Тео стоял у дверей покоев графа и не решался выйти.Двери были тяжёлыми — дубовыми, с бронзовыми львиными головами вместо ручек. Они смотрели на него пустыми глазами, и ему казалось, что они знают то, чего не знает он. Знали, что скрывается за этим письмом. Знали, почему граф так странно смотрел, когда протягивал его. Знали, что этот день изменит всё.Тео не решался выйти. Не потому, что боялся коридоров — он знал их наизусть, как линии на своей ладони. Не потому, что боялся придворных — они не замечали слуг, а слуги не замечали его. Он был тенью. Пустым местом. Мебелью, которая умеет ходить.Он боялся того, что было у него в руке.В руке он сжимал сложенный лист пергамента. Тяжёлый — не весом, смыслом. Бумага была плотной, дорогой, с золотым обрезом, который поблёскивал в свете свечей, как насмешка. Края — ровные, острые, как лезвие. Он боялся порезаться.Пергамент пах воском — красным, королевским, тем, которым граф запечатал письмо. На сургуче — герб Винтервудов. Волк, оскаливший пасть. Розы вокруг него — чёрные, увядающие. Тео смотрел на этот герб и чувствовал, как внутри сжимается что-то липкое, холодное, нехорошее.И ещё — хвоей. Письмо пахло хвоей. Странно. В замке не было хвои. Только розы, ладан и сырость. Откуда взялся этот запах — леса, зимы, чего-то живого? Тео не знал. Но запах въелся в пергамент, как будто письмо писалось не в каменных стенах, а под открытым небом. Или как будто тот, кто его писал, сам был чужим в этом замке. Как Лилиан. Как… граф?Он не додумал. Побоялся.Тео поднял голову. Посмотрел на дверь, за которой остался граф. Дверь была закрыта. Он не слышал шагов, не слышал дыхания. Только тишину — ту самую, которая поселилась в покоях графа после того, как Лилиан… нет, не после того, как Лилиан умерла. После того, как Лилиан стала другой.Тео вспомнил утро, когда всё изменилось. Граф проснулся другим. Не холодным — растерянным. Смотрел на свои руки, как будто видел их впервые. Назвал его, Тео, по имени — впервые за три года службы. Спросил: «Что ты думаешь о Лилиан Сноу?» — как будто ему было не всё равно. Как будто он искал в других подтверждение тому, что видел сам.А потом — этот завтрак. Взгляд через весь стол. И прибор, который появился перед Лилиан, хотя никто не произнёс ни слова. Тео видел, как слуга побледнел, когда граф посмотрел на него. Видел, как он побежал к серванту, как дрожали его руки, когда он ставил перед Лилиан вилку и нож.Граф не сказал ни слова. Только посмотрел. И слуга понял.Тео тогда подумал: «Он защищает её. Не принцессу. Не себя. Её. Ту, которую все ненавидят». И внутри — там, где он прятал свои чувства, свои страхи, свои дурацкие, запретные надежды — что-то оборвалось.«Он не должен, — сказал он себе. — Он — жених принцессы. Он — аристократ. Она — никто. Он не имеет права на неё смотреть. Не имеет права защищать. Не имеет права… любить».Но граф смотрел. Защищал. И возможно — Тео боялся даже думать об этом — любил.Он посмотрел на письмо в своей руке. На герб. На волка, который скалил пасть. На чёрные розы, которые были похожи на пепел.Граф отдал его час назад.Тео стоял в кабинете — маленькой комнате с высокими окнами, заваленной книгами и картами. Граф сидел за столом — огромным, дубовым, за которым Тео никогда не видел его пишущим. Граф вообще редко писал. Он отдавал приказы голосом — холодным, отрывистым, не терпящим возражений.Но сегодня он писал. Долго. Перечёркивал. Начинал заново. Комкал листы и бросал в камин. Тео стоял у двери и не смел поднять глаза. Он слышал, как скрипит перо по бумаге. Как потрескивает огонь. Как граф тяжело дышит — не от усталости, от напряжения.Он не видел лица графа — только спину, прямую, напряжённую, и плечи, которые казались слишком узкими для этой тяжёлой, бархатной куртки.— Тео, — сказал граф.Голос — ровный, спокойный. Но Тео почувствовал: под этим спокойствием — что-то огромное, что вот-вот прорвётся. Как вода сквозь плотину. Как крик сквозь сжатые зубы.Он подошёл. Опустил глаза. Протянул руки.