ГЛАВА 13
«ПРОШЛОЕ»
«Четыре года назад»
«От лица Куросе»
Я… никогда не любила Мацумото.
Слишком яркая. Слишком притягательная. Слишком разговорчивая. Она могла с любым найти общий язык – с отличниками и хулиганами, с учителями и дворниками, с новичками и теми, кто учился в этой школе с первого класса. Её улыбка была как маяк – на неё шли, к ней тянулись, вокруг неё собирались люди.
Я же была полной её противоположностью. Тихая, незаметная, скучная. Та, кого не замечают, даже когда стоишь прямо перед носом. Та, чьё имя вспоминают только когда нужно сдать домашнее задание или списать контрольную.
В школе у меня не было подруг. Лишь я и куча книг. Благо в библиотеке всегда никого не было, и я могла спокойно проводить там своё время, скрываясь от шумных коридоров и чужих взглядов.
Библиотека была для меня чем-то вроде барьера от внешнего мира. Книжные стеллажи – стены, которые никто не мог преодолеть. Тишина – щит, от которого отскакивали все слова. В этом убежище я была главной героиней. Влюблялась, расставалась, обретала новых друзей и теряла старых, но только в виде написанных персонажей. Они никогда не предавали. Никогда не смеялись. Никогда не смотрели с осуждением.
И мне это нравилось. Нравилось представлять, что я хоть что-то стою в этом мире. Что хоть где-то я смогла подружиться с людьми. Узнать их истории, понять, что их тревожит, поддержать при необходимости. В моей голове я была идеальной подругой – той, которой никогда не существовало в реальности.
Однако моей сказке пришёл конец, когда появилась она.
– Куросе, что делаешь?
В библиотеку ворвалась девочка с белоснежными волосами, собранными в длинную косу. Она была запыхавшейся, щёки раскраснелись, в руках она держала стопку книг – явно взятых в кабинете литературы.
Я подняла голову от страницы, на которой застыла несколько минут назад. Моё сердце пропустило удар. Потом забилось быстрее. Не от радости – от страха.
– О, что читаешь? – она прищурилась, разглядывая обложку, и сделала шаг ко мне.
Она выбила меня из моего маленького мирка, затянув в суровую и серую реальность. Туда, где я была никем.
– Й-я… – я не смогла связать и двух слов, но она продолжала лезть ко мне, спрашивая о том и о сём, переступая личные границы, которые я так тщательно возводила.
Бесит.
После того дня…
– Привет, Куросе. Снова читаешь? На этот раз другая книга?
Она приходила каждый день. Каждый. Божий. День.
– Куросе!
Каждый день она донимала меня. Задавала вопросы, на которые я не хотела отвечать. Смотрела на меня так, будто я была интересной. Будто я имела значение.
– Куросе!
Я пыталась сдерживаться, но её упорство было гораздо сильнее моих отговорок. Я говорила, что занята. Что хочу побыть одна. Что не настроена разговаривать. Она кивала, улыбалась и приходила снова.
– Куросе! Куросе!
Раз за разом, пока моему терпению не пришёл конец.
– Куросе…
– ХВАТИТ! – выкрикнула я на всю библиотеку.
Мой голос эхом разнёсся между стеллажами, ударился о стены, замер в высоком потолке. Тишина, которая последовала за этим криком, была оглушающей. Даже пылинки, казалось, замерли в воздухе.
– Ты чего, Ку…
– ТЫ МЕНЯ УЖЕ ДОСТАЛА! ХВАТИТ МЕНЯ ДОНИМАТЬ, МАЦУМОТО! – закричала я, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. – ЧТО ТЕБЕ ОТ МЕНЯ НАДО?! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОСТАВИШЬ МЕНЯ В ПОКОЕ?!
С криками я покинула библиотеку, слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Пусть видят. Пусть все видят, какая я жалкая, слабая, ничтожная.
Я оставила озадаченную девушку одну на всю библиотеку.
.
.
.
На следующий день я решила, что не пойду в библиотеку, а вместо этого решила посидеть в классе. Все разбежались… кроме неё.
