Каждому известно, что магия — это естественный процесс цикла жизни и смерти.
Преданные земле отдают; порожденные жизни — забирают.
Дождь падал не каплями, а сплошными потоками, будто небо решило слить с себя весь груз разом. Мостовая блестела и разбегалась под колёсами чёрными зеркалами, в которых на миг вспыхивали и гасли уличные фонари. Карета неслась через средневековый город так, что её заносило на каждом повороте, задевая телеги, сбивая с ног случайных прохожих, влетая в лужи, которые взрывались фонтанами грязной воды под копытами лошадей.
На козлах, вцепившись в вожжи так, что побелели костяшки, сидел старик. Он то и дело оборачивался — не столько чтобы оценить погоню, сколько чтобы убедиться, что тот, кто внутри, ещё жив.
— Чёрт-чёрт-чёрт! Господин, нас вот-вот догонят! — прокричал он, когда карету в очередной раз подбросило на выбоине.
Внутри, в тесноте раскачивающейся кабины, сидел мужчина. Он не держался за поручень, не пытался устоять — обеими руками он вжимал в грудь небольшую шкатулку, обёрнутую в зелёный бархат, будто она одна во всём городе имела значение.
— Держитесь, господин! — снова крикнул кучер, не оборачиваясь.
— Только не её... — одними губами произнёс пассажир, крепче стискивая шкатулку, словно ответ на выстрелы, которые вот-вот должны были начаться.
Позади, размывая дождь в косые серебристые полосы, шёл конный отряд. Магические гвардейцы — плащи облегают тела на скаку, у каждого в руке пистолет или ружьё с раструбом, из которого при выстреле бьёт не порох, а нечто ярче. Расстояние между отрядом и каретой сокращалось с каждой секундой.
— Остановите карету! — прорезал шум ливня женский голос — резкий, поставленный так, чтобы его услышали даже сквозь грохот копыт.
Карета не замедлилась ни на волос.
Командир вскинула руку. Один из всадников выровнял ружьё и выстрелил — не в карету, а под ноги лошадям. Земля впереди взорвалась снопом ледяных игл. Лошади дёрнулись в сторону, карету бросило юзом — но кучер, зашипев сквозь зубы, удержал вожжи в руках.
— Ещё раз предупреждаю! — крикнула командир. — Цельтесь ниже! Живыми — слышите меня? Живыми они нам нужны!
Один из гвардейцев замешкался: приказ щадить плохо укладывался в азарт погони. Но всё же довёл ружьё до цели и выстрелил в колесо. Лёд ударил в ось с сухим треском — карету вильнуло, но она устояла, будто держалась не столько деревом, сколько чем-то ещё.
— Барьер держит! — выкрикнул кто-то из отряда, не скрывая удивления.
— Он не вечен, — отрезала командир. — Продолжайте теснить! Колёса, лошади — пассажиров не трогать!
И тут воздух рядом с кучером расколола молния — не с небес, а откуда-то сзади, куда более яростная, чем всё, что было до неё. Она ударила в мостовую у самого колеса и взорвалась в считаных сантиметрах от уха старика. В ушах у него зазвенело так, что весь остальной мир на мгновение стал глухим гулом; лошади взвились на дыбы. Кучер, оглушённый, всё же хлестнул вожжами и справился с упряжкой почти вслепую.
Когда звон в ушах немного отпустил, он поднял голову — и похолодел. Впереди, вырастая из тумана, надвигалась каменная стена. Поворот. Резкий, почти под прямым углом, и времени на то, чтобы притормозить, не было вовсе.
Старик закричал что-то невнятное и всем весом швырнул тело в сторону, вместе с вожжами вырывая упряжку влево. Карету занесло, борт с грохотом чиркнул о камень стены, посыпалась щепа и искры — но колёса удержались на дороге, и карета вылетела из поворота, не потеряв хода.
Гвардейцы не сбавили ход даже у самой стены. Переглянулись — короткий обмен взглядами, без слов, но с полным пониманием, — и одновременно послали лошадей вперёд, выставив оружие по правую руку. Почти вплотную к камню командир выпустила заряд льда прямо в стену перед собой, и отдача от взрыва вместе с толчком лошади вынесла её обратно на дорогу, будто стена сама оттолкнула всадницу прочь. Остальные повторили манёвр один за другим, не сбавляя темпа погони, и как только оружие в их руках чуть остывало — снова били по колёсам, по упряжи, выискивая слабое место.
