Наблюдатели

ГЛАВА 21

«НАБЛЮДАТЕЛИ»

«От лица Шото»

Ночь прошла в бессоннице.

Я лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове события вечера снова и снова, как заевшую пластинку. Её улыбка, её глаза, её голос, и ее слова: «Вы странный». В этом голосе не было осуждения – только лёгкое удивление и, может быть, теплота.

И своя дурацкая визитка, которую я протянул ей, как мальчишка на первом свидании. Я видел, как её пальцы дрожали, когда она брала её. Видел, как она смутилась, когда я сказал: «Позвони». И теперь лежал и думал: «Зачем я это сделал?»

Я перевернулся на другой бок. Подушка была слишком мягкой – я утонул в ней, как в болоте. Одеяло слишком тёплым, душным. Я скинул его, накрылся простынёй. Снова не то. Всё раздражало. Даже тиканье часов на стене, которое обычно убаюкивало, теперь казалось насмешливым: «Тик-так, тик-так, ты всё испортил».

Её лицо стояло перед глазами. Я закрывал их – оно становилось ярче. Открывал – исчезало, оставляя после себя пустоту.

Я сел на кровати, провёл рукой по лицу. Щетина уже отросла – я не брился несколько дней. В комнате было темно, только свет из окна падал на пол бледными прямоугольниками. Луна сегодня была почти полной, и её холодный свет делал всё вокруг призрачным, ненастоящим.

– Идиот, – сказал я себе в тишину. Голос прозвучал глухо. – Старый идиот.

Я встал, подошёл к окну. Ночной город спал. Редкие фары машин скользили по стенам домов, как блуждающие огоньки. Жёлтые точки фонарей горели ровным, немигающим светом, а вдалеке, где-то у горизонта, небо было светлее.

– Зачем ты это сделал? – спросил я себя снова. Ответа не было.

В три часа ночи я всё ещё не спал. Ворочался, считал овец, пил воду, смотрел в потолок. Ничего не помогало. Мысли кружились в голове, как взбесившиеся лошади, которых не мог остановить никакой кучер.

В четыре я сдался. Встал, включил свет. Зрачки обожгло, я зажмурился, потом привык. Принял душ – холодный, чтобы привести себя в чувство. Вода стекала по телу, и я стоял под струёй, глядя на кафельную плитку, где между швами давно завелась чёрная плесень. Надел костюм – серый, строгий, тот, в котором всегда хожу на важные встречи. Завязал галстук. С первого раза не получилось, пришлось перевязывать. Побрился – порезался в двух местах, приклеил клочки туалетной бумаги к щеке.

Вышел из дома в половине шестого. Город только просыпался. Где-то гремели мусоровозы. Их железные гробы перемалывали ночные отходы. Где-то лаяли собаки. Где-то первые прохожие спешили к своим делам – женщины на высоких каблуках, мужчины с портфелями, старушки с тележками для продуктов. Я купил кофе в круглосуточном автомате – горячий, горький, почти кипяток, который обжигал горло. Сделал глоток, обжёг язык и подумал: «Хорошо. Так мне и надо». Зачем я это сделал? Зачем? Вопрос сверлил мозг, не давая покоя.

Я сидел в своём кабинете на десятом этаже и смотрел на экран компьютера. Цифры плыли. Отчёты не читались. Даты не запоминались. Я перечитывал одно и то же письмо пять раз и всё равно не мог понять, о чём оно. Слова расплывались, как в тумане, и я моргал, пытаясь сфокусироваться, но ничего не помогало.

На столе стояла стопка документов, которую я должен был разобрать ещё вчера. Я взял верхний, прочитал первые две строчки, отложил. Взял следующий – то же самое. Потом ещё один. Потом просто сгрёб их в сторону и уставился в монитор.

– Хиракура-сан, вы в порядке? – спросила секретарша, заглянув в дверь. Её голос прозвучал издалека, будто сквозь вату.

– Да, – ответил я слишком быстро. – Всё хорошо.

– Вы выглядите уставшим, – она сделала шаг в комнату. На ней была бледно-голубая блузка и строгая чёрная юбка. В руках – планшет и чашка с чаем.

