Розалиндра заметила, что Лилиан сегодня странная.
Не сразу. Сначала она просто скользнула взглядом по столу - привычно, машинально, как делала каждое утро. Проверить, кто кланяется, кто отводит глаза, кто улыбается слишком широко или слишком узко. Политика. Игры. Власть. Она знала этот зал, этих людей, этот воздух - спёртый, пахнущий потом и духами, ложью и страхом.
А потом её взгляд упал на конец стола.
Туда, где сидела Лилиан.
Обычно Розалиндра не смотрела на неё. Зачем? Серая мышь. Нищая. Безродная. Та, кого все презирают, но терпят, потому что она - сестра, наполовину, по отцу, которого никто не помнит. Лилиан была частью интерьера, как старая картина на стене, которую давно пора снять, но всё не доходят руки.
Но сегодня - что-то было не так.
Розалиндра всмотрелась. Прищурилась. Отложила нож, которым кромсала мясо - красное, сочное, почти сырое, как она любила.
Лилиан сидела за обедом, ковыряла вилкой мясо и не смотрела по сторонам.
Это было первое, что бросилось в глаза. Отсутствие взгляда. Того самого - колючего, настороженного, которым Лилиан следила за каждым, кто приближался к ней. Или, точнее, за одним человеком.
Обычно она следила за графом. Розалиндра знала. Видела. Считала эти взгляды - украдкой, боязливо, но всегда. Лилиан смотрела на него, когда он не смотрел на неё. С надеждой? С тоской? С любовью? Розалиндра не знала. И не хотела знать. Ей было всё равно, что чувствует серая мышь. Пока это не касалось её.
Но сегодня - нет.
Лилиан не смотрела на графа. Совсем. Ни разу. Розалиндра специально считала. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Глаза Лилиан были пустыми, неподвижными, устремлёнными в одну точку - куда-то в стену, в окно, в никуда. Она жевала механически - медленно, безвкусно, как будто не чувствовала ни мяса, ни соуса, ни горечи, которой обычно отдавала еда в этом замке.
Она не реагировала на колкости.
А колкости были. Всегда. Придворные шептались, бросали фразы, достаточно громкие, чтобы она слышала, и достаточно тихие, чтобы нельзя было придраться.
- Серая мышь сегодня не ест? Аппетит пропал?
- Может, влюбилась? Ха-ха-ха.
- В кого? В призрака? Её только призраки и замечают.
Обычно Лилиан вздрагивала. Сжимала вилку. Опускала глаза. Иногда - очень редко - сжимала кулак под скатертью, и Розалиндра видела, как белеют костяшки.
Сегодня - ничего. Ни вздрагивания. Ни сжатых кулаков. Ни опущенных глаз. Лилиан сидела как каменная статуя - красивая, бледная, мёртвая. Только руки чуть дрожали. Так чуть-чуть, что заметила бы только та, кто привыкла замечать всё.
Розалиндра наклонилась к уху шпиона, который стоял за её креслом.
Он появился утром - новый, незаметный, с лицом, которое не запоминалось. Таких Розалиндра любила больше всего. У них нет имени. Нет прошлого. Нет будущего. Только приказы. И страх.
- Что с ней? - спросила она.
Голос - тихий, спокойный, почти ласковый. Но шпион вздрогнул. Он знал: этот голос опаснее крика.
- Не знаю, ваше высочество, - прошептал он. - Но сегодня утром к ней приходил слуга графа-.
Розалиндра замерла. Рука, лежащая на столе, сжалась в кулак. Ногти - длинные, красные - впились в ладонь. Больно. Хорошо.
— Тео-, — сказала она. Это был не вопрос.
— -Да, ваше высочество. Он передал записку-.
Шпион говорил тихо, почти беззвучно. Его голос тонул в шуме зала - звоне вилок, шелесте юбок, приглушённом смехе придворных. Но каждое слово врезалось в сознание Розалиндры, как раскалённое клеймо.
«Записку. От слуги графа. Лилиан. Которую никто не замечает. Которую все игнорируют. Которой даже прибор не ставят. Ей пишут записки?»