Кучер тем временем уже не мог сдерживать нервную дрожь в голосе. Он застучал кулаком по деревянной перегородке, отделявшей его от пассажира.
— Мы почти на площади! Держитесь крепче!
Он перехватил вожжи, вбил каблуки в упор и погнал лошадей из последних сил. Впереди, сквозь пелену дождя, уже проступали очертания фонтана и открытого пространства площади. Ещё немного...
Удар пришёл сбоку — плотный, концентрированный поток воздуха сломал барьер, врезался в переднее колесо и снёс его в одно мгновение. Карету бросило в сторону, потащило юзом по мокрому камню, и с оглушительным треском она завалилась набок. Лошади рухнули, не успев даже вскрикнуть. Кучера вышвырнуло с козел, и он остался лежать неподвижно, раскинув руки в разлившейся под ним луже.
Гвардейцы спешились. Их сапоги хрустели по щепе, оставшейся от кареты, пока они обходили обломки.
— Живой? — командир коротко кивнула на распростёртое тело кучера.
Один из отряда наклонился, приложил пальцы к его шее.
— Дышит.
— Хорошо, — она уже отворачивалась. — Берите пассажира.
Гвардеец подошёл к перекошенной кабине и дёрнул дверь — та не поддалась, заклинившая в раме от удара. Тогда он просто взялся за неё двумя руками и оторвал вместе с петлями, отшвырнув в сторону, будто она ничего не весила. Опустив руку внутрь, он схватил за шиворот молодого мужчину и вытащил наружу одним рывком.
Пассажир повис в его хватке — чёрные волосы облепили лицо, по лбу от рассечения стекала кровь, смешиваясь с дождём и сбегая по подбородку розовыми каплями. Красные глаза смотрели перед собой пусто, без страха, без мольбы — так, будто всё происходящее давно перестало его касаться. Шкатулка, которую он до последнего прижимал к груди, выскользнула из рук при рывке и осталась лежать где-то в темноте перевёрнутой кабины.
— Арди. Вы пройдёте с нами, — произнесла подошедшая командир, не повышая голоса — в этом не было нужды.
— Просто убейте меня... — тихо пробормотал он, не поднимая взгляда. — Я не хочу больше жить.
— На это у тебя ещё будет время, — ответила она почти без выражения. — А сейчас изволь уделить его нам.
Выстрел разорвал воздух. Слабый разряд молнии прошёлся в ладони над головой гвардейца, державшего Арди, — тот отпрянул, инстинктивно отпуская хватку и хватаясь за собственный пистолет.
Стрелял кучер. Он каким-то чудом поднялся на ноги, покачиваясь, одной рукой зажимая рану на боку, а другой сжимая старый револьвер.
— А ну убрались отсюда, ублюдки!!! — прохрипел он, срывая голос, и продолжал давить на курок раз за разом.
Разряды из потрёпанного оружия — без магкамня, самые обычные — почти не оставляли следов на манастойкой броне гвардейцев. Револьвер годился разве что напугать. Но испуга оказалось достаточно: пока отряд дёргался и перестраивался под беспорядочным огнём, хватка на плече Арди на долю секунды ослабла — и он этим воспользовался. Рванулся обратно к перевёрнутой кабине, упал на колени в грязь и разбитое дерево, шаря руками в темноте, пока пальцы не сомкнулись на зелёном бархате.
— Держите оружие выше! Цельтесь в руки, не убивать! — крикнула командир, но приказ ушёл в пустоту секундой позже, чем требовалось. Кто-то из отряда, ещё не остывший от погони, сорвался с той тонкой грани, что отделяет азарт от расчёта.
Выстрел. Старику снесло руку у самого плеча.
Второй выстрел — в грудь, навылет. Кучер осел на месте и больше не пошевелился.
— Я сказала — не убивать! — рявкнула командир, но её слова уже не имели смысла — только повисли в воздухе рядом с телом.
Что-то в голове Арди оборвалось при виде этого. Не мысль, не решение — просто древний, тупой инстинкт, тот самый, что заставляет живое существо бежать от смерти, не спрашивая разрешения у рассудка.
— Держи его! — выкрикнула командир.
Он рванул в первый попавшийся переулок, вжимая шкатулку в грудь так, будто она могла его защитить. Дыхание рвалось, лёгкие горели, но ноги несли сами — сквозь узкие проходы между домами, на широкие улицы, где он врезался в редких прохожих и снова нырял в темноту переулков, не разбирая дороги.