– Не спал, – признался я, протирая глаза.

– Может, принести вам кофе? Или чай?

– Кофе, – сказал я. – Чёрный. Без сахара.

Она кивнула и вышла, аккуратно притворив дверь за собой. Я остался один. В кабинете было тихо, только тиканье настенных часов да гул компьютера. За окном медленно проплывали облака, и солнечные лучи падали на пол, заставляя пылинки танцевать в воздухе.

Через пять минут секретарша вернулась с дымящейся чашкой. Поставила на стол, чуть отодвинув бумаги. Пахло жареными зёрнами и молоком.

– Вы вчера тоже поздно ушли? – спросила она, задержавшись у двери.

– Да, – ответил я. – Гулял прошлым вечером.

– И как? Хороший получился вечер?

Я посмотрел на неё. В её глазах было обычное женское любопытство, смешанное с заботой.

– Хороший, – сказал я. – Очень.

Она улыбнулась и вышла.

Я остался один. Взял чашку, подул на кофе. Сделал глоток. Горько. Так, как я люблю.

Но вкуса я не чувствовал.

К обеду я понял, что не могу больше сидеть в кабинете. Стены давили. Воздух был спёртым, даже кондиционер не спасал. Я вышел в коридор, спустился в столовую на третьем этаже. Там пахло подогретым рисом, кари и чем-то сладким – может быть, пирожными.

Купил сэндвич с курицей и овощами, взял бутылку воды, сел у окна. Жевал без вкуса, смотрел на людей, которые смеялись, болтали, жили своей жизнью. Они были такие живые, такие настоящие, а я чувствовал себя призраком, который наблюдает за ними со стороны.

Рядом сели двое коллег – мужчина в тёмно-синем костюме и женщина в розовой кофте. О чём-то говорили – о погоде, о начальнике, о выходных. Я не слушал. В голове крутилось одно и то же: «А если она подумала, что я приставал? А если она расскажет коллегам, и пойдут слухи? А если она решит, что я такой же, как все те, кто к ней приставал раньше?»

– Шото-сан, – позвал мужчина.

– Да? – я вздрогнул.

– У вас всё в порядке?

– Да-да, – я кивнул. – Всё хорошо. Просто задумался.

– Не выспались? – спросила женщина.

– Не выспался, – признался я. – Бессонница.

Они переглянулись, но спрашивать не стали. Только пожелали хорошего дня и ушли.

Я остался один. Доел сэндвич. Он был сухим и безвкусным. Выпил воду. Посмотрел в окно, на город, который жил своей жизнью.

«Позвонит?» – спросил я себя. – «Или нет?»

И не находил ответа.

.

.

.

Конец рабочего дня.

Я вышел из офиса в половине седьмого.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и фиолетовый цвета. Над крышами домов тянулись длинные тени, и город казался каким-то другим. Весна в этом году выдалась ранней, и воздух всё ещё пах цветами – тюльпанами, которые росли на клумбах вдоль офисного здания, и свежей травой.

Но я не замечал этой красоты. Я шёл по тротуару, опустив голову, глядя себе под ноги. Туфли блестели. Белый воротник рубашки давил на шею, и я то и дело его поправлял, хотя он не сдвигался.

Рука сама потянулась в карман пальто. Пальцы нащупали пачку сигарет – старую, помятую, с потёртыми углами, которую я носил с собой уже несколько лет, но так и не выбросил. Я достал её, открыл. Внутри лежало три сигареты – белые, тонкие, с золотой полоской у фильтра. Те самые, которые я курил, когда Миято был маленьким.

«Больше никогда», – пообещал я себе, когда жена сказал: «Дорогой, ты пахнешь как пепельница». Мне тогда стало стыдно. Я бросил в тот же день. Выбросил пачку, зажигалку. Я не курил несколько лет. Но пачку почему-то не выбросил – она лежала в кармане пальто, как напоминание.

Я достал сигарету. Зажал между губ. Поискал зажигалку. Пошарил в кармане – пусто. В втором ключи и старая квитанция. Зажигалки не было. И вдруг я понял, что даже если бы нашёл, не смог бы прикурить. Пальцы не слушались. Губы дрожали.