Она повернула голову. Посмотрела на Лилиан. Та всё так же сидела, уставившись в одну точку. В руке - вилка. На тарелке - мясо, которое она не ела. Рядом - пустые стулья. Как всегда.
«Что в ней? — подумала Розалиндра. — Признание? Просьба о встрече? Или…»
Она не додумала. Не хотела. Боялась, что если додумает - сорвётся. Вскочит. Перевернёт стол. Закричит: «Он мой! Он всегда был моим! Как ты смеешь!»
Она не сорвалась. Она была принцессой. Она умела держать лицо.
- Записку? — переспросила она. Голос — ровный, холодный, как лёд. — От кого?
Она знала ответ. Но хотела услышать. Чтобы боль стала острее. Чтобы злость стала горячее. Чтобы не осталось сомнений.
Шпион замялся. Сглотнул. Розалиндра видела, как дрожит его кадык.
- Предположительно, от самого графа, - сказал он.
Предположительно. Слово, которое ничего не значит. Но Розалиндра знала. Чувствовала. Тем местом, которое осталось человеческим после трёх лет власти. Тем местом, которое помнило, как билось сердце, когда она была другой. Тем местом, которое она называла душой - хотя давно уже не верила, что душа у неё есть.
«Граф. Её граф. Мой жених. Мой будущий муж. Тот, кто должен смотреть только на меня. Тот, кто должен писать записки только мне».
Она сжала вилку так, что побелели костяшки.
Металл жалобно скрипнул. Розалиндра не заметила. Всё её внимание было приковано к Лилиан - к её бледному лицу, к её пустым глазам, к её дрожащим рукам.
«Ты что-то задумала, мышь, - подумала она. - Ты, которую я могла раздавить одним пальцем. Ты, у которой нет ничего - ни рода, ни денег, ни защиты. Ты осмелилась смотреть на него. Ты осмелилась принять его записку».
Она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, липкое, почти болезненное. Не гнев - гнев бы прошёл. Ревность. Та самая, которую она запретила себе три года назад. Та, которая проснулась сегодня утром, когда шпион сказал: «Записка».
«Он мой, - повторила она про себя. - Он всегда был моим. С того самого дня, как я открыла глаза в этом теле. Я выбрала его. Я переписала ради него реальность. Я убила ради него. Я стала чудовищем ради него».
Она посмотрела на графа. Он сидел рядом - бледный, молчаливый, с пустыми глазами. Он не смотрел на Лилиан. Или делал вид, что не смотрит. Розалиндра не знала. И не хотела знать.
«Ты не смеешь, - мысленно крикнула она. - Ты не смеешь смотреть на неё. Ты не смеешь писать ей письма. Ты принадлежишь мне. Ты всегда принадлежал мне».
Граф не ответил. Не мог слышать. Но Розалиндра почувствовала удовлетворение. Небольшое. Тленное. Как глоток воды в пустыне.
- Узнай, что в ней было, - приказала она шпиону.
Голос - тихий, спокойный, почти безжизненный. Но шпион побледнел. Он знал: этот голос - самый страшный.
- И следи за ней сегодня ночью.
Розалиндра посмотрела на Лилиан. Та всё так же сидела, уставившись в одну точку. Не ела. Не пила. Не дышала, кажется.
- Если она куда-то пойдёт - доложишь мне.
Шпион кивнул. Развернулся. Исчез в тени - так быстро, так бесшумно, что Розалиндра не заметила, куда он делся. Только воздух колыхнулся за её спиной.
Она осталась одна. Среди придворных, которые смеялись, шептались, ели, пили, не зная, что происходит в голове их принцессы. Среди свечей, которые горели ровно, как будто ничего не происходило. Среди запахов - мяса, духов, пота, лжи.
Розалиндра смотрела на Лилиан.
На её безразличное лицо.
Она ждала. Надеялась увидеть страх. Или вину. Или хоть что-то, что выдало бы её.
Ничего. Лилиан сидела как каменная. Только руки чуть дрожали. Так чуть-чуть, что заметила бы только та, кто привыкла замечать всё.