Мацумото так же сидела в классе – на своём обычном месте, у окна. Она смотрела на меня. Не сверлила взглядом, не осуждала, не злилась. Просто смотрела – спокойно, даже печально.
Вскоре она хотела подойти ко мне, но я тут же выставила руку вперёд, останавливая её.
– Не подходи, – сказала я, и мой голос звучал как пощёчина.
Она не стала упорствовать. Остановилась. Потом кивнула, положила свою сумку на парту и на время отлучилась.
В тот момент в моей голове что-то щёлкнуло.
Я огляделась. В классе никого. Только я, пустые парты, солнечные зайчики на стенах и её сумка. Обычная, тёмно-синяя, с маленькой подвеской в виде кошки.
Я подошла к её сумке и обнаружила телефон. Экран светился – она забыла его заблокировать. На дисплее высвечивалось окно с перепиской. «Наверное, подруга», – подумала я и взяла телефон в руки.
По переписке можно было понять, что они обсуждали поход в кафе после уроков. Обычные, безобидные сообщения. Смайлики. Вопросы о том, что надеть. Нормальная школьная жизнь – та, которой у меня никогда не было.
Я невольно сжала руки в кулак. Пальцы побелели. В груди разгоралось что-то горячее, липкое, невыносимое.
Зависть.
В голове снова что-то щёлкнуло, но на этот раз гораздо отчётливее. Будто спустился курок. И на сей раз я не смогла сдержаться. Мои пальцы сами начали что-то печатать. Я даже не осознавала этого. Слова вылетали на экран, как пули – злые, острые, смертельные.
«Ты думаешь, ты лучше всех?»
«Твои подруги ненавидят тебя за спиной».
«Ты никому не нужна, Мацумото».
Написав небольшой текст, я отправила его. Затем перешла в другие чаты с подругами, знакомыми, теми, кто был указан в списке контактов. Я не знала этих людей. Не знала, кто что значит для Мацумото. Но мне было всё равно.
Я хотела, чтобы она почувствовала ту же боль, что и я. Чтобы мир, который она построила вокруг себя, рухнул. Чтобы она стала такой же пустой, как я.
Это длилось недолго. Я быстро отправила сообщения каждому, кто был у неё в сохранённых контактах, после чего, как ни в чём не бывало, ушла домой.
.
.
.
После того дня я поняла, что наделала.
Внутри всё кипело. Я надеялась, что ничего не случится, что мои слова растворятся в эфире, как утренний туман. Но в глубине души – в самой тёмной, самой потаённой её части – я кричала от радости, когда узнала…
– Мацумото сегодня нет?
– Ещё бы. Ты видела, что она написала? Будь она сейчас здесь, я бы её убила.
– И не говори. Как так можно?
– Лучше, чтобы она вообще в школе не появлялась, а то ей не поздоровится.
– Это уж точно.
Учителя пытались успокоить класс, но их слова тонули в шуме. Одноклассники и одноклассницы из параллели уже успели прочитать сообщения. Уже успели разозлиться. Уже успели вынести приговор.
Я сидела за своей партой, слушала их голоса и улыбалась. Не знаю, была ли это улыбка удовлетворения или улыбка безумия. Может, и то, и другое.
Всё случилось именно так, как я хотела.
На следующий день, когда Мацумото пришла в школу, она тут же подверглась травле. Не только от одноклассников, но и от ребят из параллели. Тех, кто раньше с ней здоровался, но теперь отворачивался. Тех, кто раньше улыбался, но теперь бросал камни.
Её обзывали. Клялись отомстить и убить. Кидались мусором – скомканными бумажками, пустыми бутылками, один раз – дохлой мышью, которую кто-то принёс из дома. А в один из дней её заперли в туалете с окровавленными порезами на руках, и её пришлось срочно отправлять в больницу.
Я узнала об этом от учителей. Стояла в коридоре и слушала, как директор объясняет родителям, что «принимаются все меры». Они раскопали только то, что это сделали бывшие лучшие подруги девушки. Они подговорили других учеников. Спланировали всё заранее.
Раскопали – но не всё.