Граф протянул ему пергамент. Молча. Не поднимая глаз. Тео видел только его пальцы — длинные, бледные, с перстнем на мизинце. Они дрожали. Совсем чуть-чуть. Так, что посторонний не заметил бы. Но Тео замечал всё. Это было его работой. Его проклятием. Его единственным талантом.Граф не сказал ни слова. Только протянул письмо. И Тео взял его — осторожно, как берут хрупкую вещь, которая может разбиться от одного неловкого движения.А потом граф поднял глаза. И Тео увидел то, чего никогда не видел раньше. В глазах цвета старого серебра — не холод. Не пустота. Не усталость, к которой он привык за три года.Страх.Настоящий, живой, почти животный. Страх того, кто боится не за себя. Кто готов на всё, но не знает, хватит ли сил. Кто надеется — и боится надеяться.Тео замер. Сердце ухнуло в пятки. Он хотел сказать: «Ваша светлость, что случилось?», — но не сказал. Потому что слуги не спрашивают. Потому что он не имел права.Граф посмотрел на него — секунду, две, три. И сказал:— Отнеси это Лилиан Сноу. Лично в руки. Никому не показывай.Слова упали в тишину, как камни. Тяжёлые. Холодные. Неподъёмные.Тео кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось.Он развернулся. Сделал шаг к двери. Другой.— Тео, — позвал граф.Он остановился. Не обернулся. Боялся, что если обернётся, то увидит то, что не должен видеть. Слёзы в глазах графа. Или отчаяние. Или любовь. Всё, что было запрещено для слуги.— Никому, — повторил граф.Тео кивнул. Вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком.Теперь он стоял перед этой дверью. Сжимал письмо в руке. И не решался сделать первый шаг.«Почему я? — думал он. — Почему граф выбрал меня? Потому что я — единственный, кто не сплетничает? Потому что я — тень, которую никто не замечает? Или потому что…»Он не додумал. Боялся.Тео вспомнил, как граф смотрел на Лилиан вчера на завтраке. Как она смотрела в ответ. Как они оба казались чужими в этом зале — среди накрашенных лиц, фальшивых улыбок, сплетен, которые ползли, как змеи.«Они похожи, — понял Тео. — Не внешне. Чем-то другим. Тем, что не видно глазу, но чувствуется сердцем. Они оба — не отсюда. Они оба — как я. Только я не знаю, откуда они. И они не знают, что я — такой же».Он посмотрел на письмо. На золотой обрез. На герб. На воск, который застыл каплей крови.«Что там?» — хотел спросить он.Он не спросил. Потому что слуги не спрашивают.Потому что граф смотрел так, будто за этим письмом стояло нечто большее, чем просто «приглашение на урок этикета».Тео вспомнил свои мысли, когда граф впервые заговорил о Лилиан. «Скажешь, что это приглашение на урок этикета. Чтобы улучшить её репутацию перед свадьбой». Он тогда не поверил. И не верил сейчас.С каких пор графу Винтервуду, холодному и надменному, было дело до репутации сводной сестры принцессы?Все в замке знали: Лилиан Сноу — никто. Безродная. Без приданого. Без будущего. Её терпели только потому, что она была сестрой принцессы — наполовину, по отцу, которого никто не помнил.Придворные шептались за её спиной. Слуги отворачивались, когда она проходила мимо. Принцесса Розалиндра — та, что должна была стать королевой — ненавидела её открыто, не скрывая.И граф должен был делать вид, что тоже так считает.Он был женихом Розалиндры. Его долг — поддерживать невесту. Защищать её честь. Смотреть на Лилиан с тем же презрением, что и все.Но он не делал вид.Тео видел. Видел, как граф смотрит на неё, когда никто не смотрит на него. Как его глаза теплеют. Как пальцы постукивают по столу — нервно, быстро, как будто он печатает на невидимой клавиатуре. Как он поправляет воротник, когда она входит в комнату — машинально, неосознанно, как делают все, кто боится, что выглядит недостаточно хорошо.Он не делал вид. И это было опасно.Очень опасно. Для него. Для неё. Для Тео, который знал и молчал.Тео вспомнил вчерашнее.Завтрак в малом зале. Длинный стол. Белая скатерть. Свечи, которые горели ровно, как будто ничего не происходило.