С чего же всё это началось?
И почему я падаю из разлома в небе, потеряв левую ногу и руку?
Плата за побег. За то, чтобы закрыть за собой проход — и оставить Пожирателя по ту сторону. Хотя бы на время.
В голове мелькают обрывки — слова, крики, обещания. «Зачем тебе всё это?» «Ты уверен?» «Страх». «Возьми меня с собой». «Я это так не оставлю». «Я найду тебя и сожру». Обида. Месть. Боль.
Я помню, как закрывался разлом. Как Чайка замолкла на полуслове. Как Игнис вздохнул в последний раз: «Маленькой проблемой это называешь?»
Я уже несколько лет пытаюсь вернуться домой. Почему именно сейчас на меня набросился этот поток мыслей? Может, всё из-за того, что я сам выпустил в свой мир существо, которое жаждет пировать на очередной планете?
У меня не осталось сил. Как же я хочу, чтобы всё это закончилось — и я мог спокойно поспать. Забыть большую часть из тех пяти лет, что я пробегал по чужим мирам.
Но человек ли я? И был ли им когда-то?
Я помню, как желал им стать. Искал способы, много всего перепробовал — и добился. Но счастье моё длилось недолго.
— Я не хочу больше тут оставаться, прошу тебя!
Вот ведь надоедливый паразит. Как он задрал кричать у меня в голове.
Я знаю, что он не отстанет. Что когда-нибудь он доберётся до моего мира. Но сейчас я жив. И это главное.
Что же будет после того, как я высплюсь? Первым делом отправлюсь в своё любимое место — буду наслаждаться чашечкой свежезаваренного кофе. Надеюсь, за это время «Энергичный кролик» ещё не исчез.
Ну да ладно. Пока что отложим эти события в дальний ящик — до них ещё очень много времени. И на них закончится одна из многих глав в моей жизни.
Можно приступить к рассказу с самого начала.
Но какое начало выбрать?
Если так подумать, в моей жизни их было два.
Первое — когда меня создали.
И второе — когда я стал человеком.
Три недели. Ровно три недели прошло с того момента, как мой мир рассыпался в пыль.
Я сидел в старом кожаном кресле, которое помнило отцовский запах сигарет и мамины духи. Левая подлокотник была протёрта до дыр — отец всегда опирался на неё локтем.
Монитор компьютера давно погас. Я продолжал смотреть в чёрный экран. В нём отражался не я. Просто тень. Контур человека, забывшего, как дышать.
Иногда мне казалось, что кто-то шепчет внутри. Не слова — обрывки. «Обещание». «Вернуться». Я думал, что слышу от усталости. Но голос был не мой. Чужой. Старый. И очень уставший.
Я отмахивался. Списать на стресс, на недосып, на то, что схожу с ума от одиночества.
Но были и другие голоса. Мои собственные воспоминания. Хорошие. Такие, которые хочется пересматривать, как старое кино.
Первый поцелуй. Мне было шестнадцать. Её звали Настя. Она пахла клубничной жвачкой и дешёвым шампанским. Мы поцелуйся на выпускном, в тени школьного двора. Я дрожал. Она смеялась. Потом она уехала в другой город. Я не расстроился. Но запомнил. Навсегда.
Первая пьянка. Мы купили ящик дешёвого пива, ушли в парк. Сидели на лавке, пили, смеялись. Кто-то упал в кусты. Кто-то признался в любви фонарному столбу. Я тогда впервые почувствовал, что такое «свои». Что есть люди, с которыми можно быть дураком — и это нормально.
Ссора с отцом. Он кричал, что я никчёмный. Я кричал, что он ничего не понимает. А потом мама поставила перед нами чай с печеньем, и мы замолчали. Не помирились. Но перестали кричать. Иногда это важнее.
Школьная победа. В девятом классе я впервые получил пятёрку по математике. Не потому что выучил — потому что понял. Решил задачу сам, без подсказок. Чувство такое, будто открыл дверь, за которой всегда хотел оказаться. Учительница похвалила. Я улыбался весь день.
Обычное воскресенье. Проснуться в десять утра. Кофе с бутербродом. За окном дождь. Надеть старый свитер. Сесть за комп — не работать, а просто смотреть глупые видео. Мама зовёт обедать. Папа просит помочь с проводкой. Вечером чай с печеньем и фильм, который не досмотрели до конца.
Ничего особенного. Самый счастливый день в жизни. Потому что ничего не случилось.
Эти воспоминания грели меня в пустой квартире. И пугали — потому что я понимал, что они уходят. С каждым днём всё тусклее. С каждым днём всё дальше.
— Они не уйдут, — прошептал внутренний голос. — Пока ты жив.
Я не ответил. Я уже привык, что он говорит, когда ему вздумается. И говорит всегда то, что я не хочу слышать.
Звонок от дяди Сергея — маминого коллеги — раздался три недели назад. Я запомнил каждое слово.