– Идиот, – прошептал я.

Вынул сигарету изо рта, покрутил в пальцах, положил обратно в пачку. Пачку в карман. И пошёл дальше – с незажжённой сигаретой во рту, которая давно уже была просто символом, привычкой, обломком прошлого.

Не успел я опомниться, как оказался в парке.

Ноги сами принесли меня туда, где мы вчера встретились.

Парк «Утренняя роса» жил своей жизнью. Дети бегали по дорожкам, толкая перед собой машинки на верёвочках. Старушки сидели на скамейках, обсуждая погоду. Свет фонарей уже зажёгся, разливая по аллеям тёплый оранжевый свет, и тени деревьев стали длинными.

Я медленно брёл по знакомой аллее. Смотрел по сторонам. Искал её. Глаза скользили по скамейкам, по фигурам прохожих, по кафе, где мы вчера пили кофе. Сердце билось быстрее при каждой встречной женщине в светлом пальто.

Но ее нигде не было.

– Глупо, – сказал я себе. – Она не придёт. Зачем ей это?

Прошёл мимо фонтана, который всё ещё не работал. В нём стояла мутная вода, на поверхности плавали листья. Мимо того места, где вчера двое хулиганов приставали к ней. Сейчас же там было пусто, только мусорный бак и чёрная кошка, которая сидела на крышке и умывалась.

Я остановился у скамейки под старым дубом. Сел. Дуб был огромным, с раскидистой кроной, и его корни выпирали из земли, как жилы из старческой руки. На коре кто-то вырезал сердечко с инициалами.

Сигарета всё ещё была во рту. Я вынул её, покрутил в пальцах, сунул обратно в пачку. Достал телефон – ни звонков, ни сообщений. Убрал.

Откинулся на спинку скамейки, закинул голову. Небо над головой было чистым. Звёзды только начинали загораться.

Я закрыл глаза. Перед мысленным взором снова возникло её лицо. Улыбка. Волосы, которые она поправляла. Пальцы, которые дрожали, когда она брала у меня визитку.

– Прости, – прошептал я. – За то, что был таким навязчивым.

– Можно присесть? – раздался голос.

Я открыл глаза.

Передо мной стояла она. Мина Хошино. В том самом светлом пальто, что и вчера. Волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами. В руках они держала два стаканчика кофе, которые дымились в холодном воздухе. Она улыбалась – той улыбкой, от которой у меня замирало сердце.

– М-можно, – ответил я.

Она села рядом. Расстояние между нами было ровно таким, чтобы не вторгаться в личное пространство, но достаточно маленьким, чтобы чувствовать её тепло. Мина протянула один стаканчик.

– Я подумала, что вы, наверное, будете здесь.

– Почему?

– Не знаю, – она пожала плечами. – Просто предположила.

Я взял кофе. Горячий. С молоком. Как я любил. Пар поднимался над стаканчиком, и я почувствовал запах корицы, и её духов – цветочных, чуть сладковатых.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что.

Мы сидели молча. Пили кофе. Смотрели на звёзды. Я чувствовал себя глупо – взрослый мужчина, начальник отдела, а веду себя как подросток.

– Я вчера не спала, – сказала она. Голос её был тихим, почти шёпотом.

– Я тоже.

– Думала о вас.

Я повернулся к ней. В свете фонарей её лицо казалось моложе – без морщин. Глаза блестели.

– Я тоже думал о вас, – признался я. Слова вырвались сами, прежде чем я успел их остановить.

Она улыбнулась. И я улыбнулся в ответ. Наверное, мы оба выглядели глупо. Двое взрослых людей, которые сидят на скамейке в парке и улыбаются друг другу, как влюблённые школьники.

Внезапно, Мина взяла меня за руку. Её пальцы были холодными – я накрыл их своей ладонью, стараясь согреть. Она не отодвинулась.

– Пойдёмте, – сказала она. – Прогуляемся.

Мы встали и пошли по аллее.

.

.

.