Лилиан сидела в конце стола. Одна. Вокруг неё — пустые стулья. Как будто место было заражено. Как будто она была чумой.Граф сидел рядом с принцессой. Пил вино. Не смотрел на неё. Или делал вид, что не смотрит.Но Тео стоял за его спиной и видел всё. Видел, как граф украдкой бросает взгляд в её сторону — когда она не видит. Как его пальцы сжимают кубок. Как адамово яблоко дёргается, когда он глотает — не вино, а то, что он не может сказать.Тео видел, как она смотрит на графа. Не затравленно, как смотрела настоящая Лилиан. А с вызовом. С вопросом. С чем-то, что Тео не мог назвать — потому что никогда не видел этого раньше. Ни в чьих глазах.Как граф смотрел на неё — через весь стол, через головы придворных, через шепотки и сплетни.Тео считал эти взгляды. Один. Два. Три. Каждый раз — как удар. Каждый раз — как нож в сердце. Не потому, что он ревновал — он не имел права. А потому, что знал: это не просто интерес. Это начало чего-то, что уничтожит их всех.Как она смотрела в ответ — не затравленно, а с каким-то… вызовом? Или узнаванием?Тео тогда подумал: «Они знают друг друга. Не так, как знают люди, которые встретились впервые. А так, как знают те, кто давно искал и наконец нашёл».Он не знал, откуда взялась эта мысль. Не знал, почему она казалась такой правильной. Но она была. И от неё хотелось плакать.Тео тогда стоял за спиной графа и видел всё.Он видел, как граф смотрит на Лилиан — не как на «серую мышь», не как на «сводную сестру принцессы», а как на чудо. На то, что случается раз в жизни. На то, ради чего стоит сжечь мосты.Видел, как Лилиан смотрит на графа — не как на «жениха принцессы», не как на «холодного аристократа», а как на родственную душу. На ту, кто понимает без слов. На того, кто пришёл из того же мира, что и она.Видел, как пальцы графа постукивают по столу — нервно, как будто он печатает на невидимой клавиатуре.Тео не знал, что такое клавиатура. Не знал, почему это движение казалось таким странным — чужим, неправильным, не из этого мира. Но оно было. И оно пугало.Видел, как Лилиан сжимает кулак под скатертью, как будто сдерживает себя, чтобы не сделать что-то неожиданное.Тео не знал, что она хотела сделать. Встать? Уйти? Подойти к графу и заговорить? Или просто заплакать — от облегчения, от страха, от того, что она не одна?Он не знал. Но видел её кулак — белый, сжатый, с побелевшими костяшками. И чувствовал, что она на грани. Что если бы не скатерть, не придворные, не принцесса — она бы сорвалась. Сделала что-то, что изменило бы всё.Тео тогда подумал: «Что с ними происходит? Почему они такие странные? Почему они смотрят друг на друга так, будто знают что-то, чего не знаю я?»Он не нашёл ответа. Только почувствовал, как внутри — там, где он прятал свои чувства — закипает что-то горячее, колючее, болезненное.Они были странными. Оба.Не такими, как другие. Не такими, как придворные, которые думали только о власти и деньгах. Не такими, как слуги, которые думали только о том, как выжить. Не такими, как он сам, Тео, который думал только о том, как остаться незамеченным.И теперь эта записка.Тео сжал пергамент сильнее. Пальцы побелели. Он чувствовал, как воск давит на кожу — холодный, гладкий, почти живой. Как буквы — те, что внутри — прожигают бумагу, как угли.«Что в ней? — думал он. — Признание? Объяснение? Просьба о прощении? Или приказ — бежать, скрываться, исчезнуть, пока не поздно?»Он не знал. И не хотел знать. Потому что знание — это ответственность. А ответственность — это страх. А страх — это паралич.Тео глубоко вздохнул. Сделал шаг от двери. Второй. Третий.Коридор тянулся бесконечно. Свечи горели тускло. Тени плясали на стенах, как призраки. Где-то далеко — в восточном крыле, в комнате Лилиан — горел свет. Тео видел его сквозь окна — жёлтый, тёплый, живой.«Она ждёт, — подумал он. — Она не знает, что я иду. Не знает, что у меня в руке. Не знает, что её жизнь изменится через несколько минут».Он шёл. Быстрее. Почти бежал. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучала кровь.