«Ты что-то задумала, мышь», - подумала Розалиндра.
Мысль пришла не как догадка. Как приговор. Как то, что не требует доказательств.
«Ты что-то задумала. Ты хочешь отнять у меня то, что принадлежит мне по праву. Ты хочешь украсть его любовь. Ту, которую я не получила. Ту, ради которой я убивала».
Она сжала вилку сильнее. Металл жалобно скрипнул. Розалиндра не заметила.
«Но я не позволю».
Внутри — там, где раньше была пустота, а теперь — злость, ревность, страх — что-то щёлкнуло. Как тумблер. Как спусковой крючок.
«Я не позволю тебе. Никогда. Ты не получишь его. Даже если мне придётся…»
Она не додумала. Не хотела. Боялась, что если додумает — то сделает. Прямо сейчас. При всех. Встанет. Подойдёт. Схватит за волосы. Закричит: «Он мой!»
Она не сделала. Она была принцессой. Она умела ждать.
«Он мой, — повторила она про себя. — Он всегда был моим».
Мысль стала мантрой. Молитвой. Заклинанием. Она повторяла её снова и снова, пока внутри не утихло. Не наступила та самая пустота — холодная, тихая, спасительная.
Она улыбнулась.
Не той улыбкой, которую видели придворные - холодной, хищной, обещающей боль. Другой. Той, которую она прятала глубоко внутри, под слоями власти, страха и отчаяния.
Улыбкой надежды. Или безумия. Она уже не различала.
Придворные, увидев эту улыбку, поёжились.
Кто-то поправил воротник. Кто-то отодвинулся от соседа. Кто-то сделал вид, что не заметил. Но все - все, кто был в зале - почувствовали: что-то изменилось. Воздух стал плотнее. Свечи - темнее. Тени - длиннее.
Розалиндра улыбалась. И в её зелёных глазах - ярких, безумных, пустых - отражалось пламя свечей. Маленькие языки огня плясали в зрачках, как бесы.
«Сегодня ночью, - подумала она. - Сегодня ночью я узнаю, что ты задумала, мышь. И если ты посмеешь встать у меня на пути…»
Она не додумала. Не хотела. Боялась, что если додумает - то не сможет остановиться.
Она взяла нож. Отрезала кусок мяса. Положила в рот.
Мясо было холодным. Кровь - тёплой. Розалиндра жевала и смотрела на Лилиан.
Та не поднимала глаз. Не смотрела на графа. Не реагировала на колкости.
Только руки дрожали. Только пальцы сжимали вилку - слишком сильно, слишком нервно, слишком по-живому.
«Сегодня ночью», - повторила Розалиндра про себя.
И улыбнулась шире.
Придворные поёжились сильнее. Кто-то перекрестился под столом. Кто-то прошептал молитву.
Розалиндра не заметила. Она смотрела на Лилиан. И ждала.
Вечер тянулся бесконечно.
Со А сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела, как солнце медленно умирает за горизонтом. Оно тонуло в багровых облаках - медленно, нехотя, как человек, который не хочет уходить, но знает, что пора. Свет угасал постепенно - сначала розовый, потом фиолетовый, потом густой, тяжёлый, синий, почти чёрный. Комната наполнялась тенями. Они выползали из углов, из-под кровати, из-за шкафа, который она когда-то отодвигала, чтобы нарисовать кота. Тени были живыми - они двигались, дышали, ждали.
Со А не зажигала свечи. Она сидела в темноте и считала минуты.
Одна минута. Две. Три. Час. Два. Три.
Время текло как смола - густо, липко, невыносимо медленно. Она чувствовала каждую секунду - как она давит на виски, как сворачивается клубком в желудке, как застревает в горле, не давая дышать. Ей казалось, что стрелки часов застыли. Что время остановилось. Что этот вечер никогда не кончится.
Чтобы не сойти с ума, она пересчитала все трещины на потолке.
