Первая кость. Кости, спящие летом

1

Если, проснувшись, я первым делом вижу в окне синее небо, настроение у меня хорошее весь день. Летом в Асахикаве бывает жарко, даже слишком жарко, но лето я всё равно люблю. Особенно ясные дни. Облачность хороша по-своему, дождь по-своему, снег по-своему, и всё это мне тоже нравится, но если летним утром над головой раскинулось густое синее небо, я радуюсь так, что меня просто распирает, и ужасно хочется куда-нибудь выбраться. А уж если это выходной сразу после итоговых экзаменов, сидеть дома совершенно невозможно.

Можно было бы выкатить кроссбайк Bianchi — итальянский, между прочим! — на который я недавно наконец накопил карманные деньги, но одному кататься почему-то тоскливо. А поскольку мне ещё и захотелось чуть-чуть выбраться подальше, я не выдержал и позвонил Сакурако.

Сначала я немного поболтал с няней, которая, похоже, была в таком же хорошем настроении, как и я, а потом она передала трубку Сакурако. Оказалось, та как раз собиралась куда-то ехать. Вот это называется удачно.

«Я еду в Тома. Хочешь со мной?»

— Что? В Тома?

Тома — посёлок в центральной части региона Камикава на Хоккайдо, прямо по соседству с Асахикавой. Он знаменит дорогими арбузами «дэнсукэ»: с чёрной кожурой, ярко-красной, хрусткой мякотью и сладким соком, который так и течёт. А ещё Тома известен как один из лучших производителей риса на всём Хоккайдо. Думаю, среди местных мало кто ни разу не видел это название в продуктовом отделе супермаркета. Правда, сам посёлок — очень тихая деревня, где куда ни глянь, везде тянутся поля.

Так что, услышав от Сакурако про Тома, я честно подумал: «А зачем туда?»

«Еду за розами, — сказала Сакурако. — У госпожи Сёко сезон уже прошёл. Она договорилась со знакомым производителем роз, чтобы тот отдал мне хорошие цветы».

— В Тома ещё и розы выращивают?

«Глупости не говори. Неужели ты не знаешь, что летние розы из Тома называют лучшими в Японии?»

Откуда мне знать? Я же не настолько разбираюсь в цветах.

— Но всё-таки Тома…

За розами съездить, конечно, можно, только дорога до Тома довольно скучная. Если ничего интересного там больше нет, может, всё-таки прокатиться одному на велосипеде… Я уже почти так и решил, но тут вспомнил: кроме арбузов и риса, в Тома есть ещё кое-что, от чего у меня загораются глаза.

— Тогда заедем в пещеру со сталактитами?

«В пещеру?»

— Да. Там большая известняковая пещера, про которую есть легенда, будто в ней живёт пара драконов. Я был там только в детстве.

Кажется, она признана природным памятником Хоккайдо, и там можно увидеть редкие сталактитовые трубочки, растущие прямо от основания до кончика. Их вроде бы называют макаронными сталактитами. Когда я был там раньше, я был ещё слишком маленький и ничего толком не понял, так что, если появится возможность, давно хотел рассмотреть всё как следует.

«…Ну, туда можно. Хорошо. Заодно я тоже заеду в одно место».

Сакурако на мгновение умолкла, будто задумалась, а потом сказала бодрым, чётким голосом:

«Тогда заберу тебя через пятнадцать минут».

И бросила трубку.

— Что? Эй…

Я даже ничего не успел сказать.

— Пятнадцать минут?!

С утра я успел вспотеть так, что в таком виде ехать куда-то было нельзя. Всё внезапно стало страшно суетным: я пулей принял душ, переоделся и каким-то чудом ровно за пятнадцать минут добрался до нашего обычного места встречи — фастфуда неподалёку от моста Твин-Харп. Но Сакурако не слишком дружит со временем. В итоге она появилась больше чем через двадцать минут после назначенного срока, а мои не до конца высушенные волосы успели промёрзнуть под кондиционером так, что я чуть не простудился.

2

Привычка — страшная вещь: хэви-метал с пугающими текстами, который сначала резал уши, в какой-то момент превращается в мотивчик, который ты сам себе напеваешь. После того как мы, как и планировали, забрали розы для визита в больницу, я почти неосознанно мурлыкал какую-то антиобщественную песню и ехал в машине Сакурако к пещере.