«Я должен успеть. Должен отдать письмо. Должен уйти. Не должен смотреть в глаза. Не должен спрашивать. Не должен…»Он не додумал. Потому что знал: он посмотрит. Он спросит. Он сделает всё, что не должен.Потому что он — Тео. Слуга. Тень. Пустое место.Но сегодня — посыльный. Тот, кто приносит надежду. Или отчаяние. Или любовь. Ту самую, которую он никогда не узнает.Он свернул в восточное крыло.И пошёл быстрее. Потому что боялся, что если замедлится — не дойдёт. Развернётся. Спрячет письмо. Скажет графу: «Она не приняла. Выбросила. Сожгла».Он не сделает этого. Потому что он — не лжец. Не трус. Или трус. Но не настолько.Тео остановился у двери Лилиан.Дверь была такой же, как у графа — дубовой, тяжёлой, с бронзовой ручкой. Только львиные головы смотрели не вперёд, а в стороны. Как будто не хотели видеть того, кто стоит перед ними.Тео поднял руку. Замер.«Постучать? — подумал он. — Или войти? Слуги не стучат. Слуги входят. Но она — не госпожа. Она — никто. Как я. Но граф сказал: "Лично в руки". Значит, нужно отдать лично. Значит, нужно войти. Значит, нужно…»Он постучал.Тихо. Один раз. Побоялся, что она не услышит. Постучал снова — громче.— Госпожа Лилиан? — сказал он в щель. — Вам письмо.Голос — чужой, хриплый. Он не узнал его.Тишина.А потом — шаги. Лёгкие, быстрые. Дверь открылась.Она стояла перед ним. В белой сорочке, с распущенными волосами, босиком. Бледная. Худая. С глазами, которые смотрели на него без страха.— От кого? — спросила она.Тео протянул письмо. Руки дрожали.— От графа, — сказал он.Она взяла пергамент. Пальцы — тонкие, холодные — коснулись его пальцев. Тео вздрогнул.Она не отвела взгляд. Смотрела прямо — как тогда, на завтраке. Как на равного. Как на человека.— Ты дрожишь, — сказала она.— Холодно, — соврал Тео.Она улыбнулась. Не насмешливо. Тепло. Почти нежно.— Спасибо, Тео.Он замер. Она знала его имя. Она запомнила. Из всех — она.Тео кивнул. Развернулся. Ушёл.Не оборачиваясь. Потому что боялся, что если обернётся — не сможет уйти. Спросит: «Что в письме?» — и услышит ответ. Который разобьёт его сердце. Окончательно. Бесповоротно.Он шёл по коридору. Быстро. Почти бежал. Сердце колотилось. В ушах шумело.«Я сделал это, — думал он. — Я отдал письмо. Она знает моё имя. Она улыбнулась мне. Не графу. Мне».Он не знал, радоваться этому или бояться. Знал только одно: он — Тео, слуга, тень, пустое место — сегодня был частью чего-то большего.И это что-то называлось — надежда. Или любовь. Или безумие.Он не знал. И не хотел знать.Он просто шёл. И не оборачивался.
***
Когда Тео ушёл, Со А осталась одна.Дверь закрылась с тихим, почти ласковым стуком. Шаги слуги затихли в коридоре — сначала громкие, торопливые, потом всё тише, тише, пока не растворились в каменной тишине замка. Со А стояла посреди комнаты, прижимая к груди письмо, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.Она была одна. Совсем одна. Но не так, как раньше. Раньше одиночество было привычным — как старая, потёртая одежда, которую носишь годами и уже не замечаешь. Оно было её формой жизни, её защитой, её способом не сходить с ума в этом мире, где все смотрели сквозь неё.Сейчас одиночество было другим. Острым. Живым. Оно звенело в воздухе, как струна, которую только что отпустили, и она всё ещё вибрировала, не в силах успокоиться.Со А опустила глаза. Посмотрела на письмо.Она сжимала его так сильно, что пальцы побелели. Пергамент был тёплым — от её рук, от её дыхания, от её страха. Золотой обрез поблёскивал в свете свечей — насмешливо, загадочно, почти враждебно. Герб на сургуче — волк, оскаливший пасть, и чёрные розы вокруг — давил на ладонь, как клеймо, как обещание, как предупреждение.Она смотрела на записку.Не разворачивала. Не читала. Просто смотрела — на сложенный лист, на воск, на буквы, которые угадывались сквозь бумагу, как тени за закрытой дверью.«Что там? — думала она.