Аккаунт, с которого были отправлены сообщения, так и не нашли. Слишком много совпадений. Слишком много отговорок. В итоге всё списали на анонимный взлом.
Бывших лучших подруг Мацумото исключили. Полиция сильно оштрафовала их семьи. Перед тем как уйти с школы, девушка сказала…
– Лучше бы она сдохла в этом туалете.
После этого Мацумото ещё полгода отсутствовала на занятиях. Класс быстро забыл о ней. Нашли новую цель для травли. Новую жертву.
А я ждала.
Когда она наконец вернулась, я пришла в школу раньше обычного, чтобы увидеть её первой. Я стояла за углом и смотрела, как она входит в ворота.
И замерла.
От той энергичной и веселой Мацумото осталась лишь пустая оболочка. Безжизненное тело, которое просто повторяло привычные движения. Она шла, как автомат. Смотрела прямо перед собой, не поднимая глаз. Здоровалась, когда с ней здоровались – но в её голосе не было жизни.
Я смотрела на неё из тени и чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и липкое.
В тот момент я поняла, что натворила.
Но так и не призналась.
.
.
.
«Наше время»
Голова гудит.
Такое чувство, будто меня ударили чем-то тяжёлым по голове, а потом заставили танцевать брейк-данс на бетонном полу. Не очень приятное ощущение. Я попыталась открыть глаза, но их тут же ослепил белый свет. Прикрывая лицо рукой, я попробовала снова. Медленно, сантиметр за сантиметром, я разлепила веки.
Белый потолок. Белые лампы. Сероватые стены, которые пахнут стерильностью и почему-то яблоками. Рядом – несколько пустых больничных коек, застеленных одинаковыми одеялами.
Я в больнице?
Моргнула. Осмотрелась внимательнее. Рядом стояла капельница – прозрачная жидкость медленно падала в трубку. Слева какой-то аппарат с измерительной линией, на которой прыгала зелёная точка. Справа – прибор для искусственного дыхания, который тихо, почти незаметно, шипел в такт моим вдохам.
Я лежала на койке с кислородной маской на лице. К рукам были прикреплены разного рода приборы – датчики, зажимы, пластыри с проводами. Чувствовала я себя всё ещё неважно. В глазах плыло, тело не слушалось, а во рту было сухо, как в пустыне.
Никогда такого со мной не было.
Я… не помню, как оказалась здесь.
– Наконец-то, – прошептала я. Голос звучал чужо – хрипло и слабо, будто не мой.
Почему я в больнице?
Попытавшись встать, я кое-что почувствовала… точнее, не почувствовала. Ног. Я не чувствовала ног. Совсем. Ни покалывания, ни тепла, ни холода. Ничего. Будто их не существовало. Будто меня обрезали ниже пояса.
Руки слабо, но всё же двигались. Я с трудом поднесла их к дыхательной маске и сдвинула её в сторону.
Воздух ударил в лицо – прохладный, свежий, с той же примесью яблок.
Тело под больничной рубашкой было полностью забинтовано. Я приподняла голову насколько хватило сил – и посмотрела вниз. Всё, что находилось ниже таза, было скрыто одеялом, но я не чувствовала даже его тяжести.
Неужели…
Точно. Всё произошло тогда, после концерта Баама. Та девушка – Саори – напала на нас. Она была с ножом. И она…
– Ударила меня, – прошептала я, и память хлынула обратно, как вода сквозь прорванную плотину.
Удар. Боль. Кровь на снегу. Мито, кричащая моё имя. Аяно, говорящая кому-то по телефону. А потом – темнота.
Я потеряла сознание.
Интересно, как там Мито? Как там Аяно? Что с ними случилось после? Саори… её поймали?
– О, уже очнулась?
Внезапно я услышала знакомый голос – тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он доносился откуда-то справа, из-за шумящего аппарата.
Я повернула голову в сторону двери и увидела на пороге высокого парня. У него были светлые, почти русые волосы, собранные в низкий хвост, и внимательные карие глаза. Он был одет в нашу школьную форму – тёмно-синий пиджак, белая рубашка, аккуратный галстук. В руках он держал коричневый школьный рюкзак, из которого торчала папка с бумагами.
