Система Влияния
Том 1. Глава 2. Правда, которой не ждут
Рэн проснулся раньше всех в Восточном крыле — не от страха, а по расчёту. Тот, кто хочет вести разговор, должен прийти к нему отдохнувшим, а противник — невыспавшимся.
Он лежал на рассохшихся половицах, смотрел в потемневший от копоти потолок и собирал утро по косточкам, как собирал когда-то день выборов. «Через несколько часов — разговор с Тео. Он велел удивить его правдой. Значит, лесть мертва, заготовки мертвы. Остаётся то, чего при дворе не дарят даром: правда, которая стоит дорого. У меня такая есть. Одна. И если я её скажу не вовремя — её цена обнулится, а с ней и я».
Правда была проста: за принцем следит человек второго принца, Касиуса. Рэн узнал это вчера, выследив соглядатая до западной стены. Но знание — товар скоропортящийся. Скажешь рано — Тео решит, что ты хвастаешь. Скажешь поздно — кто-нибудь донесёт раньше, и ты опоздал.
«Что ж, — подумал он, невольно усмехнувшись. — В той жизни я выбирал, когда слить нужный слух на площадь. В этой — то же самое, только площадь одна и зовут её принц».
* * *
В общей зале уже сидели заложники. Утренняя каша — жидкая, на воде, с одинокими крупинками жира, что плавали, как обломки кораблекрушения. Конрад, холёный сын какого-то восточного дома, занял своё место во главе стола и говорил громко, чтобы слышали все:
— …а я ему: милорд, у нас в роду три Золотых Ядра за два века. А он, представляете, всего лишь Серебро. — Он обвёл залу взглядом, ища одобрения. — Порода, господа. Всё решает порода.
Несколько мальчишек подобострастно засмеялись. Рэн сел с краю, взял миску и принялся за кашу, не поднимая глаз. Невидимость — лучший доспех пустого.
— А, нищета проснулась. — Конрад не мог пройти мимо живой мишени. — Эй, безъядерный. Скажи, каково это — быть нулём? Тебя вообще на свет зачем выпустили?
Зала притихла, предвкушая забаву. Рэн медленно прожевал, проглотил и поднял глаза.
— *Чтение*, — шепнул он одними губами.
Ледяная игла кольнула висок — лёгкое, бережное прикосновение, он давно научился цедить навык по капле. Над Конрадом развернулась строка:
*«Конрад из дома Вельмонт. Желает: чтобы отец наконец похвалил его хоть раз. Боится: что его, среднего сына, дома уже забыли. Должен: первому принцу Альберту — место заложника выкуплено его людьми, и долг этот — поводок».*
Игла отпустила. Рэн спрятал знание и улыбнулся — не задиристо, а почти тепло, чем сбил Конрада с толку.
— Каково быть нулём? — переспросил он. — Спокойно, Конрад. Меня никто не выкупал и никому я не должен. А вот ты — человек первого принца. За тебя заплатили. Знаешь, чем плохо, когда за тебя платят? — Он отхлебнул каши. — Тем, что однажды попросят сдачу.
Конрад побледнел. Он не понял, откуда нищий знает про выкуп, — и это незнание ударило сильнее любой дерзости. Несколько секунд он открывал и закрывал рот, потом выдавил:
— Бредишь, оборвыш, — и уткнулся в миску.
Залa молчала уже иначе. Рэн вернулся к каше. Урок был не Конраду — залу: пустой кусается, и кусается точно. Теперь его станут обходить. Невидимость он только что обменял на безопасность — невыгодно, но вынужденно.
Напротив тихо ела Кира. Не поднимая головы, она шепнула:
— Зря. Конрад глуп, но злопамятен. А за глупыми злопамятными часто стоят неглупые сильные. — Она пододвинула ему свою лепёшку, как вчера. — Ешь. Сегодня тебе понадобятся силы, Рэн.
Он замер на миг. Он не называл ей вчера, что у него сегодня. Поднял глаза — а Кира уже смотрела в свою миску, прямая, серьёзная, закрытая.
«Откуда она знает, что у меня сегодня день? — отметил он холодно. — Либо догадалась по тому, как я собран. Либо… за мной тоже смотрят. И не только люди Касиуса». Он спрятал и эту мысль. В этом мире, кажется, читать людей умел не он один.
