Когда Мин Джун и Со А активировали баг «love_is_not_a_crime», Розалиндра почувствовала это.Не услышала. Не увидела. Не прочитала в заклинаниях или звёздах. Почувствовала. Тем местом, которое осталось человеческим после трёх лет власти, одиночества и тихого безумия. Тем местом, которое помнило, как билось сердце, когда она была другой. Тем местом, которое она называла душой — хотя давно уже не верила, что душа у неё есть.Это было похоже на удар. На толчок изнутри. Как будто кто-то огромный, спящий глубоко под землёй, перевернулся на другой бок. Как будто сама реальность — та, которую она так старательно перестраивала три года — вздохнула, потянулась и сказала: «Я проснулась».Мир вибрировал.Не громко. Не навязчиво. Тонко — как струна, на которой сыграли чужой, незнакомой рукой. Как нерв, который дёрнулся от прикосновения. Как паутина, в которую влетела муха, и теперь её трепыхание отдаётся во всех концах.Розалиндра сидела в своей спальне.Она всегда сидела здесь в это время. После заката, перед ужином. Час, который принадлежал только ей. Час, когда она снимала маску принцессы — жестокой, властной, безумной — и оставалась наедине с собой. С той, кого никто не видел.Она смотрела в зеркало.Не проверяла макияж. Не поправляла причёску. Не искала морщины. Она смотрела — как смотрят в окно, за которым ничего нет. Как смотрят в пустоту, надеясь увидеть ответ. Как смотрят на чужое лицо и пытаются вспомнить, как выглядело своё.Зеркало было огромным — в рост, в резной раме, с потускневшим серебром по краям. В нём отражалась Розалиндра — чёрные волосы, зелёные глаза, красные губы. Красивая. Холодная. Пустая.Но сегодня зеркало смотрело иначе. Сегодня в нём было что-то новое. Какое-то движение. Какая-то тень. Что-то, чего не было вчера.Розалиндра наклонила голову. Всмотрелась. Ей показалось — или в отражении мелькнуло чужое лицо? Два лица. Парень и девушка. Незнакомые. Чужие. Но почему-то знакомые.Она не успела разглядеть. Изображение дрогнуло. Расплылось. Исчезло.И вдруг она вздрогнула.Всем телом. Как от удара током. Как от ледяной воды, которую вылили за шиворот. Как от звука, которого не должно быть — но он есть, и он режет по нервам, заставляет сердце пропустить удар.Руки — белые, длинные, с красными ногтями — задрожали. Она сжала их в кулаки. Прижала к груди. Закрыла глаза.Вибрация шла отовсюду. Из стен. Из пола. Из воздуха. Из её собственного тела, которое вдруг стало чужим, непослушным, незнакомым.«Что это?» — подумала она.Но ответ знала. Знала ещё до того, как задала вопрос. Знала три года. Ждала три года. Боялась, что не дождётся. Боялась, что дождётся слишком поздно.Она открыла глаза.Мир — тот самый, который она переписала, который перестроила под себя, который сделала своей тюрьмой и своим троном — всё ещё вибрировал. Слабее. Тоньше. Но не затихал.Розалиндра посмотрела в зеркало. На своё отражение. На свои зелёные глаза, которые вдруг стали ярче. Острее. Безумнее.Она улыбнулась.Не той улыбкой, которую видели придворные — холодной, хищной, обещающей боль. Другой. Той, которую она прятала глубоко внутри, под слоями власти, страха и отчаяния.Улыбкой надежды.— Новые игроки, — прошептала она.Голос — тихий, хриплый, как у человека, который не разговаривал вслух много дней. В нём не было угрозы. Не было злости. Было только одно — облегчение.Такое огромное, такое долгожданное, что на глаза навернулись слёзы. Но она не заплакала. Она разучилась плакать три года назад. В ту ночь, когда поняла, что граф никогда не полюбит её.