Я не была удивлена, увидев на похоронах отца всего пару человек. Наша соседка с мужем и его лучший друг, с которым отец постоянно выпивал, пока был жив. Даже в этот день друг стоял, ссутулившись, будто стыдился самого факта, что пришёл.
После трагичной кончины мамы он сильно изменился. Мне тогда было всего пять лет. К моему совершеннолетию я уже и не могла вспомнить, когда он в последний раз смотрел мне в глаза. Это больше походило не на отношения отца и дочери, а на жизнь двух незнакомцев, которые просто делили одну квартиру и один воздух. А теперь у меня не осталось даже его.
— Елена, — женский голос вернул меня в реальность. — Прими наши соболезнования, — проговорила соседка, а её муж только чувственно покачал головой, будто хотел сказать что-то, но не нашёл слов.
Они знали, что происходило у нас в семье. Иногда даже помогали с едой, когда отец неделями не появлялся дома. В такие дни я старалась не шуметь, чтобы не напоминать о своём существовании.
Я тихо поблагодарила их. Они медленно удалились в сторону своего дома, будто боялись нарушить тишину, которая теперь принадлежала только мне. Лучший друг отца вскоре последовал за ними, так и не подняв на меня глаз. Я осталась одна возле места, где похоронили отца. Ветер шевелил сухие травинки, и казалось, что даже земля здесь шепчет о чужом горе.
От мыслей о том, что же мне делать дальше, меня отвлекла чья-то рука, коснувшаяся моего плеча. Когда я обернулась, передо мной стоял мужчина средних лет. Его одежда выглядела странно: будто из другого времени. Потёртая ткань, выцветшие швы, пуговицы, которых сейчас уже не делают. Он дрожал — то ли от холода, то ли от волнения.
— Простите, вы знали моего отца? — спросила я, и голос прозвучал непривычно тихо.
Он лишь покачал головой и протянул руку, в которой лежало письмо. Пальцы у него тряслись так, что конверт едва не выпал. Я медленно взяла его. Мужчина поклонился, будто извиняясь за что-то, и, не сказав ни слова, ушёл, растворяясь среди редких деревьев кладбища.
— Прощай, папа, — прошептала я и направилась домой.
Уже дома, в привычной тишине квартиры, я открыла письмо. Внутри лежала только одна фотография: красивая молодая женщина и ребёнок. Вглядевшись, я заметила знакомые черты — нос, линию подбородка, изгиб бровей. Всё это было как у отца.
«Бабушка?» — первая мысль, которая обожгла сознание.
На обратной стороне фотографии было написано: «У тебя есть я!» и подпись: И. Ларионова. Схожесть фамилий лишь подтвердила мои догадки, но вместо облегчения я почувствовала, как внутри всё сжалось от предчувствия чего-то неправильного.
«Бах-бах!»
Громкий удар в дверь заставил меня вскочить с кровати. От неожиданности я застыла, прислушиваясь к тишине, которая повисла после первого удара. Он повторился. На этот раз чуть тише, будто кто-то боялся быть услышанным.
Подойдя к двери, я остановилась, не решаясь открыть.
— Кто там? — голос сорвался на хрип.
Ответа не последовало. Ещё два удара, не таких громких. Собравшись с силами, я медленно приоткрыла дверь.
На пороге снова стоял тот странный мужчина. В руках он сжимал ещё одно письмо. Глаза его бегали, будто он искал в моём лице подсказку, как поступить.
— Кто вы? — выдохнула я. — Вас бабушка отправила?
Он не ответил. Только протянул письмо, но когда я потянулась к нему, он вдруг слегка отдёрнул руку, будто передумал. Мне пришлось сделать шаг вперёд и почти вырвать конверт из его пальцев. Как только бумага оказалась у меня, мужчина начал качать головой, выражая протест, словно совершил что-то непоправимое. Потом он резко развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Я выпила стакан воды, но руки всё равно дрожали. Этот мужчина, эти письма, эта внезапная «бабушка», о которой мне никто никогда не говорил, — всё это заставляло меня чувствовать себя марионеткой, у которой кто-то дёргает за ниточки.
Внутри второго письма лежал лист с адресом. Никаких пояснений, только строчка, написанная тем же неровным почерком, что и на обороте фотографии.
Скорее всего, поехать туда было моим единственным вариантом узнать хоть что-то. Тем более, если у меня действительно есть бабушка, я должна её навестить.
Мне было несложно попрощаться с этим местом. Друзей тут не было. Только чужие взгляды и обрывки фраз, которые я слышала на улице: «Какая дочь может быть у этого пьяницы?» Эти слова прилипали к коже, как грязь, и я старалась идти быстрее, чтобы не слышать их снова.
Место, где жила бабушка, оказалось недалеко. Через два дня я была на месте.
