Мой обычный танец

13 июля 1943 года.

В районе деревни Прохоровка, на восточном крыле Орловско-Курской дуги. Высота 252.2.

Взводы бегут волнами, расходясь и сходясь, как узоры на ковре. Земля содрогается от разрыва снаряда, и солдат валится набок. Кто-то встаёт — кто-то нет. И снова бег. Грохот. Пауза. Взрыв.

Пулемёты строчат. Ответный огонь — короткими очередями. Всё ритмично.

Небольшой отряд подошёл вплотную к одной из позиций немцев.— "Чёрт! Дмитрий, Ярик и Свят не дошли..." — подумал солдат, оглядываясь назад.Спустя секунду, по команде, его группа резким движением вырвалась из-за укрытий и ввалилась прямо во вражеские траншеи.

Началась схватка. Рукопашная. Перестрелка.

Траншея. Всё слишком близко. Тело к телу. Взгляд в глаза. Страх, который не успевает выйти наружу, остаётся внутри. Один из солдат вскрикнул. Штык ударил вбок. Немец дёрнулся, как марионетка с обрезанными нитками. Кто-то навалился с прикладом. Вражеский автомат коротко вспыхнул.

Солдат не успевал думать — только двигаться. Один из врагов бросился с ножом. Они схлестнулись в танце, финал которого — удар в грудь и наступившая тишина.

Где-то вдали кто-то закричал на немецком. И сцена завершилась. Спустя пару поверженных врагов всю эту малую группу советских ребят расстреляли.

Малые группы сгорают быстро, но бой — это мясорубка, которая никогда не останавливается. Танки ревели где-то справа, их гусеницы дробили землю и тела одинаково. Над полем повис дым, густой, как воск, стекающий с неба.

—"Ничто не будет забыто… братья… мы сможем!" — подумал пехотинец, ползущий по грязи и прижимаясь к мертвецам, словно к щиту.

А потом всё снова слилось в шум. Бой продолжался. У каждого был свой маленький ад. И свои случайности. Раненый солдат, задавленный своим же танком. Немец в траншее, случайно напоровшийся на штык притаившегося от страха бойца.

И даже встречи. Война — не режиссёр, а шизофреник. Сцены рассыпаны, роли путаются.

Одного из солдат отбросило взрывом. Звон в голове, кровь на лице — не своя. Он опустил взгляд и замер. Перед ним лежал его родной брат-близнец. Тот смотрел в никуда, не дышал. И было ощущение, что вся эта бойня произошла только ради этой встречи.

Позади снова грохнуло. Кто-то крикнул: «ВПЕРЁД!». Но этот солдат остался лежать. Он не рыдал. Просто смотрел в лицо, такое же, как у него.

Один немецкий пулемётчик уже очень долго удерживал позицию. Вжух! Он попятился назад со злым криком.

— Аргх... блять... глаз задело! — выругался он.

Товарищи подбежали, чтобы помочь, но он лишь отмахнулся.— Я ещё вам покажу, сукины дети!

Очередь пулемёта вырвалась вместе с его криком. Отдача била по телу, кровь из выбитого глаза капала на курок. Он уже мало что видел: ни флага, ни линии фронта. Только движение и силуэты.

Молодой боец с биноклем вдали высматривал позиции, оперативно сообщая обстановку командованию. Он заметил раненого пулемётчика и начал уговаривать штаб. Предложение "зайти с правого фланга, со стороны слепого глаза" поначалу вызвало шок. Его задача была следить за центром.— Ты мне предлагаешь оттянуть силы, чтобы закрутить танец ради какого-то слепого фрица?! — гремел в трубке голос майора.

— Товарищ майор, он не даёт нам подойти. Я не прошу всю роту. Мне хватит десяти человек. Они подойдут тихо. У него нет левого глаза, а справа — солнце.

Тишина.

— ...Десять человек, говоришь?.. Ладно. Десять так десять! Но каждый на твоей совести! КАЖДЫЙ!

Новый приказ. Одна группа уже направлялась в обход. Парень с биноклем усмехнулся и стал наблюдать. Спустя время отряд успешно снял пулемётчика выстрелом в голову и с криком ввалился в траншею.— Позиция взята, — доложил он в трубку. — Потерь пока не вижу.

