Лето приходит стремительно. Днём уже бывало жарко, но по утрам температура всё ещё опускалась ниже десяти, и я вроде бы думал, что без лёгкой куртки пока рано выходить. А потом, только покинув школу, вдруг заметил: сегодня я ушёл из дома в одной школьной форме.
— Солнце-то какое сильное…
Я вышел из школьного автобуса, поднял голову к синему небу, где самолёт, взлетевший из аэропорта, прочертил короткий белый след, и пробормотал это себе под нос. День явно собирался быть жарким. Стоило мне тронуться с места, как спина тут же начала понемногу теплеть. Совсем скоро в Асахикаву придёт знойное лето.
Я зашагал быстрее по знакомой улице, стараясь держаться в тени деревьев, разом раскинувших зелёные ветви. За дрожащим над дорогой маревом показался белый особняк. Из-за яркого солнца тени казались гуще обычного, и дом стоял с каким-то странным ощущением чужеродности, будто слегка отделённый от всего вокруг.
Впрочем, стоило переступить порог, и там меня ждала ещё более странная вселенная.
— Ах, молодой господин, сегодня вы рано. А как же школа?
Когда я позвонил, меня встретила няня, на ходу поправляя подол рабочего фартука.
— Сейчас контрольная неделя, так что занятия только до обеда.
— Вот как, вот как.
Сказав «извините за вторжение», я разулся в прихожей и направился в гостиную. Я даже не спросил, можно ли войти, но и няня не стала спрашивать, собираюсь ли я подниматься в дом: для неё это уже почти само собой разумелось. При таком раскладе, кажется, скажи я «я дома», она бы без всякой неловкости ответила: «С возвращением».
— Думаю, барышня скоро вернётся.
Сама написала мне, чтобы я заглянул после школы, а её самой дома нет. В этом вся Сакурако, как обычно.
— Ничего страшного, подожду и пока позанимаюсь.
— Тогда, может, сперва пообедаете?
— С радостью. Я ужасно голодный. Думал сегодня сразу домой уйти, как только закончу дело, поэтому ещё не ел. Завтра контрольная по математике, а с ней у меня беда.
Нельзя сказать, что по остальным предметам я особенно блистал, но математика у меня с давних пор как-то совсем не шла. Если не заниматься как следует, неуд был практически неизбежен. Поэтому сегодня я твёрдо решил: не задерживаться! Но, в общем, ничего. Заниматься можно где угодно, а здесь к учёбе прилагались вкусный обед и чай от няни.
— Ну что вы, мальчику в вашем возрасте нельзя ходить голодным. Сейчас быстренько всё приготовлю.
С этими словами няня встрепенулась, проворно развернулась и скрылась на кухне. А я, доставая из сумки пенал и учебник, без особой цели оглядел гостиную. Как всегда, пространство было странное до невозможности.
Может, дело в том, что дом построили в старые времена, но, по словам Сакурако, потолки в особняке низкие и слегка давят, а единственная комната, где чувствуется простор, — это гостиная, выдающаяся в сторону сада. Правда, когда по всей комнате, на стенах и полках, выставлены кости самых разных животных, то в стеклянных витринах, то открыто, поневоле ощущаешь уже не только давление низкого потолка, а что-то вроде отдельной тесноты и неуютности.
Но ко всему привыкаешь. Поначалу мне здесь было жутковато до невозможности, а теперь эта комната стала для меня совершенно знакомой. Даже странно, что я начал чувствовать к ней что-то похожее на привязанность.
Открывая пенал, я рассеянно перевёл взгляд по сторонам. И тут заметил на каминной полке над давно не используемым камином нового маленького белого жильца. В последнее время, когда в этой комнате появлялся кто-то новенький, я специально не смотрел на табличку и развлекался тем, что пытался угадать: «Интересно, чьи это кости?» Вот уж правда, Сакурако окончательно меня заразила.
Я подошёл ближе. Скелетик был маленький, с острыми передними зубами и длинным тонким хвостом. Даже думать не пришлось: это явно была мышь.
Кажется, Сакурако как-то рассказывала, что у таких мелких животных очень трудно вычищать остатки плоти между косточками, да и собирать их потом невероятно сложно. Нетрудно было представить, сколько труда стоило довести этот скелет до такой белизны. Наверняка она им гордилась. Вернётся — обязательно станет объяснять… Я невольно усмехнулся. Может, ради этого меня и позвали?
На каминной полке, кроме него, стояли и прежние скелеты: хомяка и белки. Похоже, это был уголок грызунов. Единственным исключением оставалась фоторамка, перевёрнутая лицом вниз и отодвинутая в угол.