Мы гуляли по дорожкам, и я чувствовал, как напряжение уходит. С каждым шагом. С каждым словом. С каждой её улыбкой. Воздух стал чище, а дышать становилось легче.

– Я вчера думала о том, что вы сказали про сына, – начала она. – Он правда такой серьёзный?

– Правда, – кивнул я. – Иногда мне кажется, что он родился взрослым. В детстве не плакал почти. Смотрел на мир, как маленький учёный, изучая все. В четыре года разбирал телевизор. Хотел понять, как он работает.

– И что вы сделали?

– Посадил рядом и объяснил, – я улыбнулся воспоминаниям. – Он слушал, кивал, а потом спросил: «А почему картинка двигается?» Я не знал, что ответить.

– А моя Аяно – наоборот, – сказала она. – Она была очень яркой. Весёлой. Смеялась так громко, что соседи стучали по батареям. А теперь… теперь она замкнулась. После того, что случилось с её родителями.

– Как это произошло? – спросил я.

– Авария, – она покачала головой. – Обычная авария на трассе. Они возвращались с работы. Однако, у встречной машины отвалилось колесо, и она врезалась прямо в них. Всё произошло за секунды.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – она посмотрела на меня. – Но она сильная. Я горжусь ей.

– Вы похожи.

– Чем?

– Тем, что не сдаётесь.

Мы замолчали. Прошли мимо фонтана, мимо лавочки, где сидел мужчина с собакой, мимо кустов сирени, которые уже распустились и пахли сладко, почти приторно.

– Шото-сан, – сказала она.

– Шото.

– Шото… – она запнулась. – А что вы чувствовали, когда узнали о болезни сына?

Я остановился. Посмотрел на небо. Звёзды теперь горели ярко – сотни, тысячи, миллиарды маленьких огоньков, которые смотрели на нас с высоты.

– Страх, – ответил я. – Такой сильный, что я не мог дышать. Помню, сидел в коридоре больницы, сжимал стул и думал: «Только не он. Только не мой сын». Злость. На себя, на врачей, на весь мир. А потом… потом пустоту. Долгую, тяжёлую пустоту. Дом опустел. Жена умерла года три назад. Тоже попала в аварию. И я остался совсем один.

– А теперь?

– А теперь? – я повернулся к ней. – Теперь я просто стараюсь быть рядом. Не надоедать. Не жалеть. Быть опорой. Иногда мне кажется, что я терплю неудачу за неудачей.

– Вы хороший отец, – сказала она. – Я это вижу. По тому, как вы говорите о нём.

– А вы хорошая мать, – ответил я. – Даже если не родная.

Она посмотрела на меня. В её глазах блестели слёзы. Я протянул руку, вытер её щеку пальцем. Она не отстранилась.

– Спасибо, – прошептала она.

– Не за что.

В этот момент за нашими спинами послышался шорох. Что-то хрустнуло. Возможно, ветка или сухой лист.

– Что это? – она обернулся.

– Не знаю, – я тоже повернулась.

Кусты сирени шевелились. Будто кто-то только что скрылся в них, затаив дыхание.

– Пойдёмте отсюда, – тихо сказала она. – Мне не по себе.

– Пойдёмте.

Я взял её за руку. Пальцы переплелись. Она не сопротивлялась. Мы ускорили шаг и вышли на центральную аллею.

Больше шороха не было.

.

.

.

«От лица Аяно»

– Ты видел? – прошептала я, выглядывая из-за кустов сирени.

– Видел, – ответил Миято, вылезая следом.

На его пиджаке висели сухие листья, в волосах запуталась веточка, а на щеке красовалась грязная. На локте пиджака виднелось зеленоватое пятно – то ли от травы, то ли от мха.

– Твоя идея была плохой, – сказал он, отряхиваясь.

– Твоя идея была хуже, – я стряхнула с юбки прилипший лист. – «Давай проследим за ними», – передразнила я. – Кто это предложил?

– Я, – признал он. – Но ты согласилась.

– Потому что ты сказал, что это важно.

– Это важно, – он поправил галстук. – По крайней мере, для меня.

Я вздохнула, поправила воротник блузки.