За окном слева и справа тянулось море молодой зелени. Под ветром рис на полях качался рябью, словно можно было увидеть саму форму воздуха, проходящего сквозь него. Лето в этом году стояло солнечное, так что, говорят, урожай должен быть хорошим. Обычно я ем рис не задумываясь, но где-то слышал, что одна чашка готового риса — это примерно один рисовый куст. Когда я смотрел на поля уже с этой мыслью, на душе почему-то становилось даже немного торжественно. И тут, словно издеваясь надо мной, в салоне со всей возможной силой раздался бешеный хохот владыки Диабеля. Настроение у меня тут же стало ужасно тоскливым. Нет, всё-таки хэви-метал я ненавижу.

Пещера появилась среди этих полей неожиданно. Точнее, неожиданно появился указатель на неё. Я почему-то представлял, что она будет где-то глубоко в горах, поэтому слегка удивился, увидев посреди дороги между рисовыми полями объёмную вывеску: голубые металлические столбы, а вокруг них извивается дракон с золотым шаром. Правда, до самой пещеры, судя по всему, ещё нужно было проехать. Renault Kangoo Сакурако свернул по указателю и стал подниматься по пологому склону, окружённому деревьями. Вскоре мы упёрлись в большую парковку. Похоже, это и было место назначения.

На парковке других машин не было. Когда я вышел из машины, меня встретили стрёкот насекомых и птичьи голоса. Перед парковкой на площадке величественно восседали три довольно реалистично сделанных динозавра. Наверное, так пытались показать, что пещера родилась в юрском периоде сто пятьдесят миллионов лет назад. Дети, видимо, пытались их трогать или залезать сверху, потому что рядом висела табличка: «Динозавров не трогать. Не злите их». Я невольно усмехнулся.

Мы миновали площадку с динозаврами и сувенирной лавкой, поднялись по лестнице, и за переходом оказалась касса. Льготных билетов для школьников, похоже, не было: со старшей школы уже взрослый тариф. Мысленно цокнув языком, я заплатил довольно неприветливой тётеньке по пятьсот иен за человека, и мы направились ко входу. Я ожидал чего-то прямо-таки «вот она, пещера!», но там были выложены каменные ступени, а вход оказался добротно оборудован, почти как тоннель. Немного жаль, конечно, но всё равно внутри у меня всё подпрыгивало от предвкушения, будто я собирался отправиться в настоящее приключение.

В средней школе я ездил в известняковую пещеру в Накатомбэцу, чуть южнее Вакканая, но там почти ничего нельзя было посмотреть внутри, так что от поездки у меня осталось только впечатление от цветущих шиловидных флоксов, которые тогда как раз были невероятно красивы. А пещера Тома, насколько я понял, должна была быть довольно просторной. Сверившись с картой, мы вошли внутрь. Там было сыро, пахло влажным камнем и ощутимо холодило. Я думал, будет темнее и идти придётся с трудом, но пещера оказалась хорошо освещена, с удобными настилами, и исследовать её было совсем не сложно.

Пещеру явно полностью приспособили для туристов: в ключевых местах яркая подсветка, тут и там таблички. Я-то рассчитывал на ощущение естественной «пещерной экспедиции», так что совсем немного разочаровался. Но правда совсем немного. Сталактиты покрывали камень так гладко и глянцево, будто он был живым. С первого взгляда это напоминало внутренности и выглядело гротескно, но одновременно в этом было что-то удивительно таинственное. Неудивительно, что люди в старину считали это место жилищем драконов.

Сакурако не предавалась размышлениям и не выглядела тронутой. Скорее наоборот: она шла за мной с видом явной скуки и недовольно косилась на потолок, который местами становился довольно низким.

— Ой.

В следующее мгновение она поскользнулась.

— Прости.

Я поспешно протянул руку и подхватил её, чтобы она не упала, а Сакурако подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Тут узко под ногами.

Сказав это, я ещё немного прошёл, не выпуская её руки. Рука у Сакурако была тихо-холодной. Если подумать, сегодня на ней была аккуратная рубашка без рукавов и чёрные джинсы, так что в пещере ей, наверное, было зябко. Было бы хорошо, если бы я мог накинуть ей что-нибудь на плечи, но, к сожалению, я тоже оставил худи в машине и был только в футболке-реглане с коротким рукавом. Делать было нечего, поэтому я взял её за руку и быстрым шагом вывел из пещеры, хотя самому ещё очень хотелось задержаться.