* * *
Сад дворца к полудню заливало белым осенним светом. Тео сидел на том же камне у пруда, с той же книгой — но Рэн уже знал, что книга здесь декорация, как у него самого — миска каши. Двое слуг скучали поодаль. Один из них — тот самый, с быстрым взглядом, что вчера ушёл к западной стене.
Рэн перешагнул низкую ограду и подошёл — на этот раз без единого слова в голове. Он решил вчера: никаких заготовок. Только то, что родится здесь.
— Ты пришёл, — сказал Тео, не поднимая глаз. — Я почти ставил на то, что сбежишь. Ну? Удиви меня. И помни про заготовки.
Рэн не сел. Он чуть повернулся — так, чтобы видеть обоих слуг — и сказал негромко, ровно:
— За вами следит вон тот, слева. Который держит руки у пояса и смотрит не на вас, а на дорожку за вашей спиной. Вчера на закате он отнёс донесение к задней калитке у западной стены. Принял его человек с серебряным шнуром на отвороте — знак людей второго принца, Касиуса. Ваш слуга служит не вам, ваше высочество. Он служит вашему брату.
Тишина. Где-то плеснула в пруду рыба.
Тео медленно поднял глаза от книги. И вот тут Рэн впервые увидел, как с лица принца сходит маска тихого болезного мальчика — не вспышкой, а как сходит тень, когда поворачивают фонарь.
— Интересно, — сказал Тео тихо. — Очень интересно. — Он не обернулся к слуге, не дрогнул, не повысил голос. — Скажи мне, Рэн: ты понимаешь, что только что сделал?
— Отдал вам дорогую вещь даром, — ответил Рэн. — Чтобы вы поверили, что у меня есть и другие.
— Нет. — Тео закрыл книгу совсем, и теперь между ними не было ничего. — Ты сделал кое-что глупее и смелее. Ты предположил, что я не знаю.
Холодок прошёл у Рэна между лопаток. «Вот оно. Я ошибся в исходных данных».
— Я знаю про этого слугу полгода, — сказал Тео всё так же тихо. — Я сам подвёл его к Касиусу. Я кормлю брата через него ровно тем, что хочу, чтобы брат думал. Он считает меня безвредным книжным мальчиком, потому что я каждый вечер старательно читаю у пруда и вздыхаю. — Принц чуть улыбнулся, и улыбка была холодна, как осенний пруд. — А ты пришёл и предложил вырвать мне мой собственный зуб, думая, что лечишь.
Рэн стоял очень прямо. Внутри всё похолодело и подобралось — но не от стыда. От азарта. «Он не неудачник. Он притворяется неудачником лучше, чем я притворяюсь дураком. Я недооценил его так же, как двор недооценил его. Я — как все».
И тогда он сделал единственно верное: не стал оправдываться.
— Значит, я ошибся, — сказал он спокойно. — Хорошо. Это полезно.
— Полезно? — поднял бровь Тео.
— Я узнал о вас за одну минуту больше, чем за вчерашний вечер. — Рэн чуть наклонился. — Вы не прячетесь от игры, ваше высочество. Вы в ней по локоть, просто все думают, что вы спите. Это не слабость неудачника. Это терпение хищника, который притворяется падалью, пока сильные грызутся над тушей. — Он помолчал. — Я пришёл предложить вам слугу. А оказалось — вам нужен не слуга. Вам нужен второй такой же. Тот, кто умеет притворяться нулём так же хорошо, как вы.
Глаза Тео сузились. Впервые в них мелькнуло не любопытство, а нечто опаснее — интерес равного.
— Говори дальше.
* * *
Рэн заговорил. И впервые за две жизни — без единой заготовки, потому что собеседник считывал заготовки на лету.
— Двор смотрит на цвет Ядра, — сказал он. — Альберт — Золото, за ним армия. Касиус — серебро ума, за ним казна. Леандр — огонь, за ним Башня. Сила, деньги, магия. Трое сильных в равновесии, и оттого ни один не может ступить, не обрушив остальных двух на себя. Пат. — Он перевёл дух. — А я смотрю не на цвет Ядра. Я смотрю на людей под ним. Армия Альберта — это десять тысяч человек, у каждого из которых есть долг, страх и обида. Казна Касиуса — это сотни писцов и купцов, каждый из которых кого-то ненавидит. Башня Леандра — это маги, которые завидуют друг другу сильнее, чем боятся врага. Сила держится на людях, ваше высочество. А людей я читаю лучше всех живых.
— Красивые слова, — сказал Тео. — Их говорил мне каждый проходимец, что хотел кормиться при моём столе. Чем ты лучше?