— Наконец-то.Она произнесла это как молитву. Как заклинание. Как имя того, кого ждала всю жизнь.Три года. Три долгих, бесконечных года она сидела в этом замке, как паук в центре паутины. Три года она ждала, что кто-то придёт. Не спасать её — она не нуждалась в спасении. Играть с ней. Бросить ей вызов. Нарушить это бесконечное, давящее, убийственное одиночество.И они пришли. Она чувствовала. Двое. Парень и девушка. Те, кто активировали баг. Те, кто нажали на «love_is_not_a_crime» и заставили мир вздрогнуть.«Они не знают, куда попали, — подумала Розалиндра. — Они думают, что это игра. Что они — герои. Что они спасут этот мир или друг друга».Она усмехнулась. Горько. Криво.«Глупые. Это не игра. Это клетка. И я здесь — главный тюремщик. Или главный узник? Я уже не помню».Она встала.Движения — плавные, кошачьи, отточенные годами ношения корсетов и тяжёлых юбок. Она не торопилась. Зачем? Они никуда не денутся. Новые игроки — как мотыльки, влетевшие в банку. Она может накрыть их ладонью в любой момент.Но не сейчас. Сейчас — другое. Сейчас — встреча.Розалиндра подошла к окну.Окно было высоким, стрельчатым, с витражами, которые превращали лунный свет в разноцветные пятна — красные, синие, золотые. Она отодвинула тяжёлую штору — цвета запёкшейся крови, бархатную, холодную.Посмотрела на восточное крыло.Там, в роскошных апартаментах, которые когда-то принадлежали Лилиан, теперь жила другая. Новая Лилиан. Та, которую создал баг. Та, которая не знала, что её тело — чужое. Что её память — фальшивка. Что её любовь — запрограммирована.Розалиндра смотрела на светящиеся окна и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не ненависть. Не ревность. Интерес.— Кто ты? — прошептала она. — Такая же, как я? Или другая? Ты пришла, чтобы забрать у меня всё? Или чтобы вернуть?Она не знала. Но хотела узнать.Розалиндра вспомнила себя. Три года назад. Когда она впервые открыла глаза в этом теле. Когда поняла, что может всё. Когда решила, что любовь — не для неё. Что лучше быть той, кого боятся, чем той, кого игнорируют.Она выбрала страх. И не пожалела. Почти.— Добро пожаловать в мою игру, — сказала она пустоте.Голос — громче, чем раньше. Твёрже. В нём — вызов. И обещание.— «Я ждала вас три года».Три года одиночества. Три года власти. Три года, в течение которых она правила замком железной рукой, держала в страхе придворных, наблюдала, как граф медленно умирает заживо, и ничего не чувствовала. Ничего, кроме пустоты.Пустота стала её подругой. Её любовницей. Её богом.— Вы поможете мне переписать финал.Она повернулась к зеркалу. Посмотрела на себя. На свои глаза — зелёные, яркие, безумные.«Финал, в котором я буду счастлива. Финал, в котором он посмотрит на меня — не сквозь, а в глаза. Финал, в котором я не буду одна».— Или умрёте, пытаясь.Угроза? Предупреждение? Обещание? Она не знала. И не хотела знать.Она рассмеялась.Тихо. Сначала — просто выдох. Потом — смешок. Потом — смех. Тот самый, который пугал слуг до колик. Тот, после которого они крестились и шептали молитвы.Тихим, страшным смехом.В нём не было веселья. Не было радости. В нём была боль. Трёхлетняя, застарелая, незаживающая боль, которая превратилась в безумие. Которая стала её единственной защитой.Она смеялась над собой. Над своей глупой надеждой, которая не умерла, даже когда она похоронила её. Над своей верой в то, что кто-то придёт и спасёт её от неё самой. Над этим миром — красивым, жестоким, бессмысленным.