Она не додумала. Боялась. Боялась надеяться. Боялась, что внутри — то, что она так долго искала, о чём молилась по ночам, глядя в потолок своей квартиры в Куро, — окажется обманом. Пустышкой. Очередной ложью, которую этот мир щедро раздаёт всем, кто осмеливается верить.Со А села на кровать. Край — холодный, шёлк скользит под пальцами. Она не зажигала свечи — те, что горели, догорали, оплывая горячим воском на серебряные подсвечники. Комната тонула в полумраке — сером, зыбком, похожем на утренний туман над болотами.Она развернула письмо.Пальцы дрожали. Бумага хрустнула — жалобно, как живое существо, которому делают больно. Со А замерла. Сделала вдох. Выдох. И посмотрела.Почерк — острый, нервный.Не такой, каким писали в этом мире.Со А видела письма придворных — те, что случайно попадали к ней в руки, когда слуги ошибались дверью. Плавные, округлые буквы, с завитушками, с наклоном, которому учили в школах для аристократов. Красивые. Бездушные. Одинаковые.А этот — другой. Живой. Рваный. Буквы летели вперёд, торопились, спотыкались, как будто тот, кто их писал, боялся не успеть. Как будто каждая секунда промедления могла стоить жизни. Как будто он писал не пером — пальцами, которые привыкли к другому, более быстрому, более нервному движению.«Как будто человек привык печатать, а не писать от руки», — подумала Со А.Мысль пришла сама собой, без усилий, без сомнений. Она знала этот почерк. Не видела раньше — но знала. Потому что сама так писала. Когда торопилась. Когда боялась. Когда хотела успеть сказать что-то важное, прежде чем мир рухнет.Она перечитала записку ещё раз.Слова прыгали перед глазами, расплывались, собирались обратно. Со А моргнула. Сжала пергамент так, что он затрещал по краям.«Чайная комната, западное крыло, третий этаж. Сегодня в полночь. Приходи одна. Это важно».Чайная комната. Она знала это место. В игре — комната, где Лилиан улыбалась графу. Три секунды счастья, вшитые в код. Три секунды, ради которых она перепроходила сцену сотни раз, пытаясь поверить, что у этой серой мыши есть шанс на любовь.Западное крыло. Третий этаж. Там, где никто не ходит по ночам. Там, где даже слуги боятся появляться после заката. Там, где, по слухам, обитают призраки тех, кто умер в этом замке за сотни лет.Сегодня в полночь. Час, когда мир замирает. Час, когда тени становятся длиннее, а страхи — реальнее. Час, когда даже смелые предпочитают сидеть под одеялом и не высовываться.Приходи одна. Не со слугами. Не с охраной. Не с тем рыжим мальчиком, который смотрит на неё такими печальными глазами. Одна. Только она. Только он. И тишина.Это важно. Не «пожалуйста». Не «если тебе не трудно». «Это важно». Как приказ. Как мольба. Как человека, который боится, что его не услышат.Со А перечитала записку снова. И снова. И снова.Что, если это ловушка?Мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь туман надежды, сквозь тепло, которое разливалось в груди, сквозь желание верить, что она не одна. Пробивалась — острая, колючая, как заноза.Что, если это не граф? Что, если принцесса узнала? Что, если она подослала кого-то, кто напишет это письмо, чтобы заманить её в ловушку?Со А представила: полночь, тёмный коридор, скрип половиц, шорох платья. Она открывает дверь чайной комнаты — а там не граф. Там принцесса. С ножом. Или с улыбкой. Или со словами: «Я знала, что ты придёшь, сестра. Всегда знала».Что, если это кто-то под видом графа? Слуга, подкупленный врагами. Придворный, который хочет выслужиться перед принцессой. Даже Тео — рыжий мальчик с веснушками, который смотрит на неё с такой странной нежностью, — мог быть обманщиком. Актером. Игрушкой в чужих руках.Со А сжала письмо. Комкала. Разгладила. Снова комкала.«Нет, — сказала она себе. — Тео не предаст. Я видела его глаза. Он не умеет лгать. Он слишком… живой. Слишком настоящий».Но разум не успокаивался. Он шептал: «Проверь. Убедись. Не рискуй. Ты одна в этом мире. Никто не придёт тебе на помощь. Никто не вытащит тебя из западни. Если ты умрёшь — никто не заплачет».Со А закрыла глаза. Прижала письмо к груди.Она знала, что должна пойти.