«Кес… храм рухнул. Они были внутри. Мы не смогли… их не нашли».
Я переспросил четыре раза. Четыре раза заставил его повторить одно и то же. На пятый он всхлипнул в трубку — взрослый мужик за пятьдесят, начальник раскопок, видевший смерть не раз.
Я положил трубку. Сел на пол. Просидел так до утра.
Не плакал. Не кричал. Просто смотрел в одну точку на стене и пытался понять, как это — «их не нашли». Не нашли — значит, нет тела. Нет тела — значит, нет похорон. Нет похорон — значит, нет закрытия. Просто дыра в форме мамы и папы, которая останется навсегда.
Первые дни я ещё надеялся. Вдруг найдут? Вдруг они просто заблудились в руинах? Вдруг звонок был ошибкой?
На четвёртый день я перестал ждать.
На десятый — перестал есть.
На четырнадцатый — перестал выходить из комнаты.
На двадцать первый — забыл, когда в последний раз разговаривал с живым человеком.
Слёз не было. Только ком горечи в горле, который не получалось проглотить. Из левого глаза выкатилось две капли — и всё. Мальчикам с детства вдалбливают: «не плачь, ты же мужчина». Со временем они забывают, как это делается.
В квартире никого не было. И не будет.
— Ты не один, — шепнул голос.
— Заткнись, — ответил я.
Он заткнулся. Но я знал — ненадолго.
Сегодня я решил: пора выходить.
Душ я принял через силу. Холодная вода обжигала — это было хорошо. Боль доказывала, что я ещё жив.
Одежду и бельё я сгрёб в охапку и запихнул в стиральную машину. Легче было бы сжечь.
Чай нашёлся на кухне. Пыльный, безвкусный. Но горячий.
— Тебе нужно поесть, — сказал голос.
— Заткнись.
— Ты умрёшь, если не будешь есть.
— Мне всё равно.
— Мне — нет. Я ещё не закончил.
Я замер с чашкой в руках. Посмотрел на свою дрожащую руку. На бледную кожу, сквозь которую просвечивали вены.
— Кто ты? — спросил я в пустоту.
Тишина.
— Кто ты, чёрт возьми?
— Тот, кем ты станешь. Или тот, кем ты был. Неважно. Пей чай.
Я выпил. И почувствовал, как тепло разливается по пустому желудку. Маленькая победа.
Я одевался медленно. Джинсы натянулись с хрустом. Ветровка с капюшоном — спасение от солнца и чужих взглядов. Кроссовки пришлось зашнуровывать трижды.
Перед зеркалом я замер.
Из отражения смотрел не я. Бледная кожа с зеленоватым оттенком. Глаза — чёрные дыры. Волосы — спутанный войлок. От вчерашнего Кеса, который смеялся с друзьями в парке, не осталось и следа.
— Ты выглядишь как смерть, — прокомментировал голос.
— Спасибо, — буркнул я.
— Это не комплимент.
— А я и не принял за комплимент.
Я натянул капюшон и пошёл к двери.
Выход из квартиры занял пять минут. Я стоял у двери, положив ладонь на холодную ручку, и не мог заставить себя повернуть её.
Одна часть меня хотела остаться. Спрятаться. Забиться в угол и никогда больше не открывать эту дверь.
Другая — та, что проснулась сегодня утром — толкала вперёд.
— Пошли, — сказал я вслух.
Свет ударил в глаза, как пощёчина.
Сердце колотилось в горле. Казалось, все смотрят — на каждую трещинку на коже, на каждый выпавший волос.
Но никто не смотрел. Люди шли мимо. Женщина с коляской обогнула меня как столб. Мужчина в костюме зацепил плечом, даже не извинившись.
Никому не было до меня дела. Я был призраком среди живых.
— Привыкай, — сказал голос. — Это не изменится.
— Так даже лучше, — прошептал я.
Первый перекрёсток. Светофор горел красным. Люди стояли, ждали зелёного.
Я не остановился.
Я шагнул на проезжую часть. Не глядя. Не думая.
Кто-то засигналил. Кто-то крикнул: «Эй, придурок!»
Я не обратил внимания.
— Что ты делаешь? — голос внутри вдруг стал встревоженным.
— Выхожу.
— Ты умрёшь.
— Ты сам сказал, что я не умру.
— Я сказал — не сейчас.
А потом — удар. Резкий, как взрыв. Потом — полёт. Земля ушла из-под ног.
И темнота.
— Ты не умрёшь, — сказал голос. Уже не шёпот. Спокойный. Холодный. Твёрдый.
Я открыл глаза. Вокруг была пустота. Бесконечная, давящая. Ни стен, ни пола, ни потолка. Только я. Только тьма. И маленький источник света вдали — тусклый, дрожащий, как свеча на ветру.
— Где я? — спросил я.
— В себе, — ответил кто-то рядом.
Я обернулся. Рядом стоял другой я. Такой же, как я. Те же джинсы, та же ветровка, то же лицо. Но с другими глазами. Старыми. Уставшими. Словно он видел то, что мне ещё только предстояло.