Смех звенел под высокими сводами, отражался от фресок, от каменных стен, от зеркал. Казалось, что замок смеётся вместе с ней — тысячей голосов, тысячей теней.Служанки за дверью переглянулись и перекрестились.Их было трое. Молодые девушки в серых платьях, с белыми передниками и бледными лицами. Они стояли в коридоре, готовые войти по первому зову. Услышав смех, замерли.— Снова, — прошептала одна. — Она смеётся. Одна. В темноте.— Тише, — зашипела вторая. — Услышит.— Она и так знает, — сказала третья, та, что постарше. — Она всё знает. Она читает мысли. Видит сквозь стены. Не злите её.Первая перекрестилась. Шепотом, почти беззвучно:— Господи, спаси и сохрани. Избавь нас от этой безумной.Но Розалиндра не была безумной. Не в том смысле, который вкладывали в это слово служанки. Она была расчётливой. Холодной. Опасной.И она знала: новые игроки — её шанс. Её билет из этой клетки. Её последняя надежда.Она подошла к столу. Открыла шкатулку — старую, чёрную, с серебряной инкрустацией. Внутри лежал пергамент. Тонкий, жёлтый, исписанный мелким почерком.Почерком Лилиан. Настоящей. Той, которая умерла от одиночества. Которая не успела дописать последнюю строчку.Розалиндра взяла пергамент. Прочитала:«Я прощаю тебя. Прости и ты меня».Она сжала пергамент в кулаке. Бумага хрустнула. Почти заплакала. Не заплакала.— Скоро, — прошептала она. — Скоро всё закончится. Я перепишу финал. Или умру. Но я не останусь здесь. Не одна. Не с этой пустотой.Она спрятала пергамент обратно. Закрыла шкатулку. Подошла к окну. Ещё раз посмотрела на восточное крыло.Свет в окнах погас. Новые игроки спали. Не знали, что за ними наблюдают. Не знали, что их уже вплели в чужую игру.— Спите, — сказала Розалиндра. — Завтра начнётся самое интересное.Она улыбнулась. Спокойно. Почти нежно.И отвернулась от окна.За дверью служанки всё ещё шептали молитвы. Розалиндра слышала их. И не злилась. Пусть боятся. Страх — лучшее топливо.А завтра… завтра она познакомится с новыми игроками. Лично. И увидит, достойны ли они её игры. Или станут очередными пешками, которые сметут с доски.Она не знала. Но ждала. С нетерпением. С волнением. С той самой надеждой, которую три года назад похоронила, но которая, как оказалось, не умерла. Только спала. Очень глубоко.Теперь она проснулась.Розалиндра села в кресло. Закрыла глаза. Улыбнулась.Мир вибрировал. Новые игроки дышали. Её время начиналось.
***
Луна стояла высоко — огромная, жёлтая, похожая на больной глаз, который смотрит на мир сквозь мутную пелену облаков. Свет её был холодным, мёртвым, серебристым. Он заливал спальню принцессы, превращая знакомые предметы в чужие, призрачные тени.Розалиндра лежала на кровати — широкой, королевской, под балдахином из чёрного бархата. Простыни — шёлк, холодный, скользкий. Подушки — пуховые, высокие, их было шесть. Она переворачивалась с боку на бок, но сон не шёл. Не приходил. Не хотел иметь с ней ничего общего.Она смотрела в потолок. На фрески. На ангелов с когтями — тех самых, которые смотрели на неё каждую ночь уже три года. Пустые глаза. Белые лица. Крылья, сложенные за спиной, как у хищных птиц, которые замерли перед прыжком.«Они ждут, — подумала Розалиндра. — Как и я. Они знают, что что-то изменилось».Она закрыла глаза. Увидела их. Не лица — силуэты. Две фигуры, стоящие в темноте. Парень и девушка. Чужие. Незнакомые. Но почему-то такие близкие — до боли в груди, до комка в горле, до желания закричать: «Я тоже оттуда! Я тоже была вами!»