Парень подошёл чуть ближе, и я смогла разглядеть кое-что странное.
Его правая рука… она была механической. Серебристые сочленения, чёрные пластины, едва заметное гудение сервоприводов. Он двигал пальцами с той же лёгкостью, что и обычный человек, но я знала – это не было игрой света.
Тогда получается, сейчас передо мной стоит…
– Г-глава Кайзаки?
– Хватит уже, – он мягко улыбнулся и сел на стул рядом с койкой. – Просил же, называй меня просто Рю.
Парень положил рюкзак на пол, сложил руки на коленях и внимательно осмотрел меня. Его взгляд скользнул по лицу, задержался на маске, опустился к рукам. Лицо стало серьёзным – не суровым, но очень сосредоточенным.
– Как себя чувствуешь? – спросил он. – Мне Мацумото рассказала, что случилось. Честно говоря, я ждал, что ты очнёшься раньше.
– Н-не знаю, что и сказать, – слабым голосом выдавила я.
– Ты пришла в сознание – это уже хорошо.
– А сколько я спала?
Парень замолк. Он прикусил губу и опустил голову. Пальцы механической руки беззвучно сжались в кулак. Электрический привод почти неслышно загудел.
– Чуть больше месяца.
– Что?.. – я не поверила своим ушам.
– Тридцать четыре дня, – уточнил он. – Тебя привезли в критическом состоянии. Потеря крови была огромной, нож повредил позвоночник. Врачи говорили, что шансов почти нет.
– А что сейчас?
Рю поднял голову. В его глазах не было жалости – только правда, без прикрас.
– Сейчас ты жива. Но врачи говорят… – он помолчал. – Ниже пояса ты, скорее всего, не почувствуешь ничего. Операция прошла хорошо, но повреждения слишком серьёзные. Нервные окончания не восстановятся так быстро, даже если захотеть.
Я смотрела на него. На его спокойное лицо. На механическую руку, которая, казалось, жила своей собственной жизнью.
– Ты не боишься меня пугать такими перспективами? – спросила я, и в голосе прорезалась горечь.
– Боюсь, – ответил он. – Но врать хуже.
Где-то в коридоре послышались шаги. Быстрые, нервные, почти бегущие. Потом ещё одни – спокойные, но тоже торопливые.
Дверь распахнулась.
– Куросе!
На пороге стояла Мито. Её белые волосы растрепались, под глазами залегли тени, а щёки ввалились, будто она не ела несколько дней. Но в её глазах горел огонь – тот самый, который я когда-то погасила, но который, кажется, снова разгорался.
За её спиной стояла Аяно. Такая же уставшая, но спокойная. Она держала в руках небольшой пакет с фруктами и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать.
Мито бросилась к моей койке, упала на колени и схватила меня за руку.
– Ты жива, – прошептала она. – Ты жива, дура. Ты не представляешь, как я боялась.
– Мацумото… – я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
– Мито, – поправила она. – Просто Мито. Мы же уже говорили.
Я посмотрела на неё. На её белые волосы, на её красные глаза, на её дрожащие губы. И вдруг поняла – я скучала по ней. Все эти годы, когда я делала вид, что она не существует, я скучала.
– Прости меня, – прошептала я. – Это я всё сделала. Всё. Я…
– Знаю, – тихо сказала Мито.
Я замерла.
– Знала с самого начала, – продолжила она. – Ты всегда была такой. Неуклюжей, когда дело касалось чувств. И когда я нашла телефон, я увидела сообщения, то поняла, что это была ты. Ведь в классе не было никого нас двои. А потом, когда травля началась… я подумала: если она так поступила, значит, ей было больно. Значит, я сделала что-то не так. Думала, что я заслужила это…
– Что? – я не поняла.
– Я лезла к тебе, – Мито вытерла слёзы рукавом. – Каждый день. Каждый божий день. А ты хотела побыть одна. Ты имела на это право. Я переступила твои границы, и ты ответила. Да, неправильно. Да, жестоко. Но кто я такая, чтобы судить?