Однажды я спросил, почему она перевёрнута, и Сакурако так на меня посмотрела, что с тех пор я делал вид, будто её не замечаю. Хотя на самом деле мне ужасно интересно, какая фотография там спрятана и почему её перевернули.
— А…
Я сам не заметил, как задумался, глядя на рамку. И тут увидел, что рядом уже стоит няня с подносом, на котором был чай.
— …Это семейная фотография. Барышня не обрадуется, поэтому, пожалуйста, не трогайте её.
Наверное, она забеспокоилась, что я могу взять рамку в руки. Няня сказала это таким тоном, будто мягко меня уговаривала. Мол, я тебе кое-что рассказала, так что теперь потерпи. Но когда говорят вот так, терпеть, наоборот, становится сложнее. Я невольно сделал вид, что беру чай, и подался к няне.
— Няня, вы ведь живёте здесь с самого детства Сакурако?
— Да… Я поступила сюда в услужение, когда госпоже было десять лет.
— Госпоже? Это вы о маме Сакурако?
— Да. Поэтому барышне я служу с тех пор, как она ещё была у госпожи в животе.
Няня на миг замялась, словно решая, стоит ли отвечать на мой вопрос. Но потом пристально посмотрела мне в глаза и ответила осторожно, тщательно подбирая слова. Я впервые услышал в этом доме хоть что-то о матери Сакурако.
— …А какой была мама Сакурако?
— …
Лицо няни помрачнело. Похоже, я увлёкся и спросил лишнего. Она вдруг засуетилась, будто вспомнила о делах, пробормотала что-то вроде: «И где же это барышня опять задерживается?» — и снова исчезла на кухне.
Я не знал причины. Но для Сакурако человек по имени «мама» всегда был запретной темой. Стоило разговору коснуться её, как воздух мгновенно промерзал, и мне начинало казаться, будто меня выставили за двери этого особняка.
Впрочем, дуться было бессмысленно, так что я послушно взялся готовиться к контрольной. Если честно, так называемые естественные науки я даже любил. Читать книги мне нравилось очень, но химия и физика привлекали меня больше, чем языки. И только в математике я никак не мог понять, что вообще может быть интересного. Мама сказала бы, что учёба не обязана быть весёлой или скучной, это просто учёба. Но усердием я никогда не отличался, поэтому продолжать делать то, что не приносит никакого удовольствия, для меня было настоящей мукой.
— Вы не любите цифры?
Наверное, всё это у меня на лице и было написано. Я застрял на трудной задаче по ненавистной тригонометрии, сидел со сдвинутыми бровями и механическим карандашом в руке, только и делая что мыча от бессилия. Увидев меня таким, няня, пришедшая долить мне чаю, тихонько рассмеялась.
— Сколько ни занимаюсь, хороших оценок всё равно не получаю. Но если схвачу неуд, на летних каникулах придётся ходить на дополнительные занятия, а этого я очень хочу избежать…
Когда голоден, голова работает хуже. Сосредоточенность тоже быстро иссякла. Из глиняной кастрюли на кухне потянуло чудесным запахом начавшего вариться риса, живот жалобно заурчал, и я уткнулся лицом в тетрадь.
— Вы ведь так старательно занимаетесь. Уверена, у вас всё получится, молодой господин.
— Хорошо бы.
У меня невольно вырвался вздох. Прикладываешь вроде немало усилий, а результата почти нет. Каждый раз идёшь на контрольную с настроем: «Ну теперь-то посмотрим!» — а математика потом отвечает чем-то вроде: «И это всё?» Поэтому разочаровывала она меня часто. А уж сейчас я был особенно не уверен.
— Тогда позвольте няне научить вас одному хорошему заклинанию.
Видимо, няня не смогла спокойно смотреть на мою полную неуверенность. Она легонько, тук-тук, похлопала меня по голове, заставляя подняться, и поставила передо мной чашку чая.
— Заклинанию?
— Да. Чайному заклинанию, которое исполняет желания.
— Э-э… ясно.
Я кивнул с явным сомнением и посмотрел на няню. К приметам я вообще-то относился серьёзно, но вот такие торжественные заклинания почти никогда не пробовал. Неужели правда поможет? Я смотрел на няню, а она лукаво подняла указательный палец.
— Меня этому госпожа научила.
— Что…?
Заклинание, которому её научила мама Сакурако. В одно мгновение оно стало казаться чем-то особенным. Я поспешно сел на стул как следует и выпрямился. Няня довольно улыбнулась, словно знала, что победила, и протянула мне маленькую серебряную ложечку.
— Слушайте внимательно. Когда пьёте чай, сперва нужно взять ложку и…
Не знаю, то ли пар от горячего чая прояснил мою затуманенную голову, то ли правда сработало заклинание матери Сакурако. Но на следующий день контрольная по математике неожиданно оказалась лучше, чем я надеялся, и я благополучно отвоевал себе нормальные летние каникулы.