Она не закричала. Она разучилась кричать. Теперь она только шептала. Или молчала.Она думала о тех, кто пришёл из её мира.Из того самого — серого, душного, с бесконечными отчётами, дедлайнами, мамиными звонками по воскресеньям. Из мира, где она была никем. Ким Ын Соль, старший менеджер, тридцать лет, без мужа, без детей, без надежды.Из мира, который выплюнул её, как жвачку. Который не дал ей ничего, кроме тёмных кругов под глазами и привычки пить кофе, даже когда не хочется.Она думала о том, как они попали сюда. Случайно? Как и она? Или их кто-то позвал? Может быть, сам баг — «love_is_not_a_crime» — открыл портал, и они просто шагнули внутрь, не зная, что ждёт их по ту сторону?«Они не знают, — поняла Розалиндра. — Они ничего не знают. Они думают, что это игра. Что они — игроки. Что могут выбирать руты, менять концовки, влиять на судьбы персонажей».Она усмехнулась. Горько. Криво.«Как и я. Три года назад. Я тоже думала, что смогу переписать историю. Что я — главная. Что граф полюбит меня, если я стану красивой, властной, неуязвимой».Она стала. Он не полюбил.Они не знали её.Мин Джун и Со А видели Розалиндру только в игре. Пиксельную принцессу с зелёными глазами и безумным смехом. Ту, что командует слугами. Ту, что плетёт интриги. Ту, что, по слухам, убила свою сводную сестру из ревности.«Они увидят во мне только злодейку, — подумала Розалиндра. — Чёрную героиню, которую нужно победить. Препятствие на пути к хэппи-энду. Фигуру, которую сметают с доски, чтобы освободить место для настоящей любви».Она перевернулась на живот. Уткнулась лицом в подушку. Запах — лаванда, сухие травы, что-то горькое, как полынь. Подушка была холодной. И мокрой. Она не заметила, когда начала плакать.«Они не знают, кто я. Не знают, что я была такой же, как они. Что я тоже хотела любви. Что я тоже верила, что заслуживаю счастья».Она подняла голову. Посмотрела в окно. Луна всё так же смотрела на неё — жёлтая, равнодушная, вечная.«Я не злодейка, — сказала она себе. — Я — женщина, которую предали».Мысль пришла не сейчас. Она жила в ней три года. Каждый день, каждую ночь, каждое мгновение. И всё равно — каждый раз она звучала как открытие. Как нож, который вонзают в грудь, и ты не можешь привыкнуть к боли, даже если это происходит снова и снова.Миром.Розалиндра вспомнила свою жизнь в реальности. Серая квартира в Куро, окна выходят на стену. Кофе — растворимый, дешёвый, горький. Работа — отчёты, цифры, начальник, который говорит «ты справишься» и вешает новый проект.Никто не замечал её. Никто не спрашивал: «Как ты?». Никто не звонил просто так. Мама — только по воскресеньям, с вопросом: «Когда ты уже выйдешь замуж?».Мир предал её. Не дал любви. Не дал шанса. Не дал даже иллюзии, что она чего-то стоит.Судьбой.Она попала в «Пепел роз» случайно. Реклама в метро, красивая принцесса, мужчина с холодными глазами. «Выбери свою судьбу».Она выбрала. Думала, что наконец-то — здесь, в этом мире, в этом теле — она получит то, чего не было в реальности. Любовь. Внимание. Счастье.Судьба рассмеялась ей в лицо. Дал тело Лилиан — серой мыши, которую никто не замечает. Дал графа — который полюбил не её, а призрак. Дал надежду — и отнял.Графом.Она любила его. По-настоящему. Не как пиксельного персонажа, не как картинку на экране. Как мужчину. Как того, кто смотрел на неё тёплыми глазами и говорил: «Ты стала смелее».Она верила, что он видит её. Настоящую. Ким Ын Соль. Ту, кто устал быть невидимкой. Ту, кто заслужила любовь.А он сказал: «Ты не та, кого я полюбил».