Деревня выглядела совсем не так, как та, где я выросла. По обе стороны от небольшой реки стояли аккуратные дома, на улицах было оживлённо: девушки гуляли с детьми, на берегу толпились мужчины с удочками, а за домами тянулись большие поля, усыпанные цветами. Здесь пахло землёй, дождём и чем-то тёплым, почти домашним. В моей родной деревне единственным занятием были животные, а здесь жизнь казалась насыщенной и даже красивой.
У меня не было точного адреса, поэтому я начала спрашивать у жителей. Сначала они были доброжелательны и отзывчивы. Но стоило мне назвать фамилию Ларионова, как их лица мгновенно менялись. Это было не раздражение и не равнодушие — это был страх. Кто-то просто отворачивался и уходил, кто-то сначала спрашивал, зачем я её ищу, а узнав, что я внучка, спешил закончить разговор.
Стемнело быстро. Людей на улицах становилось всё меньше, и я чувствовала, как паника подступает ближе, словно холодный ветер, забирающийся под одежду.
Последняя надежда была на последний домик у леса. Возле него бегала маленькая девочка, а на скамейке сидел пожилой мужчина.
— Простите, вы знаете женщину с фамилией Ларионова? — мой голос звучал жалко, но я не могла этого скрыть.
Его лицо, как и у других, мгновенно изменилось. В нём не было злости — только страх и, возможно, сочувствие.
— Прошу, просто скажите. Мне некуда будет пойти, когда наступит ночь, — добавила я, и в горле встал ком.
Мужчина смотрел на меня долго, будто решая, стоит ли рисковать. Потом он молча указал на узкую тропинку, уходящую вглубь леса.
— Недалеко отсюда, по этой тропинке, ты увидишь домик. Она там живёт, — сказал он тихо, почти шёпотом.
Он встал, позвал девочку домой и, прежде чем закрыть ворота, снова посмотрел на меня. Я не смогла понять, что он чувствует: жалость, предостережение или просто усталость от того, что ему пришлось нарушить какое-то негласное правило.
Обратно я бы уже не успела уйти. Солнце садилось, и последние лучи цеплялись за верхушки деревьев, окрашивая их в багровый цвет. Пока свет ещё держался, я пошла по тропинке.
Минут через десять, впереди, показался маленький огонёк. Он стал для меня единственным ориентиром в этом тёмном лесу. Чем ближе я подходила, тем сильнее становился ветер. Он выл среди ветвей, будто предупреждал, чтобы я остановилась. Начался дождь, капли били по лицу, смешиваясь с холодом страха. Небо приобрело кроваво‑красный оттенок, а из кустов доносились странные звуки — то ли звери, то ли что-то другое. Я ускорила шаг.
Оказавшись на пороге старой избушки, я была полностью промокшей и дрожащей. Страх рисовал жуткие образы вокруг: тени двигались, деревья наклонялись, будто тянулись ко мне. Но как только я подняла руку, чтобы постучать, дверь отворилась сама по себе, без скрипа, почти бесшумно.
— Меня зовут Елена. Тут кто-то есть? — спросила я, прежде чем войти.
Тишина ответила мне. Внутри было темно, и я двинулась на единственный ориентир — свечу, стоявшую на подоконнике кухни. Её слабый свет выхватывал из темноты старые доски, пыльные углы и что-то похожее на детские игрушки, покрытые паутиной.
— Внучка, это ты? — женский голос донёсся из комнаты, тихий, но отчётливый, будто его не должно было быть слышно, но он всё равно пробился сквозь стены.
Я резко обернулась. Хотела пойти на голос, но ноги будто приросли к полу.
— Да, это я, бабушка! — хотела крикнуть я, но не услышала собственного голоса. Он пропал, растворился в тишине.
Чей-то тёмный, сгорбленный силуэт скользнул мимо входа на кухню, направляясь к выходу. Он двигался бесшумно, будто не касался пола.
— Мне жаль, что у нас не осталось времени познакомиться, — продолжал женский голос, становясь всё тише, будто хозяйка дома уходила всё дальше. — Позаботься о них…
Дверь захлопнулась сама собой, с глухим стуком, от которого по спине пробежал ледяной холод. За окном ветер взвыл с новой силой, а небо, казалось, действительно сочилось кровью.
Я хотела бежать, хотела кричать, но ничего не получалось. Меня будто приклеили к полу и лишили голоса. Время растянулось, превратившись в тягучую, вязкую тишину.
Через какое-то время погода успокоилась. Дождь прекратился, ветер стих, а небо вернуло себе тёмно‑синий оттенок, словно ничего и не было. Но воздух оставался тяжёлым, пропитанным чем-то чужим.
«Бах‑бах».
Этот стук в дверь снова усилил мой страх, но на этот раз он смешался с каким-то странным, отчаянным облегчением: хоть что-то нарушило эту мёртвую тишину.
Я наконец-то смогла сделать шаг к выходу. Не думая ни о чём, я распахнула дверь.
На пороге, укутанные в старое одеяло, лежали три младенца. Они не плакали. Они просто смотрели на меня широко раскрытыми глазами, будто знали что-то такое, чего я никогда не пойму.