— Тем, что им нечего было показать, а мне есть. — Рэн обернулся к саду. У дальней ограды садовник, сгорбленный старик, обрезал отцветший шиповник. — Видите того садовника? Я его вижу впервые в жизни, как и вы. Дайте мне минуту.
Он сошёл с дорожки, подошёл к старику, перекинулся парой слов — о шиповнике, о ранних холодах, о больной пояснице — и вернулся.
— Его зовут Григ, — сказал Рэн вполголоса. — Тридцать лет служит в этом саду. Жалованье ему урезали этой весной — казначейство затягивает пояса перед смертью императора. У него внук, которого он хочет пристроить в дворцовую челядь, но за место просят взятку, которой у него нет. Он зол на казначейство — то есть на людей Касиуса — тихой, застарелой злостью человека, которому больше нечего терять, кроме внука. — Рэн посмотрел принцу в глаза. — Это никчёмный старик с тяпкой. Но он тридцать лет ходит по этому дворцу невидимым, как ходят слуги, и слышит всё, что говорят над его согнутой спиной господа, считающие его мебелью. Дайте его внуку место — и у вас будут уши в каждом углу сада, бесплатно, из одной благодарности. Вот чем я лучше проходимцев, ваше высочество. Они просили у вас. Я показываю, как брать.
Тео долго молчал, глядя на садовника.
— *Чтение*, — шепнул Рэн себе под нос, осторожно, и навёл навык на принца — в последний раз, чтобы убедиться.
Гвоздь боли вошёл в висок резче обычного — он давил на закрытую дверь. В глазах потемнело по краям, к горлу подкатила дурнота. И — ничего. Строка вспыхнула пустой:
*«Цель закрыта для чтения».*
Рэн перетерпел боль, не подав виду. «Так. Подтверждается. Он по-прежнему глух для меня. Я веду переговоры вслепую — впервые за две жизни. Привыкай, Рэй».
— Допустим, — сказал наконец Тео, — я возьму тебя. Не слугой — этого у меня довольно. Скажем… советником, которого нет. Тенью при тени. Что ты попросишь взамен?
— Пока ничего, — сказал Рэн. — Сильному принцу я не нужен. А вам я нужен дешёвым, иначе вы мне не поверите. Поэтому первое дело я сделаю даром. Проверьте меня. Дайте задачу, которую считаете невозможной. Решу — заплатите доверием. Не решу — вы ничего не потеряли, кроме разговора у пруда.
Что-то дрогнуло в лице принца — то самое живое, голодное, родственное, что Рэн заметил вчера.
И в этот самый миг перед глазами Рэна вспыхнула строка Системы:
**[Условие выполнено: установлен договор влияния с носителем реальной власти (принц крови).]**
**[Ранг повышен: Никто (0) → Наперсник (1).]**
**[Открыто: «Узел» — отмечай людей, чьи судьбы сплетены, чтобы видеть, как дёрнется один, когда тронешь другого.]**
**[Примечание: первый Узел доступен. Кого свяжешь?]**
Рэн не подал виду и здесь. Но внутри что-то сжалось горячо и зло — азарт игрока, которому наконец сдали карту. «Узел. Я смогу видеть, кто на кого завязан. В мире, где все всем должны, — это не навык. Это карта поля боя».
— Хорошо, — сказал Тео и впервые за весь разговор улыбнулся не холодно, а почти по-человечески — устало и остро. — Невозможная задача. Изволь. — Он поднялся с камня, и стало видно, как он худ под просторным кафтаном. — Через три дня — Малый совет. Решают, кого из принцев послать на юг, усмирять хлебный бунт в Дольнем краю. Народ там голодает, потому что зерно куда-то исчезло с рынков этой осенью, и люди жгут амбары. Дело гиблое: усмиришь жестоко — прослывёшь мясником, усмиришь мягко — провалишься и прослывёшь слабаком. Поэтому братья спихнут это поручение… — он усмехнулся, — на меня. На неудачника, которого не жаль.
— А вы хотите туда поехать, — медленно сказал Рэн.
— Я хочу туда поехать, — подтвердил Тео, и глаза его блеснули. — Но не мясником и не слабаком. Я хочу вернуться оттуда тем, о ком впервые скажут: «А четвёртый-то, оказывается, не так прост». Сделай так, чтобы я выехал на юг с тем, что нужно для победы, а не для позора. У меня нет ни денег, ни войск, ни хлеба. Три дня. — Он шагнул прочь, потом обернулся. — Да, и ещё. Зерно с рынков исчезло не само. Узнай, куда. Это и будет твоя невозможная задача, наперсник, которого нет.