Я смотрела на неё и не верила своим ушам.
Она знала. Она всегда знала. И всё равно защищала меня. Не давала никому трогать, когда в школе начали подозревать. Прикрывала перед учителями. А потом, когда всё утихло…
– Почему ты не сказала? – спросила я.
– Потому что ты не была готова, – ответила Мито. – И я не была готова. Прошло четыре года, а мы всё ещё не можем поговорить нормально.
Она сжала мою руку.
– Но сейчас… сейчас мы поговорим. Прямо здесь. Прямо сейчас. Что бы ты ни сказала, что бы ни сделала – я прощу. Потому что мы – одного поля ягоды.
Я заплакала.
Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Всё, что копилось годами – боль, вина, злость, отчаяние – вырывалось наружу и растворялось в белых больничных простынях.
– Прости, – шептала я. – Прости меня. Я не хотела. Я просто… завидовала. Ты была такой яркой, а я… ничем.
– Ты не ничем, – сказала Мито. – Ты – Куросе. Ты – та, кто встал между мной и ножом. Ты – та, кто не побоялась. И это дорогого стоит.
Аяно подошла к койке и положила пакет с фруктами на тумбочку. Она молчала, но в её глазах я видела понимание.
– Я принесла мандарины, – сказала она. – Будешь?
Я рассмеялась сквозь слёзы.
– Буду.
.
.
.
Рю ушел, и мы остались сидели втроём в маленькой палате. Мито рассказывала, что случилось после того вечера. Как скорая увезла меня. Как она ехала в машине, держала меня за руку и молилась всем богам, каких знала. Как Аяно приехала в больницу на такси, не дожидаясь утра. Как вызвали моих родителей, которые примчались из другой префектуры.
– Саори арестовали, – сказала Мито. – Её нашли на следующий день. Она шла по улице и смеялась. Полиция сказала, что она… была не в себе. Отправили на принудительное лечение.
– Бедная, – прошептала я.
– Что? – Мито не поняла.
– Она тоже была жертвой. Просто не нашла сил справиться.
Мито посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. А потом кивнула.
– Ты изменилась, Куросе.
– Я просто устала ненавидеть.
Аяно разрезала мандарин и протянула мне дольку. Я взяла её дрожащими пальцами и отправила в рот. Сладко. Кисло.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что, – ответила Аяно. – Завтра принесу ещё.
В этот момент в палату тихо вошёл мужчина.
Высокий, в белом халате, накинутом поверх чёрной водолазки. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем положено по субординации. Узкие золотистые глаза, которые смотрели на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.
– Моя пациентка очнулась, а мне никто не сказал? – произнёс он, театрально разводя руками. – Как нехорошо.
– Доктор Шива, – Мито встала. – Вы… её лечащий врач?
– Ну а кто же ещё? – он подошёл к койке, взял мою карту, висевшую в ногах, и бегло просмотрел записи. – Сердечный ритм в норме, давление стабилизировалось. Глаза реагируют на свет. – Он посмотрел на меня поверх карты. – Как самочувствие, Куросе?
– Как будто меня переехал грузовик, – честно ответила я.
– Хорошо, значит, шок прошёл, – он улыбнулся и повесил карту обратно. – Шучу. На самом деле, я впечатлён. Чуть больше месяца в коме – и такие показатели. Вы даже не представляете, сколько раз я заходил к вам ночью и проверял пульс, думая, что всё, конец.
– И что же? – спросила я.
– А ничего. Вы упрямая. Как и все мои пациенты, – он перевёл взгляд на Мито и Аяно. – Вы, кстати, тоже мои пациенты, по косвенным признакам. Но это не важно.
Он сел на стул, который освободил Рю, и сложил руки на коленях. Потом наклонился ко мне и сказал тихо, только для меня:
– Вы знаете, что с вашими ногами, да?
– Да, – кивнула я.
– Не буду врать, восстановление маловероятно, – он говорил спокойно, без фальшивой бодрости. – Но чудеса случаются. Я видел людей, которые поднимались с колясок через год, через два, через пять. Если вы справитесь с этим, справитесь и с тем, что было в прошлом.