Предательство. Самое больное. Самое жестокое. Не потому, что он выбрал другую. Потому что он выбрал ту, которой больше нет.Розалиндра села на кровати. Свечи — толстые, восковые — догорали. Огонь метался, отбрасывал тени на стены. Тени танцевали, как призраки. Как воспоминания. Как слёзы, которые она не пролила три года назад.Она посмотрела на свои руки — белые, длинные, с идеальным маникюром. Красные ногти — как капли крови. Кольца — с рубинами, с бриллиантами, с чёрными камнями.«Это не мои руки, — подумала она. — Это руки Розалиндры. Убийцы. Безумной. Той, кого боятся».Она сжала их в кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. Хорошо.«Я покажу им», — решила она.Мысль пришла не как план. Как приказ. Как дедлайн. Как то самое чувство, когда ты понимаешь: или ты — или тебя.«Я покажу, что происходит с теми, кто пытается украсть мою любовь».Она не знала, что они хотят украсть. Не знала, зачем пришли. Не знала, чего ждут. Но знала одно: этот мир — её. Она строила его три года. Она переписала код. Она стала его королевой — или его тюремщицей, это уже не важно.И никто — никто — не отнимет у неё то, ради чего она убивала, страдала, сходила с ума.Розалиндра встала с кровати.Ноги — босые, холодные — ступили на каменный пол. Ковёр — толстый, мягкий — остался в стороне. Она любила холод. Он напоминал ей, что она жива. Что она ещё чувствует. Что внутри неё — под слоями власти и безумия — всё ещё теплится что-то человеческое.Она подошла к шкафу.Тяжёлому, дубовому, резному. Тому, который стоял в её спальне три года. Который помнил её слёзы. Её истерики. Её тихие, безумные разговоры с самой собой.Она открыла дверцу.Внутри — платья. Десятки платьев. Шёлк, бархат, парча. Красные, чёрные, фиолетовые. Те, в которых она выходила к придворным. Те, в которых она пугала слуг. Те, в которых она была принцессой — красивой, властной, недосягаемой.Но её взгляд упал на другое.В самом углу, заваленное старыми вещами, забытое, как прошлое, которое не хотят вспоминать, — висело платье.Бледно-золотое. С кружевными рукавами. С вышивкой на поясе.То самое, в котором она была Лилиан.Розалиндра замерла. Сердце — чужое, сильное, принцессы — ухнуло где-то в груди. Руки задрожали.Она протянула руку. Коснулась ткани.Ткань была тонкой, почти прозрачной. Холодной. Мёртвой. Пыль осела на пальцах — серая, мелкая, как пепел.«Три года, — подумала Розалиндра. — Три года оно висело здесь. Три года я не могла его выбросить. Три года я боялась к нему прикоснуться».Три года она хранила его как напоминание.О том, кем она была. О том, кого убила. О том, что любовь не выбирает — она приходит и уходит, оставляя после себя только пустоту.Розалиндра сняла платье с вешалки. Оно упало в её руки — лёгкое, невесомое, почти призрачное. Как воспоминание. Как сон, который забывается через минуту после пробуждения.Она прижала ткань к лицу.Пахло пылью и прошлым.Не розами. Не лавандой. Не духами, которые она носила когда-то. Пылью. Сыростью. Затхлостью. Тем, что остаётся от вещей, когда ими не пользуются. Тем, что остаётся от людей, когда их забывают.Розалиндра закрыла глаза. Вдохнула.И увидела себя. Прежнюю. Ын Соль. Ту, которая стояла у колонны на балу. Ту, которая боялась поднять глаза. Ту, которая верила, что любовь — это то, что случается с другими, а не с ней.Она увидела графа. Каким он был тогда. Тёплым. Внимательным. Любящим. Он смотрел на неё — не сквозь, а в глаза. Улыбался. Говорил: «Ты стала смелее».