Он ушёл — ровно, неспешно, бережа силы.
Рэн остался у пруда один. Осенний свет дробился на воде, и в этой ряби он впервые позволил себе то, чего не позволял при принце, — выдохнуть.
«Три дня. Найти, куда ушло зерно целого края, и дать в руки нищему принцу то, чем побеждают. Без денег, без власти, заперт в чужом дворце, как птица в клетке». Он усмехнулся. «Идеально. Лёгкие задачи я и в той жизни не любил».
Он опустил взгляд на садовника Грига — и впервые попробовал новое.
— *Узел*, — шепнул Рэн.
Боль не пришла. Вместо иглы в виске мир будто чуть наклонился, и от согбенной фигуры старика к разным концам сада протянулись тонкие, видимые ему одному нити — связи, долги, кровь. Одна нить уходила к кухонному флигелю — внук, тот, которого Григ хотел пристроить. Другая, тусклая и злая, тянулась к казначейскому крылу — туда, где урезали жалованье. А третья — Рэн вгляделся — тянулась неожиданно далеко, к складам у речных ворот, и пульсировала, будто по ней что-то двигалось прямо сейчас.
«Григ возит во дворец что-то со складов у реки, — понял Рэн. — Или возил. Садовнику-то зачем речные склады?»
Он сошёл с дорожки во второй раз за день.
— Григ, — сказал он, присаживаясь на корточки рядом со стариком, как равный, чего господа не делали никогда. — Скажи, отец, ты ведь не только за розами ходишь? Землю, навоз, солому во дворец возят через речные ворота. Ты их принимаешь?
Старик распрямил больную спину, подозрительно сощурился на оборванца — но оборванец говорил тихо и без насмешки, и Григ оттаял.
— Принимаю, мил человек. Тридцать лет принимаю. Солому для конюшен, торф для теплиц…
— А этой осенью ничего не переменилось? — мягко спросил Рэн. — На складах, у реки. Может, телег прибавилось? Или, наоборот, амбары вдруг заперли?
Григ пожевал губами.
— А переменилось, — сказал он, понизив голос, будто и сам давно хотел кому-то это выложить. — Хлебные амбары у речных ворот, что всегда стояли пустые по осени, — этой осенью полны под завязку. И стража там новая, не городская. Я сунулся было соломы взять — меня и шуганули: не твоё, дед, дело. А на возах, что туда идут по ночам, рогожа, а под рогожей — зерно. Доброе зерно, мил человек. Я нюхом чую. — Он сплюнул. — В Дольнем краю, говорят, детишки лебеду едят, а тут зерно гниёт под замком. Где справедливость?
Рэн замер. Вот она — первая нить, и попалась не за золото, не за пытку, а за то, что он присел на корточки рядом со стариком, которого все считали мебелью.
«Зерно не исчезло из края. Его свезли сюда, в столицу, и заперли. Кто-то скупил хлеб целой житницы и держит его взаперти, пока народ бунтует. Зачем? Не ради денег — деньги были бы, продай он зерно голодающим втридорога. Он держит. Значит, ему нужен не барыш. Ему нужен сам голод».
— Спасибо, отец, — сказал Рэн и, поднимаясь, добавил то, чем платят таким, как Григ — не монетой, а будущим: — Твоего внука как звать?
— Так… Мик. Мики, — растерялся старик.
— Запомню. Придёт день — Мик будет ходить по этому дворцу не с тяпкой, а в ливрее. Если ты, Григ, на пару дней станешь моими глазами у речных ворот. Просто смотри, кто возит и под чьей печатью. Больше ничего.
Старик посмотрел на него долго — так смотрят на того, кто впервые за тридцать лет назвал по имени твоего внука. И медленно кивнул.
Над головой Рэна вспыхнула строка:
**[Узел закреплён: Григ → речные склады → казначейство.]**
**[Влияние +1. К сети привязан «незаметный» — ценнее иного вельможи.]**
* * *
Вечером Восточное крыло жило своей сырой, придушенной жизнью. Кто-то играл в кости на щелчки, кто-то писал домой письмо, которое всё равно прочтут чужие глаза. Конрад в углу важно рассказывал свите о столичных лавках, в которых никогда не был.