Не потому, что была храброй. Не потому, что не боялась. Потому что если есть хотя бы один шанс, что она не одна в этом мире — она должна его проверить.Она думала об этом весь день. С той самой минуты, как Тео ушёл, оставив её с письмом, которое пахло воском и хвоей.Она лежала на кровати, смотрела в потолок, на фрески, на ангелов с когтями, и прокручивала в голове возможные сценарии. Что скажет граф? Что она скажет в ответ? Как ей вести себя, чтобы не выдать себя? Чтобы не спугнуть его? Чтобы не разрушить то хрупкое, почти невидимое, что возникло между ними в тот день за завтраком?Она вставала. Подходила к окну. Смотрела на сад — на павлинов, на мраморные дорожки, на кусты роз, которые уже начали увядать. Считала часы. Ждала вечера.Служанки приносили еду. Холодную, как всегда. Суп, который давно остыл, и жир застыл белой плёнкой на поверхности. Мясо — жёсткое, недожаренное. Хлеб — чёрствый, крошащийся.Со А ела механически — не чувствуя вкуса, не замечая, что кладёт в рот. Она смотрела на дверь, ожидая, что Тео вернётся. Принесёт ещё одно письмо. Или скажет: «Граф передумал. Не приходите». Но дверь молчала.Придворные шептались за её спиной. На обеде — она сидела на своём обычном месте, в конце стола, одна, с пустыми стульями по бокам. Слышала обрывки фраз:— Смотрите, смотрит на графа.— Опять эта серая мышь.— Думает, что у неё есть шанс.Со А не оборачивалась. Не сжимала кулаки. Не плакала. Она сидела с прямой спиной и думала о письме. О полночи. О чайной комнате.Принцесса бросала на неё колючие взгляды. Те самые, от которых раньше хотелось спрятаться, стать маленькой, незаметной, невидимой. Розалиндра — красивая, властная, безумная — смотрела на неё с другого конца стола, и в её зелёных глазах было что-то новое.Не ненависть. Не презрение. Внимание. Острое, хищное, опасное.Со А чувствовала этот взгляд кожей. Он прожигал её, как огонь. Но она не опускала глаза. Она смотрела в ответ — спокойно, твёрдо, как учил её тот, другой мир. Мир отчётов, дедлайнов и начальников, которые смотрели ещё страшнее.Принцесса первая отвела взгляд. Улыбнулась. Что-то сказала графу. Тот не ответил. Смотрел в тарелку. Не поднимал головы.Со А сжала вилку. Пальцы побелели.«Он боится, — поняла она. — Он боится, что принцесса догадается. Боится, что кто-то заметит. Боится за меня. Или за себя?»Она не знала. Но чувствовала, что это — начало. Чего-то опасного. Чего-то неизбежного. Чего-то, что изменит всё.Она не могла думать ни о чём другом.Весь день — пока служанки приносили еду (холодную, как всегда), пока придворные шептались за её спиной, пока принцесса бросала на неё колючие взгляды за обедом — она думала только об одном.«Полночь. Чайная комната. Кто ты?»Со А сидела на кровати, сжимая письмо в руке, и смотрела в окно. Солнце садилось. Небо за витражами становилось тёмно-фиолетовым, почти чёрным. Звёзды проступали одна за другой — маленькие, холодные, равнодушные.«Скоро, — думала она. — Скоро я узнаю. Страшно. Очень страшно. Но я должна. Если не сейчас — то никогда».Она спрятала записку под подушку. Потом достала и перечитала ещё раз. Буквы — острые, нервные, торопливые — смотрели на неё со страницы, как глаза человека, который боится, что его не услышат.«Чайная комната, западное крыло, третий этаж. Сегодня в полночь. Приходи одна. Это важно».Она перечитала ещё раз. И ещё. Пока слова не впитались в память, не стали частью её, не превратились в молитву, которую она будет повторять всю ночь.Потом спрятала снова. Под подушку. Вместе со страхом. С надеждой. С той маленькой, дрожащей искрой, которая теплилась в груди и не давала ей сойти с ума.Со А легла. Закрыла глаза. Не спала. Ждала.Свечи догорали одна за другой. Комната погружалась в темноту — сначала по углам, потом у стен, потом везде. Только луна смотрела в окно — огромная, жёлтая, похожая на больной глаз.«Полночь. Чайная комната. Кто ты?»Она не знала ответа. Но знала, что скоро узнает.И это знание было страшнее любого кошмара. И прекраснее любой надежды.