Она увидела ту ночь на балконе. Луна — серебряная, сад — залитый светом. Его рука в её руке. Его слова: «Я вижу ту, кто не боится».А потом — его уход. Его «прощай, незнакомка». Его «ты не та, кого я полюбил».Розалиндра открыла глаза. По щеке скатилась слеза. Одна. Единственная. Последняя.— Прощай, Ын Соль, — сказала она.Голос — тихий, хриплый, чужой. Не её. Не Розалиндры. Чей-то третий, который жил внутри неё три года и наконец решил заговорить.— Теперь я только Розалиндра.Слова упали в тишину, как камни. Тяжёлые. Холодные. Бесповоротные.«Я — не та, кто ждёт любви. Не та, кто надеется. Не та, кто плачет по ночам в подушку. Я — та, кто берёт. Кто приказывает. Кто побеждает».Она посмотрела на платье. На бледно-золотую ткань. На кружево. На вышивку, которую она так любила когда-то.«Оно мне больше не нужно, — поняла она. — Эта жизнь — не моя. Эта любовь — не моя. Это тело — не моё. Всё, что было — осталось в прошлом. В том прошлом, которое я сожгла».Она сжала ткань в кулаках. Пальцы побелели. Костяшки хрустнули.И разорвала платье.Сначала — по шву. Ткань затрещала, но не поддалась. Слишком прочная. Слишком живучая. Как её надежда. Как её любовь. Как её вера в то, что она заслуживает счастья.Розалиндра рванула сильнее. Края разошлись. Посыпались нитки — белые, тонкие, похожие на волосы старухи.Она рвала снова и снова. С яростью. С отчаянием. Со злостью, которую копила три года. Которую не на кого было выплеснуть. Которую она направляла на себя — и от этого сходила с ума.Клочки падали на пол. Бледно-золотые лепестки. Как листья осенью. Как обещания, которые не сдержали. Как «я тебя люблю», сказанное пустоте.Розалиндра стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Платья больше не было. Только груда тряпья у её ног. Только пыль, которая поднялась в воздух и закружилась в лунном свете.Она смотрела на клочки. На то, что осталось от её прошлой жизни.«Розы, которые я когда-то любила, теперь были только пеплом».Она вспомнила название рута. «Пепел любви». Тогда она не понимала, почему разработчики назвали его так. Думала — пафосно. Слишком трагично.Теперь понимала. Любовь сгорает. От неё остаётся только пепел. Серый, мёртвый, бесполезный. Он не греет. Не светит. Не даёт надежды.Он только напоминает — у тебя было что-то. Ты сожгла это сама. И теперь ты — только пепел.Розалиндра подняла голову. Посмотрела в зеркало.На Розалиндру. На себя. На ту, кто остался.Глаза — зелёные, яркие, безумные. Волосы — чёрные, как смоль, растрёпанные, падают на лицо. Губы — красные, сжатые в тонкую линию. Платье — ночная сорочка, белая, почти прозрачная. Босая. Одна.«Я выиграю», — сказала она своему отражению.Не спросила. Не попросила. Утвердила. Как факт. Как дедлайн. Как то, что не требует доказательств.«Я перепишу этот мир. Я заставлю графа полюбить меня. Я уничтожу тех, кто встанет на моём пути. Даже если они — из моего мира. Даже если они — такие же, как я».Отражение кивнуло. Согласно. Поддержало.Розалиндра улыбнулась. Холодно. Жестоко. Так, как умела только она.И повернулась к окну. Луна всё так же смотрела на неё — огромная, жёлтая, равнодушная.«Завтра начнётся новая игра, — подумала она. — И я не проиграю. Никогда. Никому. Даже себе».Она подошла к кровати. Легла. Закрыла глаза.Сон пришёл не сразу. Но пришёл. Тяжёлый, чёрный, без снов.Розалиндра спала. И улыбалась во сне.А на полу, в лунном свете, лежали клочки бледно-золотого платья. Как лепестки роз. Как пепел. Как напоминание о том, что было — и никогда не вернётся.