Я посмотрела на свои руки. На шрамы, которые на этот раз появились не от моих собственных ножниц. На капельницу, которая капала мне в вену.
– Я попробую, – сказала я.
– Вот и славно, – Шива встал, поправил воротник халата. – Через час придёт физиотерапевт. Не спорьте с ним, делайте, что говорит. И помните, – он посмотрел на Мито, потом на Аяно, потом снова на меня. – Вы не одна.
Он вышел из палаты так же тихо, как и вошёл. Только края халата мелькнули за дверью.
Мы молчали. Я смотрела в окно, где падал снег. Мито сидела рядом, держала меня за руку. Аяно разрезала ещё один мандарин.
За окном смеркалось. Наступал новый день.
– Куросе, – сказала Мито.
– Да?
– Ты ведь знаешь, что Рю пришёл к тебе не просто так? Он был здесь каждую неделю. Спрашивал о твоём состоянии. Даже цветы приносил – вон, на подоконнике завяли.
Я повернула голову и увидела букет ромашек. Засохший, но всё ещё хранящий форму.
– Зачем? – спросила я.
– Спросишь у него сама, когда выпишешься, – ответила Мито. – А пока… просто отдыхай.
Я закрыла глаза.
Перед тем, как провалиться в сон, я почувствовала, как чья-то тёплая ладонь сжала мои пальцы – нежно, почти боязливо.
– Я с тобой, – прошептала Мито.
– И я, – добавила Аяно.
– И я, – раздалось из коридора. Голос Шивы.
Я улыбнулась.
И провалилась в темноту – но теперь эта темнота не была пустой.
В ней горели маленькие огоньки.
.
.
.
«Неделю спустя»
– Куросе, ты спишь?
Мито стояла в дверях палаты с огромным пакетом мандаринов. Аяно была за её спиной – с книгой в руках и вечной своей серьёзностью на лице.
– Нет, – ответила я. – Входите.
Они зашли. Аяно села на стул, открыла книгу. Мито плюхнулась на край больничной койки, чуть не скинув капельницу.
– Аккуратнее! – воскликнула медсестра из коридора.
– Извините! – крикнула Мито и прижала палец к губам. – Тсс, – прошептала она, хотя сама же и шумела.
– Ты невыносима, – сказала я, но в голосе не было злости.
– Знаю, – улыбнулась она.
В коридоре послышались шаги. Размеренные и уверенные.
– А вот и наш ангел в белом халате, – сказала Мито.
В дверях показался Шива с планшетом в руках и с той самой загадочной улыбкой, от которой у пациентов поднималось давление.
– Куросе, у меня для вас хорошие новости, – сказал он. – Ваши анализы улучшаются. Если так пойдёт дальше, через пару недель вас переведут в обычную палату.
– А ноги? – спросила я.
– А ноги, – он помолчал, – мы будем ждать.
Я кивнула. Я научилась ждать.
Шива подошёл к койке, проверил аппараты, изменил настройки капельницы. Потом внимательно посмотрел на меня.
– Вы знаете, Куросе, – сказал он. – Я видел много пациентов. Тех, кто сдавался. Тех, кто боролся до последнего. Но в вас есть нечто особенное.
– И что же?
– Вы не просто отвечаете за свои поступки. Вы отвечаете за тех, кто рядом. Это дорогого стоит.
Он вышел.
Мито почесала затылок.
– Какой странный доктор, – сказала она. – Но, кажется, хороший.
– Лучший, – ответила Аяно, сидя у окна.
За окном падал снег.
Медленно. Бесшумно.
И в этом снеге, в этой тишине, в этом белом безмолвии я чувствовала, что жизнь продолжается. Несмотря на боль. Несмотря на прошлое. Несмотря на то, что я сделала, и на то, что сделали со мной.
Мы сидели втроём в маленькой палате. Мито щипала мандарины. Аяно читала. Я смотрела на них и улыбалась.
Впервые за долгое время – по-настоящему.
TG - @sumbrack_ranobe