Вчера вечером, когда Мия вернулась домой после свидания с таинственным незнакомцем, я сразу поняла: что-то не так. Она светилась. У неё были красные щёки и счастливые глаза – такие я не видела у неё много лет. Она напевала какую-то мелодию, когда мыла посуду. Смеялась, когда я сказала что-то не смешное. И смотрела в окно, будто представляла кого-то. И когда она назвала его «Хиракура Шото» я замерла. Хиракура. Та же фамилия, что у Миято. Сердце пропустило удар.

Я написала ему сообщение: «Твоего отца зовут Шото?»

«Да, – ответил он через минуту. – А что?»

«Моя тётя сегодня с ним ужинала».

Три точки. Долго. Я смотрела на экран, не дыша. Потом: «Шутишь?»

«Нет».

Он перезвонил через минуту. В его голосе я слышала смесь удивления и любопытства.

– Это серьёзно? – спросил он.

– Очень.

– Нужно проследить за ними.

– Зачем? – я нахмурилась.

– Чтобы узнать, что они задумали. Встречаются ли они на самом деле или это случайность.

– Они ничего не задумали. Они просто… – я запнулась, не зная, как продолжить.

– Просто что?

– Не знаю. Встретились. Понравились друг другу.

– Вот и посмотрим, что из этого выйдет.

И вот теперь мы стояли в кустах, грязные, с листьями в волосах, и чувствовали себя полными идиотами.

– Он твой отец, – сказала я, отряхивая юбку. На белой ткани остались зелёные разводы.

– Знаю.

– Ты не против?

– Чего? – он посмотрел на меня, прищурившись.

– Что он встречается с чужой женщиной. С моей тётей.

Миято помолчал. Смотрел в ту сторону, куда ушли наши родственники. Потом перевёл взгляд на небо, на звёзды.

– Он имеет на это право, – сказал он. – Мама умерла. Он долго был один. Если ему кто-то нравится… пусть.

– А ты?

– А что я?

– Ты не ревнуешь?

Он засмеялся. Коротко и хрипло, без радости.

– К твоей тёте? – он покачал головой. – Она хорошая. Добрая. Заботливая, – он помолчал. – Лучше, чем некоторые.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – он отвернулся. – Пойдём. Они ушли. Нам тоже пора.

Мы вышли на аллею. В парке было тихо. Только ветер шумел в ветвях, гоняя сухие листья по асфальту, а где-то вдалеке слышались голоса. Фонари горели ровным светом, отбрасывая длинные тени на дорожку.

– Аяно, – сказал он.

– М?

– Спасибо, что согласилась.

– Не за что, – она скрестила руки на груди. – Но кофе ты мне должен.

Он улыбнулась.

– Давай купим сейчас?

Я посмотрела на него.

– Серьёзно?

– Да. Я угощаю.

Мы нашли ближайшую кофейню – маленькую, с яркой вывеской «Вкус утра» и запахом выпечки. Стеклянная дверь со скрипом открылась, выпуская наружу облако пара и аромата. За стойкой стояла девушка в фартуке, что-то писала в блокноте, за стеклянной витриной лежали пирожные. Я заказала горячий шоколад, он – такой же.

– Сладкоежка, – подумала я, но ничего не сказала.

Девушка подала нам два высоких стаканчика со взбитыми сливками и шоколадной крошкой сверху. Пар поднимался, и запах какао заполнил маленькое пространство у прилавка.

Мы вышли на улицу, сели на скамейку у входа. Рядом с кофейней росла старая сакура. Она ещё не цвела, но почки уже набухли, готовясь лопнуть. Мы держали стаканчики в руках и смотрели на прохожих.

– Аяно, – сказал он, поворачиваясь ко мне.

– Что?

– Расскажи о себе. Настоящей.

Я замерла.

– Что значит – настоящей?

– О которой ты молчишь. Которую прячешь. Под этой маской равнодушия и холода.

Я смотрела на свой шоколад. Пар поднимался над стаканчиком, смешиваясь с холодным вечерним воздухом, и влага оседала на моих пальцах.

– Мои родители погибли, когда мне было двенадцать, – начала я. – Попали в автокатастрофу по дороге домой.

