ГЛАВА 17
«ИСТОРИЯ МУЗЫКАНТА»
«От лица Баама»
«Несколько лет назад»
Я стоял на крыше школы.
Внизу шумел город. Машины, люди, жизнь. А я смотрел вниз и считал этажи.
Хватит ли этого, чтобы умереть сразу? Или я просто сломаю позвоночник и буду лежать до конца своих дней, глядя в небо из больничной палаты?
Ветер трепал волосы. Я закрыл глаза.
– Если ты думаешь о прыжке, то шанс умереть сразу – около тридцати процентов, – раздался спокойный голос за спиной. – Скорее всего, останутся проблемы с позвоночником. Не смертельно, но на всю жизнь останешься инвалидом. Не очень приятная участь.
Я обернулся.
На краю крыши стоял парень с длинными светлыми волосами до плеч и золотистыми глазами. В руках у него был трубочный сок – ярко-оранжевый, почти светящийся в солнечных лучах. Он пил его медленно, задумчиво, как вино.
– Кто ты? – спросил я.
– Человек, который любит трубочный сок и не любит, когда кто-то портит вид с крыши, – он сделал глоток и подошёл ближе. Шаг. Второй. – Шива. Хитоши Шива.
– Уходи.
– Не уйду. Я был здесь за долго до тебя и наслаждался видом, но ты его портишь, стоя прямо здесь – он встал рядом со мной и тоже посмотрел вниз. – Знаешь, я смотрел статистику. Самоубийства среди подростков – одна из главных причин смертности. Но большинство попыток неудачные. Люди не умирают. Они калечатся. А потом жалеют. Скорее всего ты умрешь от полученных травм, нежели от самого падения.
– Мне всё равно, – я отвернулся.
– Врёшь, – спокойно сказал Шива. – Если бы было всё равно, ты бы уже прыгнул.
Я промолчал, сжав кулаки, пока пальцы дрожали.
– Я не буду тебя отговаривать, – сказал он. – Просто скажу: если ты умрёшь, то никто об этом не узнает. А если останешься жить – хотя бы сможешь посмотреть, что будет дальше. Если, конечно, тебе это важно.
– Что может быть дальше? – выдохнул я.
– Понятия не имею, – он допил сок и смял трубочку. – Но это интересно.
Он развернулся и пошёл к двери.
– Почему ты помог мне? – крикнул я.
Он остановился. Не обернулся. Только плечи напряглись.
– Я не помогал, – ответил он. – Я просто сказал как есть. Если ты прыгнешь, то умрёшь или нет – одно из двух. А что ты с ним сделаешь – твоё дело.
Дверь за ним закрылась.
Я остался один.
Ветер стих. Город затих. Только сердце билось – громко, отчаянно, как в клетке.
В тот момент я не смог спрыгнуть… не захотел…
.
.
.
«На следующий день»
Я снова пришёл на крышу.
Шива уже был там. Сидел на парапете, болтая ногами, и пил новый трубочный сок – уже красный.
– Опять ты, – сказал я.
– Опять я, – согласился он. – Знаешь, я подумал: если ты каждый день будешь сюда приходить, то мне придётся тоже. А я не хочу тратить время.
– Тогда не приходи.
– Не могу, – он спрыгнул с парапета. – Мне стало любопытно.
– Что именно?
– Ты.
Я опешил. Слово застряло в горле.
– Я?
– Ты, – он подошёл ближе. В золотистых глазах виднелось спокойствие, как у человека, который видел всё и ничего не боится. – Почему ты хочешь умереть? Что сделала с тобой жизнь, что ты готов всё бросить?
– Ты не поймёшь, – я отвернулся. Смотрел на горизонт, где тучи закрывали солнце.
– Попробуй.
Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.
– Музыка… – начал я и замолчал.
– Что музыка?
– Моя мать была пианисткой, – выдохнул я. – Она умерла. И теперь я слышу её везде. В каждом звуке. В каждом шорохе. Я не могу спокойно спать, потому что она мне снится. Я не могу молчать, потому что она кричит во мне. Я остался совсем один… Нет никого, кому я был бы хоть как-то дорог. Я один, во всем этом мире.
– И ты решил, что смерть – выход?
– Да.
– Глупо, – сказал Шива спокойно. – Твоя мать играла, потому что любила музыку. А ты хочешь умереть, потому что не можешь жить из-за боли. Но боль пройдёт. А жизнь продолжится.
Я обернулся.
– Почему ты… говоришь так?
– Потому что я знаю, что такое терять, – ответил он. – Я потерял родителей, когда мне было три. Их убили. А потом убийца прыгнул с крыши – прямо передо мной. Я смотрел, как он летит. Как падает. Как разбивается. – Он смотрел мне в глаза. В золотистых глазах не было боли – только пустота. Такая же, как у меня. – У меня гипертимезия. Я помню всё. Каждую секунду того дня. Как кричала мама. Как отец закрывал меня собой. Как падал тот человек. Как на асфальте растекалась кровь.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Чтобы ты понял: ты не один такой. И умирать – не выход. Даже для меня, который помнит всё.
Он развернулся и ушёл.
Я остался на крыше. Один. Снова.
Однако, на этот раз я кое-что осознал…
.
.
.
«Спустя несколько дней»
Я сидел в подвале школы, где стояло старое пианино. Пыльное, расстроенное, с жёлтыми клавишами. Но другого не было.