Гвардейцы не отставали. Он поднял голову на бегу — и увидел их не только позади, но и над собой: тёмные силуэты скользили по крышам с обеих сторон улицы, держась вровень с ним.
Кольцо. Он понял это за секунду до того, как оно замкнулось — гвардеец вырос прямо перед ним, отрезая путь вперёд, ещё двое перекрыли переулок сзади. Те, что спереди и сзади, одновременно вскинули оружие и выстрелили — разряды были нарочито слабыми, скорее чтобы ослепить, чем убить. Арди рухнул на мостовую в последний момент, и оба заряда молнии столкнулись прямо у него над спиной, взорвавшись вспышкой, от которой у самих стрелявших на миг потемнело в глазах.
Этой доли секунды хватило. Арди перекатился, вскочил, проскользнул за спину растерявшегося гвардейца и бросился к каменной лестнице, взбегая через две ступени. Оказавшись на крыше, он побежал дальше не останавливаясь — прыгал с одной кровли на другую, скользя по мокрой черепице, каждый раз в последний момент удерживая равновесие на самом краю, пока снизу и позади продолжали хлопать выстрелы.
На очередном скате нога поехала в сторону. Шкатулка вырвалась из рук.
— Нет-нет-нет!!! — он рванулся за ней, вытянув руку.
Пальцы схватили только воздух. Шкатулка полетела вниз, во тьму между крышами, — и он прыгнул следом, не успев ни о чём подумать.
Тьма. Проблеск — мостовая, мелькающая близко-близко, будто его несут на руках. Снова тьма. Ещё вспышка — каменный коридор, шаги, эхом отражающиеся от стен, чьи-то руки, тащащие его вперёд. И снова темнота, на этот раз — плотная, беззвучная, поглотившая всё.
Темнота не была пустой. В ней плавали обрывки — не связанные друг с другом, будто кто-то разбил единую картину и теперь по одному подбрасывал Арди осколки, ожидая, соберёт ли он их обратно.
Оливковые волосы. Первым пришёл именно этот цвет — тёплый, растительный, ни на что не похожий среди привычных оттенков этого мира. Он всплыл раньше лица, раньше имени, будто память хранила его отдельно от всего остального, как хранят вещь, слишком ценную, чтобы держать её рядом с прочими.
Потом — улыбка. Она никогда не улыбалась просто так, во всю силу, как это делают люди, которым нечего скрывать. В её улыбке, обращённой к маленькому напуганному мальчику, всегда было что-то смещённое — будто она смотрит не совсем на него, а сквозь него, туда, где стоит кто-то другой, кого давно нет и уже не будет. Мальчик тогда не понимал этого взгляда. Сейчас, спустя годы, память наконец подобрала слово: не грусть, а долг перед тем, кто уже не может его получить.
Повязка на глазах. Плотная ткань, скрывающая то, что она не хотела показывать никому, даже ему. Он никогда не спрашивал, что под ней. Не потому, что боялся ответа — потому что чувствовал: некоторые двери она закрывает не от страха, а из уважения к чему-то, что случилось прежде, чем появился он.
Сила — не та, что видна с первого взгляда. Она не размахивала ею напоказ. Её сила была в другом: в том, как спокойно она смотрела на вещи, от которых любой другой взрослый вокруг него терял голову. Она не боялась ничего — не только потому что была героем, но и потому что герои давно закончились в её истории, и она осталась единственной, кто пережил их всех и вынес урок, слишком тяжёлый, чтобы делиться им с кем-то.
Меч. Он появлялся в её руке редко, но каждый раз безизлишней театральности — как инструмент, а не оружие. Мальчик помнил тяжесть этого клинка больше по звуку, с которым он покидал ножны, чем по виду.
И голос. Тот приходил последним, но именно он держал вместе все остальные осколки, не давая им рассыпаться в пустоте. Не голос, что убаюкивает и защищает от мира, — голос, что учит смотреть на темноту и не отворачиваться, разговаривать с ней, если понадобится, на равных.
Он звал так каждый вечер, перед тем как в комнате гасили свет. И сейчас, в темноте, которая была куда гуще любой детской спальни, этот голос прозвучал снова — так же спокойно, так же ровно, будто ничего не изменилось, будто она всё ещё стоит где-то у порога, ожидая, пока он уснёт.
— Арди...