– Мне жаль.

– Не нужно, – я покачала головой. – Это было давно. Я уже… привыкла.

– Не привыкают к такому, – тихо сказал он. – Просто учатся жить дальше.

– Привыкают, – ответила я. – Приходится. Иначе сойдёшь с ума.

– И что ты делала после того дня?

– Жила у тёти. Ходила в школу. Старалась не думать, – я сделала глоток шоколада – горячо, сладко. – Не получалось.

– Ты с кем-то говорила об этом?

– Нет. А с кем? С тётей? Она сама еле держалась. С подругами? У меня их не было. С учителями? Им всё равно.

– Мне не всё равно, – сказал он.

Я посмотрела на него. В его зелёных глазах было что-то искреннее.

– Знаю, – ответила я. – Поэтому и говорю. А ты? – спросила я. – Расскажи о себе.

Он посмотрел на небо, на звёзды, которые мерцали сквозь облака.

– Я родился с больным сердцем, – сказал он. – Врачи сказали, что я не доживу до двадцати. Сначала я злился. Кричал на родителей, на врачей, на себя. А после, примерно три года назад, моя мама тоже попала в автокатастрофу, скончалась по пути в больницу. Тогда-то я и понял, что в моей жизни нет смысла, поэтому я и смирился с этим. А теперь… теперь все иначе.

– Не боишься?

– Боюсь, – признался он. – Но не смерти. Боюсь, что не успею.

– Что не успеешь?

– Всё, – он повернулся ко мне. – Пожить. Почувствовать. Полюбить. Узнать, каково это – быть нужным кому-то.

– Ты нужен, – сказала я.

– Кому?

– Мне.

Он замер. Его пальцы, державшие стаканчик, чуть дрогнули. Шоколад плеснулся, и капля упала на его брюки, но он не заметил.

– Ты не должна меня жалеть.

– Я не жалею. Я просто… говорю как есть. Что ты, что Мито, Куросе, Шизу, Рю и Изуми – все вы нужны… по крайней мере мне.

Мы замолчали. В парке зажглись новые фонари, и их свет падал на нашу скамейку жёлтыми пятнами. Где-то играла музыка – та же мелодия, что и раньше.

– Аяно.

– Да?

– Ты мне нравишься.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

– Не в романтическом смысле, – поспешно добавил он. – Хотя… не знаю. Просто с тобой легко. Ты не жалеешь. Не смотришь на меня как на больного. Ты просто… есть, и меня это успокаивает.

– Потому что ты не больной, – сказала я. – Ты – живой. Самый живой из всех, кого я знаю.

Он улыбнулся. Впервые за этот вечер. Улыбка осветила его лицо, и я заметила, какие у него красивые зелёные, глубокие глаза с золотыми искорками.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что.

.

.

.

Мы допили шоколад. Встали. Я выбросила стаканчики в урну, он поправил пиджак.

– Миято, – сказала я.

– Да?

– Я рада, что мы познакомились.

– Я тоже, – ответил он.

Мы стояли на перекрёстке. Фонари горели, машины проезжали мимо, где-то вдалеке слышалась сирена.

– Ты домой? – спросил он.

– Да. А ты?

– Возможно чуть по позже.

– Будь осторожен.

– Ты тоже.

На прощание он махнул мне рукой и скрылся за поворотом. Его фигура растворилась в темноте, и только шаги ещё несколько секунд были слышны – сначала громкие, потом всё тише, пока не стихли совсем.

Я пошла домой.

В голове крутился его рассказ. Его глаза, когда он говорил о болезни. Его голос, когда он сказал: «Боюсь, что не успею». Его улыбка, когда он признался, что я ему нравлюсь.

Я не знала, что ответить ему тогда. Не знаю и сейчас. Слова застряли в горле, не желая выходить наружу.

Но я знаю одно: я хочу быть рядом. Пока он идёт. Пока он дышит. Пока он жив.

Не как наблюдатель. Не как сочувствующая. А как тот, кто просто есть рядом.

– Спокойной ночи, Миято, – прошептала я.

Ветер унёс мои слова в темноту.

Звёзды на небе горели ярче обычного.