Я поднял крышку. Коснулся клавиш. Пальцы дрожали.
Я нажал на одну ноту – «до». Потом на другую – «ми». Потом на третью – «соль».
И полилась музыка.
Не та, что играла моя мать. Не та, что была в её записях.
Моя.
Я играл и плакал. Плакал и играл. Слёзы капали на клавиши, оставляя мокрые пятна на пыльном дереве. Я не останавливался.
В этот момент я понял, чего на самом деле хотела моя мама…
– Сато!
– А?
Этот голос…
– Ма…ма…
– Я мечтала стать знаменитым музыкантом, однако, у меня нет ни таланта, ни способностей…
– Это не так… мама…
– Поэтому… Сато…
– Мама…
– Прошу, исполни мою мечту.
Я застыл…
По щекам сползала слеза, а плечи дрожали…
– Ма…ма…
– Неплохо, – раздалось из темноты за спиной.
Я обернулся.
Шива стоял в дверях. Без трубочного сока. Без улыбки. Просто стоял, прислонившись к косяку, и смотрел.
– Ты… видел?
– От начала до конца, – он вошёл и сел на стул рядом со мной. – Где научился?
– Сам.
– Врёшь.
– Мать научила, – я опустил руки на клавиши. – Когда была жива.
Он кивнул.
– Я хочу стать пианистом, – сказал я. – Соло-пианистом. Выступать в больших залах. Играть так, чтобы люди плакали.
– Плачут уже, – он указал на моё лицо.
Я усмехнулся, вытирая слёзы рукавом.
– Шива.
– Да.
– Спасибо, – сказал я. – Что не дал прыгнуть.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой.
– Я не давал, – ответил он. – Ты сам не прыгнул. Просто нужно было, чтобы кто-то сказал: «Остановись».
– Точно, я ведь не представился. Я – Кендзи Сато, приятно познакомится, Шивамура, – я протянул руку.
– Взаимно.
Шивамура довольно сильно жал ее, но терпимо.
– Можно просто Шива.
– Как скажешь. Тогда, зови меня Сато.
– Лады, Сато.
Мы сидели в полумраке подвала – два человека, которым некуда было спешить. И я играл. Снова и снова. До боли в пальцах. До звона в ушах. До тех пор, пока не стёр подушечки в кровь.
А Шива слушал. И не говорил ни слова.
.
.
.
«От лица Шивы»
«Наше время»
– …И вот так мы познакомились, – Сато откинулся на спинку стула.
Свет в кафе стал ещё мягче – зажгли лампы на стенах. На улице окончательно стемнело, и в окнах отражались наши лица.
Изуми слушала, не проронив ни слова, затаив дыхание. Её шоколад остыл, но она не замечала. В её глазах блестели слёзы – то ли от света, то ли от эмоций.
– Поэтому, когда Шива позвонил и сказал, что Миято хочет сыграть для тебя, – Сато посмотрел на неё, – я не мог отказать. Потому что знал, что такое терять надежду.
– И обретать её снова, – тихо добавил Шива.
Сато кивнул.
– Спасибо, – прошептала Изуми. – Вам обоим.
Она встала, опираясь на стол, и поклонилась. Сато растерялся, замахал руками.
– Не надо, вставай. Мы же не в храме.
– Я серьёзно, – она выпрямилась и вытерла глаза. – Если бы не вы… я не знаю, где бы я была сейчас.
– Ты была бы там же, – сказал Шива. – Просто с чуть меньшей верой в чудеса.
За окном кафе прошла группа подростков – смеялись, толкались, кто-то играл на гитаре. Свет фонарей падал на их лица, и они казались счастливыми.
– Ладно, – Сато надел маску и очки. – Мне пора. А то мои менеджеры сойдут с ума.
– Увидимся? – спросил Шива.
– Обязательно, – он кивнул. – Ты знаешь, где меня найти. И ты Изуми.
– Я…?
– Да, вот, – Сато положил на стол бумажку с телефонным номером. – Звони в любой момент, я отвечу.
– Баам…
Изуми явно была изумлена, но взяла лист, положив его в верхних карман на груди – по ближе к сердцу наверное.
Он встал, кинул на стол несколько купюр – больше, чем нужно – и вышел. Дверь звякнула колокольчиком.
Мы остались вдвоём.
– Шива, – сказала Изуми.
– М?
– Вы хороший человек.
Я усмехнулся, надевая шляпу.
– Я просто врач.
– И ангел, – добавила она. – Даже без крыльев.
Я не ответил. Просто посмотрел в окно, где между фонарей мелькнула высокая тень с развевающимся плащом.
– Пора домой, – сказал я. – Провожу тебя. Все таки, я обещал твоему отцу присматривать за тобой.
Мы вышли на улицу.
Весенний ветер трепал волосы Изуми. Она обернулась на меня, улыбнулась.
– Спасибо за вечер.
– Не за что, – я поправил поля шляпы. – Завтра на физиотерапию не опаздывай.
– Не опоздаю.
– Тогда пошли.
Мы пошли по весенней улице – врач в шляпе и девушка с костылём. Сквозь прохладный воздух, сквозь запах первых цветов, сквозь уходящую зиму.
В конце дня, который мог бы быть началом чего-то нового.
TG - @sumbrack_ranobe