот раз не отвернулся.
— Человек, о котором я думаю постоянно.
Фраза была не идеальной. Не признанием из романов, не обещанием, не красивым объяснением. Но в нём, в этом неровном, почти упрямом ответе, было больше правды, чем во всех его прежних попытках молчать.
Мэй закрыла глаза.
— Не хочу видеть и слушать тебя сейчас.
— Знаю.
— Нет, не знаешь.
— Тогда расскажешь потом.
— Не будет потом.
— Будет.
Он сказал это тихо, но так уверенно, что она снова разозлилась.
— Ты невыносим.
— Поехали.
— Куда?
— Ко мне.
— Я не—
— Ты не останешься здесь в таком состоянии.
— Опять ?
Он задержал взгляд.
— Да. Сейчас — да.
Она могла бы возразить. Даже хотела. Но сил не осталось. Когда он помог ей подняться, она сначала попыталась оттолкнуть его руку, потом сама вцепилась в его пальто.
— Я злюсь, — прошептала она уже у выхода.
— Злись.
— И не простила.
— Знаю.
— И вообще я тебя сейчас…
Он наклонился ближе.
— Потом договоришь.
Она посмотрела на него снизу вверх, немного пьяная, разбитая, злая и до невозможности живая.
— Ты пожалеешь.
Впервые за вечер в его взгляде мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Уже поздно.
У него дома тишина была другой — не пустой, а собранной. Он помог ей снять пальто, принёс воды, попытался усадить на диван, но Мэй вдруг схватила его за ворот рубашки и притянула к себе.
Поцелуй вышел злым.Неровным.Слишком честным.Он сначала застыл, потом ответил, но всё ещё пытался держать себя под контролем. Это только сильнее её разозлило.
— Не смей сейчас быть правильным, — выдохнула она ему в губы.
— Ты пьяна.
— Я трезвее, чем тебе удобно.
Он закрыл глаза на секунду, будто собирал последние остатки рассудка.
— Мэй…
— Нет.
Она снова поцеловала его. Уже глубже. Требовательнее. В этом не было прежней осторожности; скорее желание доказать, что она не вещь, которую можно оберегать, не спрашивая. Он понял это. Слишком хорошо понял.
Его руки легли на её талию, сильнее, чем прежде, но не грубо. Он всё ещё оставлял ей возможность остановиться. Она не остановилась.
Всё, что копилось последние дни — обида, тоска, ревность, злость, страх быть оставленной, — больше не держалось внутри.Это прорвалось сразу.В том, как она притянула его к себе, не оставляя ни шага назад.
В том, как её пальцы сжались на его рубашке, сминая ткань, будто ей нужно было убедиться — он здесь, не исчезнет, не растворится, как всё остальное.
Поцелуй вышел резким.Глубоким.Почти требовательным.Она не спрашивала — брала.Её губы находили его снова, не давая ему возможности отстраниться, не оставляя пространства для сомнений или объяснений. В этом поцелуе не было мягкости, к которой они уже успели привыкнуть. Только жажда — ощутить его полностью, сейчас, без пауз и осторожности.Её ладони скользнули выше — к шее, в волосы, чуть сжали, заставляя его наклониться ближе.
— Не смей сейчас быть правильным…
Шёпот сорвался на дыхании, тёплом, сбитом.И в этот момент он перестал сдерживаться.Его руки легли на её талию крепче — уже без той выверенной осторожности, к которой он привык. Он притянул её к себе, отвечая так же резко, глубоко, почти жадно, как она требовала.Он больше не отступал.Всё стало ближе.Тело к телу, дыхание в дыхание, сбитый ритм, который они не пытались выровнять.Она сама задала темп — в том, как двигалась, как не давала ему замедлиться, как снова и снова тянула его к себе, не позволяя раствориться в привычной сдержанности.В её движениях было нетерпение.И злость.И странное, почти болезненное желание быть почувствованной до конца.Он отвечал.Сильнее с каждой секундой.Не перехватывая контроль — а принимая её правила.И в этом было что-то опасное.И честное.
Её дыхание сбивалось, срывалось, становилось громче, чем она обычно позволяла себе. Она не останавливала это — наоборот, будто намеренно переставала держать себя, позволяя всему выйти наружу.
Каждое движение отзывалось внутри теплом, которое уже невозможно было игнорировать.И он это чувствовал.Руки, касания, напряжение — всё становилось плотнее, ближе, сильнее.Между ними не осталось пространства.
В какой-то момент всё смешалось — дыхание, тепло кожи, напряжение, которое держало их слишком долго.И это наконец отпустило.Глубоко.До пустоты, которая оказалась не холодной — а тёплой, живой.
Позже, когда ночь стала тише, Мэй лежала рядом с ним, всё ещё не до конца остывшая от слёз, вина и этой странной, почти болезненной близости.
Тело постепенно расслаблялось.Но внутри всё ещё оставалось движение — как отголосок того, что только что произошло.Араши провёл пальцами по её волосам.Медленно.Почти осторожно.Будто теперь, после всего, что между ними случилось, он боялся сделать что-то не так.Она закрыла глаза.Не отстранилась.
— Завтра ты меня возненавидишь за это? — спросил он негромко.
Она не открыла глаз.
— Возможно.
— Справедливо.
Пауза.
— Но не уходи утром, — добавил он.
Она молчала так долго, что он уже решил, будто она уснула.
Потом тихо сказала:
— Посмотрим.
И впервые за много дней это «посмотрим» не прозвучало как отказ.