Двое друзей прорывались в общей группе, но в густом дыму отстали от своих. Они уложили трёх немцев, когда из дыма показались фигуры. Прогремел выстрел. Один из друзей, Павел, схватился за шею и захрипел. Ещё одна очередь. Второй, Дима, успел уклониться и упал. Он сразу узнал своих по нашивкам.— ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ, УРОД?! — заорал он, глядя на умирающего друга, а затем на солдата, который, очевидно, спутал их с немцами.

Дима, заляпанный кровью Павла, вскочил и бросился на стрелявшего. Тот не ожидал и получил в челюсть с глухим хрустом. Группа, что шла за ним, застыла.— СТОЙ! СВОЙ ОН!

Но Дима уже сидел на том, кто убил его друга, и бил его.— Ты убил своего... Ты в глаза, блять, долбишься?! — с яростью кричал он, нанося удары в корпус и пытаясь добраться до головы.

Солдат откинул его ногой и, рыча сквозь зубы, достал пистолет.— АРГХ! ОТЦЕПИСЬ!

Пауза.

— ...Да кто, блять, знал, что вы окажетесь на позиции фрицев?! У меня нет времени на эту херь! Иди, умри "случайно" со своим другом!

Выстрел. Пуля вошла Диме в плечо и вышла почти сразу. Он упал на колено.— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, УРОД?! — заорал один из бойцов, бросаясь на стрелявшего.

Того схватили за воротник и повалили на землю. Но времени не было. Справа загремели очереди — немцы заметили их суматоху. Вся группа оказалась под обстрелом. И тут с неба полил мелкий, серый дождь.

В этой суматохе Дима схватил свой пистолет и выстрелил в голову солдату, которого держали на земле.— Считай... не повезло! УРОД!

— ЭЙ, СТОЙ! ЛОВИТЕ ЕГО! — донеслось откуда-то.Но случайный взрыв снаряда рядом позволил Диме скрыться.

И в этот миг, будто всё вокруг замерло.Среди всего этого "веселья", вальяжно, по полю, по крови, среди горящих танков, криков и трупов шла она.

Девушка в чёрной шинели и длинном плаще. Она хлопала своими блестящими чёрными глазами, в которых, казалось, жил сам хаос. Она шла прямо по центру битвы, словно незримая для всех.

Солдат, сжавшийся над телом мёртвой медсестры, обернулся и посмотрел в её глаза. И с ужасом понял, что не видит там ни злобы, ни сострадания. Только пустоту. Сладкую, неизбежную.

— ...Она не страдала. Ты просто задержался рядом, — мягко, почти шёпотом, проговорила она, склонившись над ним. — Плачь, если хочешь. Я подожду.И он заплакал. Потому что в этот миг он наконец понял, что война не закончится. Никогда.

— ...Вы все такие красивые, когда умираете... — прошептала она, уходя прочь и оставляя за собой только холод.

Она встала над окопом, где только что закончились патроны у немца и сломалась винтовка у красноармейца. Они глупо переглянулись. И именно в этот миг они увидели её тень, накрывшую их обоих.

— ...Вы потерялись. Оба, — прошептала она, и голос был не голосом, а ощущением внутри черепа. — Тут останется только одно тело. А второе забудет, что было здесь.

Она развернулась и исчезла.

И как только она исчезла, они с яростью бросились друг на друга. Потому что она ушла, и им снова стало страшно умереть.

— УРА-А-А-А-А! ВПЕРЁД!Бойцы шли в очередную атаку. А позади лежал молодой солдат с рваными ранами по всему телу. Ещё живой. Он видел, как его товарищи идут дальше, и его охватили слёзы. Никто не подошёл.

А та девушка подошла.

— Обидно, да? Когда все будут праздновать что-то без тебя.Он не повернул головы. Лишь пошевелил губами, и изо рта хлынула кровь.

Она присела рядом.— ...Не переживай. Тебя не забудут. Я никого не забываю... — она дотронулась до его щеки одним пальцем.

— ...Всё хорошо...

Она поднялась и пошла дальше.

— ...Вы называете это победой, — донеслось издалека, — а я называю это остатком. И всё же... иногда остатки — это всё, что у вас есть.

Она остановилась. Обернулась. И сказала:

— …Мой хаос… вспоминает. Я ношу его не чтобы ломать вас, а чтобы напомнить, кем вы были… перед тем, как стали ничем...

— Я — это то, что останется, когда всё остальное забудется.

И тогда — шаг. И огонь какого-то взрыва сомкнулся за ней. Ни пепла. Ни звука.Только где-то вдали кто-то снова закричал: "Ура".