Глоссарий
Асахикава (旭川, Asahikawa) — город в центральной части Хоккайдо. Из-за внутриконтинентального положения климат здесь отличается довольно резкими сезонными перепадами: прохладные весенние утра могут быстро сменяться по-настоящему жаркими летними днями, как и описано в начале главы.
Особняк (お屋敷, oyashiki) — слово ясики обозначает большой частный дом или усадьбу, а вежливая форма о-ясики часто несёт оттенок богатого, старого или статусного семейного дома. В оригинале так постоянно называется дом Сакурако.
Боттян (坊ちゃん, bocchan) — традиционное обращение к мальчику или молодому сыну хозяев дома; может переводиться как «молодой господин». В речи пожилой прислуги звучит несколько старомодно и подчёркивает её манеру обращаться с рассказчиком почти как с членом хозяйской семьи.
Каппоги (割烹着, kappōgi) — японский домашний рабочий фартук-халат с рукавами, который надевают поверх одежды во время готовки и домашних дел. В переводе он назван просто «рабочим фартуком», однако оригинал подразумевает характерный для японского быта предмет одежды.
Баая (ばあや, bāya) — старомодное название пожилой няни, воспитательницы или домашней служанки, много лет состоящей при одной семье. Это не просто «няня»: слово хорошо передаёт почти дореволюционную атмосферу дома Сакурако и положение женщины, служившей семье несколько поколений.
Гэнкан (玄関, genkan) — входная зона японского дома, где снимают уличную обувь перед тем, как подняться в жилую часть помещения. Именно поэтому рассказчик, входя в особняк, сначала разувается.
«Тадаима» и «окаэринасай» (ただいま / おかえりなさい, tadaima / okaerinasai) — устойчивые японские домашние приветствия: первое произносит вернувшийся домой человек, вторым его встречают. Воображаемый обмен этими фразами подчёркивает, насколько привычным гостем рассказчик уже стал в доме Сакурако.
Одзё-сама (お嬢様, ojō-sama) — почтительное обращение к дочери хозяев дома, буквально «юная госпожа», «барышня». Именно так няня называет Сакурако, сохраняя традиционную иерархию отношений между хозяйской семьёй и прислугой.
Акатэн (赤点, akaten) — неудовлетворительный результат на школьной контрольной или экзамене, то есть балл ниже установленного проходного уровня. Дословно название связано с «красной отметкой»; получение акатэн в японской школе может повлечь дополнительные занятия или пересдачу.
Оку-сама (奥様, oku-sama) — чрезвычайно вежливое обращение к замужней женщине или хозяйке дома. Няня использует его, говоря о матери Сакурако, тогда как саму Сакурако называет одзё-сама, тем самым различая два поколения хозяек семьи.
Хоко (奉公, hōkō) — традиционное понятие службы в чужом доме или при хозяине, особенно характерное для прежнего японского уклада. Фраза няни о том, что она «поступила сюда в услужение», в оригинале использует именно это слово и подчёркивает давний, почти наследственный характер её связи с семьёй.
Рикэй (理系, rikei) — принятое в Японии обозначение естественно-научного и технического направления учёбы, противопоставляемого гуманитарному бункэй (文系). Рассказчик говорит не просто о любви к «естественным наукам», а относит себя скорее к человеку научно-технического склада, которому ближе химия и физика, чем языки.
Хосю (補習, hoshū) — дополнительные или remedial-занятия для учеников, которым нужно подтянуть предмет или восполнить пропущенный материал. В японских школах такие занятия могут проводиться во время каникул, поэтому рассказчик особенно боится испортить себе летний отдых плохой оценкой по математике.
Донабэ (土鍋, donabe) — традиционная японская толстостенная глиняная кастрюля, хорошо удерживающая тепло. В ней готовят набэ, тушёные блюда и рис; в этой сцене именно из донабэ доносится запах начинающего вариться риса.
Омадзинай (おまじない, omajinai) — небольшое магическое действие, заговор, счастливый ритуал или «заклинание», которое должно принести удачу либо помочь исполнить желание. Слово часто употребляется вполне бытово и шутливо, поэтому «чайное заклинание» няни скорее напоминает семейный талисман-ритуал, чем настоящую магию.
Дзинкус (ジンクス, jinkusu) — японское заимствование от английского jinx, значение которого заметно изменилось: по-японски так могут называть личную примету, суеверие или привычный ритуал, связанный с удачей или неудачей. Поэтому слова рассказчика о том, что он «серьёзно относится к приметам», в оригинале подразумевают именно такого рода личные суеверия.