Их было двадцать семь. Со А знала каждую - как она появилась, как росла, как ветвилась. Самую большую - ту, что начиналась у люстры и тянулась к окну - она назвала «рекой». Она следила за ней каждый день, как за старым другом. Маленькую, похожую на паучка - «пауком». Ту, что пряталась в углу за балдахином - «секретом». Сегодня она добавила к ним двадцать восьмую. Новую. Тонкую, едва заметную, похожую на молнию.
«Интересно, что будет, когда потолок рухнет? — подумала она. — Интересно, я успею выбежать? Или меня раздавит вместе с этим проклятым замком?»
Она не знала. И не хотела знать.
Перебрала все платья в шкафу.
Не потому что хотела выбрать наряд для ночной встречи - хотя и поэтому тоже. А потому что не могла сидеть на месте. Ноги сами несли её по комнате - от окна к двери, от двери к кровати, от кровати к шкафу. Мысли путались, сердце колотилось, руки дрожали. Нужно было чем-то занять их. Чем угодно. Лишь бы не сойти с ума.
Шкаф был огромным - дубовым, резным, с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Он занимал почти всю стену. Внутри - десятки платьев. Шёлк, бархат, парча. Красные, зелёные, синие, золотые. Те, что подарила принцесса - из вежливости, или из насмешки, или чтобы показать, кто здесь хозяйка. Те, что остались от прошлой Лилиан - бледные, выцветшие, с запахом пыли и слёз. Те, что сшили служанки - наспех, кое-как, жмущие под мышками и слишком короткие в талии.
Со А перебирала их одну за другой. Ощупывала ткань - холодную, гладкую, живую. Вдыхала запахи - лаванда, воск, что-то горькое, похожее на полынь. Примеряла перед зеркалом - крутилась, вертелась, смотрела на себя со стороны.
Красное - слишком вызывающе. Она будет похожа на принцессу. Или на шлюху. Зелёное - слишком празднично. Как будто идёт на бал, а не на тайную встречу в полночь. Серое - слишком уныло.
Сольётся со стенами. Её и так никто не замечает. Зачем помогать им?
Она не знала, что надеть. Идти в ночном платье? Тонком, белом, почти прозрачном? Слишком вызывающе. Граф подумает, что она соблазняет его. Или что она сошла с ума. Или что ей всё равно. Может быть, так и было. Может быть, ей было всё равно. Но она боялась показать это.
В дневном? Слишком заметно. Тяжёлые юбки будут шуршать, выдавая каждый шаг. Корсет сдавит рёбра, не даст дышать. Она будет похожа на привидение - или на заговорщицу. И то и другое привлекало внимание. А внимание в этом замке было опаснее ножа.
В том, в котором ходят служанки? У неё не было таких. Только эти - дурацкие, неудобные, чужие. Платья, которые не принадлежали ей. Как и это тело. Как и эта жизнь. Как и этот мир.
Она остановилась на тёмно-синем - почти чёрном, незаметном в темноте.
Платье висело в самом углу шкафа, заваленное другими, забытое, как прошлое, которое не хотят вспоминать. Со А заметила его случайно - край рукава выглядывал из-под вороха шёлка и бархата. Она потянула за него - ткань поддалась, и платье упало к её ногам, как подарок судьбы.
Тёмно-синее. Почти чёрное. Без вышивки, без кружев, без камней. Простое, строгое, почти монашеское. Но красивое. Ткань переливалась в свете свечей - как ночное небо, как река в лунном свете, как глаза графа в тот день за завтраком.
Она надела его. Ткань скользнула по телу - холодная, гладкая, как вода. Корсет - туго, до хруста в рёбрах. Юбки - тяжело, до колен. Рукава - длинные, узкие, скрывающие дрожащие руки.
Со А подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. На Лилиан. На ту, кто стояла перед ней и смотрела пустыми глазами.
Платье было красивым, но жмёт под мышками, как и все её платья. Служанки постарались. Они всегда старались. Сделать ей больно. Унизить. Напомнить, кто она и кто они. Платье жмёт - значит, неудобно. Неудобно - значит, она будет вертеться, морщиться, привлекать внимание. Привлекать внимание - значит, её заметят. А заметить - значит, высмеять. Или ударить. Или просто посмотреть так, чтобы она провалилась сквозь землю.