— Ты кто? — спросил я.
— Тот, кто забыл, зачем живёт, — ответил он.
— Я не понимаю.
— Узнаешь. Если выживешь.
Он шагнул ко мне и коснулся лба. Мир взорвался картинками — люди, существа, миры, города из белого камня, леса с фиолетовыми листьями. Боль. Потеря. Обещания. Столько обещаний.
— Запомни это, — сказал он, растворяясь в темноте. — Ты обещал вернуться.
— Кому?
Но он уже исчез.
А потом меня выбросило в чертоги. Где ждало существо в плаще. Где сфера пульсировала теплом. Где я узнал своё имя.
Найт.
Я очнулся в больнице. Белый потолок. Белые стены. Запах антисептика, хлорки и чего-то сладковатого — капельницы.
— Живой, — сказал врач. Пожилой, лысеющий, с умными усталыми глазами.
— Я знаю, — ответил я.
Врач поднял бровь.
— Знаешь? Это хорошо. А где ты?
— В больнице.
— А какая сегодня дата?
Я назвал. Он кивнул.
— Ориентация сохранена. Повезло.
— Мне всегда везёт, — сказал я.
— Похоже на то.
Он помолчал. Посмотрел на меня поверх очков.
— Ваши родители… три недели назад. Вы не ели, не пили, не выходили из дома. Вы хотели умереть?
Я не ответил. Потому что сам не знал. Хотел ли я умереть? Или просто забыл, как жить?
— Я направлю вас к психологу, — сказал врач.
Я кивнул. Бесполезно. Но кивнул.
Он вышел. Я остался один.
— Ты соврал, — прошептал голос внутри.
— О чём?
— Тебе не всегда везёт. Ты просто ещё не умер.
Я закрыл глаза. И внутри, на самом дне, кто-то прошептал: «Ещё не время».
Кес. Или то, что от него осталось.
Я не знал тогда, что этот шёпот будет преследовать меня всю жизнь. И что однажды я сам заставлю его замолчать.
Но это будет потом.
А сейчас — сейчас я просто лежал и смотрел в потолок.
В груди, там, где раньше была пустота, зажглось что-то тёплое.
Надежда.
— Вот видишь, Кинам Билас, — произнесло эфемерное существо, похожее на лёгкую дымку зелёного цвета. Оно парило высоко над городом, невидимое для человеческих глаз. — Следовало лишь подождать четырнадцать земных лет — и наш младший Дуа Пулу Пертама вновь вернулся к нам.
— Вижу, — ответил второй. Его дымка была розоватой. — Я уже и скучать по нему начал. Всегда было интересно наблюдать за его потугами.
— Ну не надо быть таким жестоким. Или ты завидуешь его силе?
— Нет мне дела до его силы. Я не понимаю, о чём думал Янг Пертама, когда принимал его в наш орден. Он не подчиняется своду законов.
— Если бы тебя сейчас услышал кто-то из первой пятёрки, ты быстро лишился бы своего места.
— А что я такого сказал? Наша задача — наблюдать и не вмешиваться. Так почему ему позволено игнорировать законы?
— Я слышал о какой-то договорённости между Янг Пертама и Дуа Пулу Пертама. Хоть он и состоит в нашем ордене как двадцать первый член, но согласно самому последнему, тридцать третьему правилу, число членов не может превышать двадцати. Так что он наш товарищ лишь на словах…
— Подожди… — розовая дымка уплотнилась. — Зачем первый так поступил?
— Кто знает… Не в наших обязанностях лезть в дела первого.
— А что за договорённость такая?
— Не нашего ума это.
— Я не могу всё это просто так оставить.
— Ты что это удумал, шестнадцатый? Я выше тебя по лестнице. Раз я сказал, что это не наше дело — значит, не наше. И точка.
— Хорошо, одиннадцатый, — ответила розовая дымка, но в её голосе прозвучало что-то, не похожее на согласие.
— Оставим наши трения на более подходящее время. А сейчас давай, как в старые добрые времена, предугадаем действия Дуа Пулу Пертама. Если память мне не изменяет, наш счёт сто тридцать пять против девяноста восьми в мою пользу.
— Сто тридцать четыре, — фыркнула розовая дымка.
— Всё ты помнишь. Не такой глупый, как кажешься на первый взгляд.
— По поводу его дальнейших действий… я думаю, он, как и в нашу первую встречу, погрузит какую-нибудь страну в хаос.
— Тогда мне остаётся лишь сказать, что всё будет ровно наоборот. На этот раз он не позволит этому случиться.
— Слишком ты в него веришь. Он не такой, как мы. Ему чуждо сострадание.
— В мире нет ничего неизменного. И он не может быть постоянным в своих действиях.
— Это мы ещё узнаем.
Закончив диалог, две дымки растворились в бескрайнем небе. Будто их там никогда и не существовало.