Тяжёлые тучи плотно накрыли горы, не оставляя просвета. Ливень обрушивался на скалы сплошной стеной, размывая тропу и превращая камни в скользкие ловушки.
Где‑то там, почти сливаясь с серой пеленой дождя, мчался юноша. Он прихрамывал на правую ногу, но не сбавлял темпа. Чёрный плащ развевался на ветру, хлопая широкими складками, а лицо было скрыто глубоким капюшоном — из‑под ткани виднелись лишь тёмные пряди слипшихся от дождя фиолетовых волос.
Сзади от него рвался надрывный лай собак. За ним тянулся хлюпающий топот множества сапог. Сквозь грохот воды и раскаты грома прорывались грубые, пропитанные отвращением крики:
— А ну стой, дьявольское отродье!
— Далеко ли сможешь убежать?!
— Не делай себе хуже, грязный исказитель!
Исказитель…
Так называли обладателей искажённой магии. Магии, которая отличалась от привычной людям — от той, что почиталась как божий дар. Напротив, искажённую магию считали оружием, дарованным дьяволом для уничтожения людского рода. Она была чужеродной, непонятной, опасной — а порой и вовсе несла с собой разрушения.
Также существовало поверье: искажённая магия не покидала мир даже после смерти носителя. И лишь огонь способен окончательно устранить эту «скверну»: он выжигает её без следа, не оставляя шанса на возрождение. И потому каждый обладатель этой магии должен предаться пламени — только так мир мог быть очищен от проклятья.
Послышался свист.
Стрела пролетела в считаных сантиметрах от бедра юноши и вонзилась в раскисшую землю.
Сзади послышался приказ:
— Цельтесь в ноги. Он нужен живым.
Беглец не обратил на это внимания. Он рванул дальше, не сбавляя шага.
Сил оставалось всё меньше. Каждый шаг отдавался в ноге жгучей, невыносимой болью. Вероятно, лодыжка была сломана ещё после того неудачного приземления на скользком склоне — теперь каждый новый шаг отзывался острой вспышкой боли, от которой темнело в глазах.
Он стиснул зубы.
Сейчас нет места слабости.
«Нужно бежать, — билось в висках. — Нужно выжить любой ценой. А потом… потом придёт время для иного. Время, когда я заставлю их пожалеть о том, что они сделали».
На глазах выступили слёзы — от боли, от ярости, от бессильной горечи. Он резко смахнул их тыльной стороной ладони и рванул вперёд.
Вновь послышался резкий свист. Очередная стрела пролетела рядом и вонзилась в ствол дерева в шаге от него.
Тропа под ногами уже почти исчезла — ливень размыл её. Юноша мчался почти наугад, не видя ничего дальше вытянутой руки. И вдруг впереди сквозь водяную завесу показались тёмные силуэты деревьев. Лес. Он не стал раздумывать. Просто ускорил бег, насколько хватало измученных сил. Деревья могли скрыть его от стрел, спрятать от глаз преследователей, дать хоть несколько мгновений передышки.
Он ворвался в лес, и тут же ветки с силой принялись хлестать по лицу. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный запахом сырой коры и листвы. Видимость упала до пары десятков шагов. Юноша петлял между стволов. Сердце бешено колотилось, дыхание срывалось в хрип, но он продолжал рваться вперёд, цепляясь за каждую секунду, за каждый шаг, отдаляющий его от преследователей.
Под ногами показался толстый корень, выступавший из земли. Он резко перепрыгнул его и приземлился на больную ногу. Боль рванулась вверх по ноге. Колено подвело, тело качнулось вбок. Он успел схватиться за ствол ближайшего дерева и удержал равновесие. Сзади слышался треск веток и свист — преследователи нагоняли его. Беглец оттолкнулся от ствола и снова рванул вперёд: он не мог позволить себе ни секунды промедления.
Шаг за шагом лес становился тоньше.
Сперва между деревьями начали проглядывать просветы, потом расстояния между стволами сделались шире, а кроны уже не смыкались над головой. Дождь хлестал теперь свободнее. Силы были на пределе, но стражники не намеревались отступать. Не было слышно ничего, кроме ветра и ливня,но юноша знал, что они всё ещё преследуют его. Хоть плотные доспехи и сковывали их движения — он и сам не мог бежать быстрее. Его скорость теперь держалась не на силе, а на чистом упрямстве.
Трава становилась всё выше, почти по колено, а деревьев вокруг становилось всё меньше. Впереди больше не было спасительной чащи — только простор, куда тяжёлые капли падали свободно, без преград.
Юноша сделал ещё шаг — и вдруг земля ушла из‑под ног. Не резко, не с обвалом, а так тихо, что сперва он даже не понял. Просто трава кончилась. Просто впереди не было ничего.
И в этот миг, когда мир сузился, сердце будто на мгновение остановилось, в голове щёлкнуло:
«Обрыв».
Нужно развернуться, искать другой путь.
Но было уже поздно. Из чащи вырвались те, кто преследовали его, те, кто клеймили его «исказителем».
Впереди, перекрывая путь к отступлению, встали стражники — в тяжёлых промокших плащах, с жёсткими, будто высеченными из камня лицами. Кто‑то сжимал в руках мечи — клинки отливали тусклой сталью. Другие держали копья. А в задних рядах лучники уже натягивали тетивы, целясь сквозь пелену дождя. По бокам от них, рыскали псы — крупные, жилистые, с короткой тёмной шерстью.