Со А одёрнула юбки. Поправила воротник. Вдохнула. Выдохнула.
«Сегодня я не буду жертвой», - сказала она себе.
Голос в голове - твёрдый, спокойный, почти чужой. Не её. Или её. Она уже не различала.
Слова стали мантрой. Молитвой. Заклинанием. Она повторяла их снова и снова - пока не поверила. Пока страх не отступил на шаг. Пока внутри - там, где жила надежда - не загорелся маленький, дрожащий огонёк.
Когда часы пробили одиннадцать, она тихонько открыла дверь.
Бой часов разносился по замку - глухой, тяжёлый, похожий на удары сердца. Со А считала их. Один. Два. Три. Одиннадцать. Последний удар замер в воздухе, и снова наступила тишина - та самая, густая, липкая, которая душила её весь день.
Она толкнула дверь. Та поддалась без звука - петли были смазаны. Со А не знала, кто позаботился об этом. Может быть, Тео. Может быть, граф. Может быть, сама судьба, которая наконец-то решила улыбнуться ей.
Коридор был пуст.
Абсолютно. До стерильности. Свечи догорали в высоких подсвечниках - их пламя едва мерцало, отбрасывая жёлтые, мёртвые блики на каменные стены. Тени плясали - как призраки, как воспоминания, как те, кто жил в этом замке до неё. Со А слышала их дыхание - или ей казалось. Шорох юбок. Шёпот. Смех. Но это был только ветер. Или её собственный страх.
Служанки спали в своей комнате в конце крыла.
Со А знала это. Знала, что они ложатся в десять - уставшие, злые, с красными глазами и распухшими ногами. Знала, что они не просыпаются до утра - слишком тяжело работают, слишком мало едят, слишком много сплетничают. Знала, что дверь в их комнату закрыта на засов - изнутри. Им не было дела до того, куда идёт Лилиан ночью. Им вообще не было до неё дела.
Она прошла мимо их двери - осторожно, на цыпочках, затаив дыхание. Изнутри доносился храп - громкий, раскатистый, как грозовой раскат. Со А улыбнулась. Впервые за весь день.
Стража - на первом этаже.
Они стояли у главного входа - двое, в тяжёлых доспехах, с алебардами наперевес.
Они не спали - смотрели вперёд пустыми глазами, жевали хлеб с сыром, перебрасывались редкими фразами. Им было приказано охранять замок от внешних врагов. На внутренние - им было наплевать. Кому нужна Лилиан Сноу? Никто не заплатит за её безопасность. Никто не спросит, если она исчезнет. Никто не будет искать.
Со А обошла их стороной - через кухню, через чёрный ход, через кладовую, где пахло гнилой капустой и мышами. Она изучила этот путь за три недели - каждый день, каждый шаг, каждую трещину в полу. На случай, если придётся бежать. Или прятаться. Или умирать.
Сегодня она не бежала. Не пряталась. Шла навстречу.
Она выскользнула в темноту.
Дверь в западное крыло была старой, скрипучей, с проржавевшими петлями. Со А открывала её медленно - дюйм за дюймом, задерживая дыхание после каждого скрипа. Ей казалось, что звук разносится по всему замку - как крик, как сигнал тревоги, как похоронный звон.
Но никто не проснулся. Никто не вышел. Никто не спросил: «Кто здесь?»
Она шагнула внутрь. Дверь закрылась за ней - с тихим, почти ласковым стуком. Со А осталась одна. В темноте. В тишине. В коридоре, который пах сыростью, пылью и смертью.
Западное крыло было заброшенным. Здесь никто не жил. Слуги не убирали. Свечи не зажигали. Окна не мыли. Паутина свисала с потолка, как траурные ленты. Пол был скользким от плесени. Стены - мокрыми, с чёрными разводами, похожими на слёзы.
Со А шла медленно. Осторожно. Старалась не шуметь. Каждый шаг отдавался в ушах - гулко, глухо, как удар по пустому гробу.
Она считала повороты. Первый налево. Второй направо. Третий - прямо. Лестница. Два пролёта. Третий этаж.
Чайная комната.