Рэн сел поодаль, у пятна-«собаки» на полу, и стал слушать. В клетке заложников, собранных со всех окраин, текли все сплетни империи — надо было только не мешать им течь.
— …а у нас на юге совсем худо, — говорил тихий мальчишка с обветренным лицом, заложник из Дольнего края, того самого, где бунт. — Батя писал: хлеба нет, а который есть — по три цены. Купцы говорят, неурожай. А какой неурожай, если лето было доброе? Я сам в поле рос, я знаю.
— Дурак твой батя, — лениво бросил Конрад. — Раз цена втрое, значит, кто-то умный скупил всё по дешёвке весной и теперь держит. Так делают все, у кого есть голова и казна. У нас управляющий так на соли нажился.
Рэн чуть прикрыл глаза. «Устами глупца. Конрад прав, сам того не поняв: кто-то скупил весной и держит. И у этого кого-то есть казна. Большая казна».
— *Узел*, — шепнул он, глядя на южного мальчишку.
Лёгкая тяжесть качнула мир. От обветренного лица протянулась нить — домой, на юг, к отцу, к сожжённым амбарам. И эта нить, к удивлению Рэна, пересеклась с другой, тянувшейся от… Киры. Две нити, южная и северная, сходились в одной точке где-то за пределами залы — там, куда Рэн пока не мог дотянуться взглядом.
Он медленно повернул голову. Кира сидела у стены, обхватив колени, и — он мог поклясться — только что отвела от него глаза.
«Опять. Она снова смотрела. И её нить зачем-то завязана с югом, хотя она с северной границы».
Он подсел к ней — не резко, как садятся к добыче, а устало, как садятся к своим.
— Спасибо за лепёшку утром, — сказал он тихо. — Ты была права. Конрад глуп и злопамятен.
— Я часто права, — ответила Кира, не глядя. — Это меня и погубит однажды.
— Ты сказала утром, что сегодня мне понадобятся силы. Откуда ты знала, что у меня сегодня день?
Кира помолчала. Потом повернула к нему серьёзное недетское лицо.
— А ты, Рэн, всё подмечаешь, да? — сказала она ровно. — Как ты вчера на закате не пошёл спать, а крался за слугой принца к западной стене. Как ты сегодня за завтраком одним словом сломал Конрада, хотя про выкуп его не знает никто. — Она чуть склонила голову. — Я не знала, что у тебя сегодня день. Я просто смотрю на тебя третий день и вижу человека, который что-то затеял. А люди, которые что-то затевают в этой клетке, Рэн, долго не живут. Я тебя предупредила. Дальше — твоё дело.
И отвернулась, обхватив колени.
Рэн сидел рядом и не торопился отвечать. «Она читает меня. Не Системой, как я её, — глазами, наблюдением, умом. Второй человек за два дня, кто видит сквозь мою маску. Сначала Тео, теперь она. Либо мне страшно не везёт на проницательных. Либо двор так устроен, что выживают здесь только те, кто видит насквозь, — а я приехал и решил, что я тут самый зрячий».
Он не стал её вербовать. Слишком рано, слишком умна — такую не возьмёшь долгом или страхом, такую можно взять только правдой, а правды он ей пока дать не мог. Он лишь сказал, поднимаясь:
— Я запомню, что ты меня предупредила, Кира. Это дороже лепёшки.
* * *
Стычка случилась за вечерней кашей — там, где случается всё важное в клетке, где людям нечем заняться, кроме как мерить друг друга.
Рэн потянулся за своей миской, и Конрад, скучавший весь вечер, нашёл наконец забаву.
— Эй, серость, — лениво протянул он, придвигая ногой к себе обе оставшиеся лепёшки. — Безъядерным во дворце хлеба не положено. Ядра нет — и брюха быть не должно. Логично же?
Свита подобострастно хохотнула. Южный мальчишка опустил глаза в стол. Кира застыла, и Рэн заметил, как побелели её пальцы на краю миски: она ждала, что он сорвётся, выдаст ум, попадёт под удар — и подтвердит её ночное пророчество.
Прежний Рэн — Сома Рэй, стратег, тридцати четырёх лет — знал золотое правило: с задирой не спорят на его поле. Задире дают то, чего он не ждёт.
— Ты прав, Конрад, — спокойно сказал Рэн и сам пододвинул свою миску к нему. — Бери и кашу. Безъядерному и впрямь много не надо.
