Мама.
Такое ценное для всех слово. Самое близкое для многих.
И для Антона оно было куда ближе, чем для остальных.
Всю свою жизнь в нём была лишь одна неизменимая часть – мать. Его мать.
Растившая его с детства, она всегда была рядом. Вначале это, само собой, было для него в его представлении нормой.
Но потом… ему уже за двадцать, а мать всё ещё рядом с ним и не отпускает его.
«Как ты без меня то жить будешь? Давай я лучше с тобой поеду, помогать буду…»,
«Нет! Ты ещё не готов к самостоятельной жизни!»,
«Я сама знаю, кто тебе лучше подходит, она – не та!»
И ещё тысячи подобных предложений. Подобных слов.
Но ничего не менялось. Мать всегда рядом. Даже в те моменты, которые ей не стоит.
Она наблюдала за его первым сексом, была на его первом свидании, была везде – в жизни.
Словно привязанный к ней неотрезанной пуповиной, словно её собачка на цепи, словно её игрушка на ниточках – это всё, с чем он себя ассоциировал.
He is afraid that he is forever being watched by her all-seeing gaze.
Он медленно чувствует всё больше и больше взглядов на себе.
Сначала пара, потом три пары, потом девять, потом сотня, потом миллион, а зачем и несчётное, неконечное число.
∞
Он стал её кандалами, а она – Антоновыми мостами.
«Человек не есть человек, пока тот не способен жить сам, без других.» — вертелась в голове одна цитата, которую он услышал в прошлом. Когда-то – из самих уст его матушки.
А сейчас эти слова – насмешка над ним. Воспоминания с ними ничего более, чем насмешку над ним – не представляют.
She raised not a human, but a homunculus. A creature incapable of living without her. He hates her, but he cannot exist without her. He is now forever shackled by her hands.
Теперь ему предстоит всю жизнь провести с пуповиной матери.
Быть связанным с ней этой пуповиной, невидимой, нематериальной, несуществующей.
To be tied to her by this umbilical cord—invisible, immaterial, non-existent.
Он у неё самый красивый, самый лучший, самый послушный, самый-самый из всех самых-самых.
Это его судьба, его красная нить – пуповина, идущая из его живота – центра его – к животу его матери – откуда вылез он.
Так пусть же теперь он есть её марионетка.
Медленно сойдёт с ума и станет куклой: без эмоций, без мнения, без самоуважения – только любовь, только преданность, только служение, только верность – и всё Ей. ЕЁ БОЖЕСТВЕННОМУ СОЗДАТЕЛЮ.
Он выполняет каждый её приказ. Каждое слово для него – закон.
Каждой вздох для него – сигнал.
Каждый выдох – символ.
Поцелуй – награда.
Объятия – любовь.
Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь.
«Любовь к божественному противоестественна!» – корить себя за его любовь для него стало вечной мукой.
Slowly but surely, he wanted her love more and more. And he wanted to shower her with his love.
Стать с ней единым целым всё сильнее отдавалось в его голове.
Голоса – его, Божества – медленно толкали его в бесконечную, смердящую грехопадением пропасть.
Длина пуповины между ними уменьшалась, пока не стала равна нулю.
Гомункул стоял пред комнатой Божества. Его руки толкнули врата в рай, отворив себе путь в ложе Божье.
Тихими шагами подошёл он к спящему Божеству.
Божество, оно так рядом. И оно беззащитно.
Его руки коснулись живота Божества. Гладили его. Старое тело Божества было лишь физической оболочкой – если раскрыть путь внутрь, то откроется ему истина.
Потому его руки медленно раздвигали путь к истине. И хоть на пути встречались толстые ограждения; плотные горы; огромные и маленькие стены; красные озёра; смердящие тела – он прошёл внутрь.
Lying in his mother's stomach, tearing out the intestines, cutting open the belly, bathing in excrement—he was inside the «Divinity», in his Elysium. In paradise. In the Garden of Eden.
И так он прожил в раю до конца. Пока пуповина не потеряла с ним связь.
И об этой истории – «Сорокалетний сын, изнасиловавший и разрезавший живот своей матери и погибший там!» – долго ещё писали на страницах газет.