Чуть впереди остальных, на полшага выдвинувшись вперёд, стоял командующий.
Высокий, прямой. Белый плащ ниспадал тяжёлыми складками, и даже под косыми струями дождя ткань не теряла своей строгой белизны. На груди тускло поблёскивал нагрудник из полированного металла, а поверх него, точно в центре груди, сиял золотой знак солнца: тонкие лучи расходились от центра, и концы их изгибались, словно языки пламени, — символ одновременно торжественный и угрожающий.
Его седые, почти белые волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и подчёркивая резкие, выточенные черты лица. В его взгляде была та самая острота, от которой холодела спина. В левой руке он держал щит, с таким же узором солнца, что и на нагруднике. Правая рука находилась на рукояти меча.
Его строгий, тяжёлый взгляд упал на Рейна:
— Стой там, где стоишь, и не смей шевелиться, — он шагнул вперёд, но остановился в нескольких шагах, не рискуя подходить ближе к краю. — Ты арестован, Вуриар Рейн, по обвинению в использовании дьявольской магии и убийстве его высочества принца Эридана Арнея. Ты пойдёшь с нами.
— Но я не…
— Молчать! — рявкнул командующий. — Твои оправдания мне не нужны. Суд решит, как с тобой поступить.
Рейн не двинулся. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с чем‑то горьким внутри.
«Бесполезно»…
У Рейна на лице выступила улыбка. В ней не было веселья.
«Суд, значит…» — Он знал, что это ложь. Чистой воды ложь, прикрытая официальной фразой, чтобы придать расправе видимость порядка. Никакого суда не будет. Не для него. Не для таких, как он.
Тут же Рейн почувствовал, как злость и отчаяние в нём дошли до предела.
«Другого выхода нет, здесь и сейчас»
Он резко развернулся. Пусть прошло немного, всего минута, но его силы за это время чуть восстановились, а дыхание пришло в норму. Сейчас. Есть лишь единственный шанс.
«Хотя бы его я заберу с собой. И если ад существует, он непременно туда попадёт. За все то, что сделал».
Рука Рейна быстро метнулась к кинжалу, что был спрятан за поясом. Одним коротким, отточенным движением он выхватил кинжал.По клинку поползло масляное пятно черноты, расширяясь, захватывая сталь. Меньше секунды — и лезвие стало абсолютно чёрным.
«В шею», — мелькнуло в голове. И, вложив в бросок все оставшиеся силы, он метнул кинжал.
Лезвие рванулось вперёд с неестественно высокой скоростью — казалось, сам воздух перед ним сжимался, подгоняя удар. Но командующий среагировал мгновенно: резким движением он вскинул край щита, подставляя его под траекторию броска.
Лязг! Сталь ударила по металлу так, что по щиту пошла дрожь, а звук на миг перекрыл даже грохот ливня. Кинжал отскочил, закрутился в воздухе и глухо упал в грязь, теряя чёрные краски — они сползали с лезвия, как вода, и сталь снова становилась обычной.
Командующий даже не пошатнулся. Лишь на долю секунды в его глазах мелькнуло удивление — не от страха, а от того, насколько близко прошла смерть. Он будто оценил точность броска — и тут же снова стал холодным, непроницаемым.
— Откуда у него клинок? — Послышался испуганный крик одного из стражников.
А внутри у Рейна кольнуло отчаяние, острое и безжалостное.
«Сил не хватило? Я вложил слишком мало магии.. но на большее я сейчас и не способен.»
И следом пришла другая боль — физическая. Она вспыхнула в груди, разрастаясь. Рейн опустил голову. Длинная стрела торчала из его груди, оперение слабо дрожало от каждого тяжёлого, сбившегося вдоха. Дождь стекал по древку, смешиваясь с кровью, и капал на землю, будто отсчитывая последние мгновения.
Он уже не видел, кто выстрелил в него. Не слышал, что кричат вокруг. Лишь где‑то очень далеко, сквозь тишину, пробивался лай собак.
Тело пошатнулось, ноги обмякли. Мир накренился, и Рейн, не в силах удержать равновесие, опрокинулся назад — туда, где край обрыва уходил в пустоту, где его ждала лишь чёрная бездна.
«Значит, так всё и закончится…»
«Я не смог спасти…»
«Не смог и отомстить…»
«Прости, матушка… Прости, отец… Прости, брат…»
«Прости...» — сердце кольнуло острой болью.
«Прости, Мицуки»
Плюх.
Удар об воду оказался неожиданно жёстким. Тело пронзила резкая, оглушающая боль. Воздух вышибло из лёгких.
Вода сомкнулась над ним, поглотив свет. Пузырьки воздуха рванулись вверх, но Рейн уже не видел их — перед глазами расплывалось тёмное марево.
«Нет… я не могу сдаться… не могу…» — мысль царапнула сознание, острая и беспомощная.
Но тело уже не слушалось. Оно стало чужим, тяжёлым, словно вода налилась в каждую мышцу. Пальцы, ещё недавно сжимавшие рукоять, теперь безвольно разжались.
Холод проникал глубже, выжимая остатки тепла, а вместе с ним уходила и злость — та самая, что столько времени держала его на ногах.
Оставалась только тишина, густая и плотная, как сама вода.