В зале повисла тишина. Свита растерянно переглянулась: травля без сопротивления — не травля, а Конрад, отнявший еду у того, кто сам её отдал, вдруг оказался не победителем, а тем, кто отбирает хлеб у голодного оборвыша. Кто-то из младших отвёл глаза. Лицо Конрада пошло пятнами.
— Не строй из себя святошу, — рявкнул он, и Рэн с холодным удовлетворением услышал в его голосе трещину. — Думаешь, ты тут самый умный?
— Что ты, — мягко сказал Рэн. — Самый умный тут, конечно, ты. Ты ведь сын… — он сделал крохотную паузу, и в этой паузе быстро, без боли, скользнул лёгким *Узлом* по холёному лицу, выхватив одну-единственную нить, — …дома Вельмонт, чьё место заложника выкупили люди первого принца Альберта. Тебя держат тут не как залог верности, а как чужую вещь, за которую заплачено. Я верно понял? Я-то — никто, пустой, и ничей. А вот тебя, Конрад, купили. Как товар.
Он не повышал голоса. Он не угрожал. Он просто положил на стол одну правду — ту, которую Конрад прятал ото всех, — и положил так буднично, что свите стало ясно: оборвыш знает про их вожака что-то стыдное и большее.
Конрад открыл рот. Закрыл. Краска сошла с его лица, оставив нездоровую белизну. Он встал, оттолкнув скамью, и ушёл, не доев, — и свита, помявшись, потянулась за ним уже без прежнего обожания.
Рэн спокойно вернул себе миску. Голова чуть ныла — даже лёгкий Узел брал своё, — но дело того стоило.
— Ты же сказал, что ты никто, — тихо проговорила Кира, глядя на него во все глаза. — А только что одной фразой обрушил человека, которого тут полгода боялись.
— Я и есть никто, — ответил Рэн, принимаясь за остывшую кашу. — Просто никто, который слушает. Это, оказывается, во дворце редкость. — Он помолчал. — И, Кира… спасибо, что не вмешалась. Если бы ты за меня заступилась, он бы решил, что я прячусь за девчонку, и завтра начал бы снова. А так — он сам ушёл. Теперь не вернётся.
Кира долго смотрела на него. И впервые за три дня — едва заметно, уголком губ — улыбнулась.
— Ты страшный человек, Рэн из Сухоречья, — сказала она без страха, скорее с любопытством. — Но, кажется, не злой. Это редкое сочетание. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
* * *
Ночью, лёжа на рассохшихся половицах, Рэн складывал куски.
Зерно целого края свезено в столицу и заперто в амбарах у речных ворот под охраной негородской стражи. Скуплено весной по дешёвке, как сказал устами глупец Конрад. Держится взаперти, хотя выгоднее было бы продать. Значит, тому, кто держит, нужен голод и нужен бунт — именно сейчас, пока старый император угасает и ни один из принцев не смеет ступить первым.
«Голод родит бунт. Бунт надо усмирять. Усмирять пошлют слабейшего — Тео, чтобы он сломал шею. А когда Тео провалится или станет мясником, останутся трое сильных. И один из этих троих, — Рэн смотрел в темноту, и всё сходилось в одну точку, — заранее знает, что зерно найдётся, потому что зерно у него. Он усмирит „внезапно отыскавшимся“ хлебом тот самый бунт, который сам и устроил, и въедет в историю спасителем края. Дёшево. Чисто. Гениально».
Оставалось узнать наверняка, чья печать на запертых амбарах. Но Рэн уже знал ответ — знал с той минуты, как увидел серебряный шнур на отвороте человека у западной стены.
Казна и хлебные гильдии были в одних руках во всей империи.
Он поднялся затемно, подошёл к мутному оконцу и посмотрел через сад — туда, где за высокими окнами дальнего крыла ещё горел поздний огонь. Там не спал самый богатый человек империи, второй принц, плетущий голод целого края как тонкую шёлковую удавку.
«Здравствуй, старший брат, — подумал безъядерный мальчишка без гроша за душой, глядя на далёкий огонь. — Ты прибрал к рукам хлеб целого края и сплёл из него петлю на шею моему принцу. А я за два дня в твоём городе получил Узел, садовника у твоих складов и три дня сроку. Посмотрим, чья петля окажется крепче».
Над его головой, видимая ему одному, мягко горела строка:
**[Новый Узел доступен. Цель наблюдения: второй принц Касиус.]**
— Святые угодники, — тихо сказал Рэн спящей клетке. — А ведь я только приехал.
*Конец главы 2.*