Снаружи солнце ударило в глаза. Жаркий воздух обнял остывшую кожу, и по ней побежало щекотное покалывание. Я почувствовал себя ожившим, обернулся к Сакурако, и она снова улыбнулась.

— Холодновато было, да?

— Верно. Напрасно я оставила верхнюю одежду в машине.

С этими словами она под солнцем сладко потянулась всем телом. Наверное, ей и правда было тесно и скучно.

— И всё-таки, Сакурако… вас совсем не трогают такие вещи? Ну, природные чудеса и всё такое?

— В каком смысле?

— Просто вы, как обычно, почти никак не реагировали…

Услышав мой вопрос, Сакурако моргнула, а потом легко пожала плечами.

— Я не понимаю, к чему ты спрашиваешь, но если вопрос в том, испытала ли я восторг, то ответ — нет. Это всего лишь скопление карбоната кальция.

Всего лишь кальций. Но кальций, которому сто пятьдесят миллионов лет!

— Это понятно… А, но если это кальций, значит, по составу он близок к костям?

Раз уж она так обожает кости, могла бы привязаться и к этой пещере. Почему-то я сам начал упрямиться и сказал это с нажимом. Но она только легко рассмеялась надо мной.

— Если ты беспозвоночное, тогда да. Но я позвоночное, поэтому основная составляющая костей у меня не карбонат кальция, а гидроксиапатит, разновидность фосфата кальция.

— У беспозвоночных нет костей, разве нет?

— Есть.

Беспозвоночные, то есть всякие мягкие существа без позвоночника. У медуз, по крайней мере, костей точно нет. Но Сакурако тут же опровергла мои слова с тонкой насмешливой улыбкой.

— Невооружённым глазом их не увидеть. Нужен микроскоп. Но даже у таких организмов, как губки, если посмотреть в микроскоп, костные иглы есть вполне отчётливо. Они не соединены между собой, как у позвоночных, но всё же. Их основа — силикат кальция или карбонат кальция. То же самое, что у этих сталактитов.

— Значит, можно сказать, мы только что прошли между костями огромного беспозвоночного?

Я обернулся к пещере, и Сакурако снова моргнула. А потом улыбнулась. На этот раз не язвительно, а мягко.

— Формулировка крайне радикальная… но пусть. Мне не противно.

— Тогда можно я схожу ещё на один круг? Я так и не нашёл эти макаронные сталактиты.

Я поднял указательный палец и попросил её об этом. Полный круг, наверное, занял бы меньше десяти минут.

— Ты, как всегда, любитель странного.

— Ну, раз уж я способен находиться рядом с вами.

— Что? Что ты имеешь в виду?

Она подозрительно нахмурилась, но теперь была моя очередь смеяться над ней. Я помахал недовольной Сакурако рукой и снова вернулся в драконье логово, разинувшее чёрную пасть. Я рассматривал один холодный сталактит за другим и на этот раз как следует нашёл те самые редкие макаронные. Остался совершенно доволен.

Я думал, что меня не будет и десяти минут, но на деле, похоже, провёл в пещере больше времени. Спохватившись, что заставил её ждать, я поспешно спустился по лестнице. Сакурако бродила по нижней сувенирной лавке. Когда я извинился, она лишь коротко кивнула, будто не понимала, за что я извиняюсь, и вообще обо мне не думала. Возможно, она успела обо мне забыть.

Так или иначе, мы вернулись в машину и выехали с парковки. Но почти сразу снова остановились. Оказалось, совсем рядом есть ещё одна парковка. Я решил, что это что-то вроде второй стоянки, но там стояла всего одна малолитражка. Зачем было парковаться отдельно? Мой вопрос тут же решила Сакурако. Точнее, вывеска прямо перед нами, на которую она указала.

— Немного пройдёмся.

— Что?

— Прогуляемся. Это здесь рядом.

— Зелёный парк при пещере Тома… Хм.

Я прочитал надпись и понял. Похоже, кроме пещеры, здесь есть ещё небольшие прогулочные маршруты. Немного пройтись перед обедом — почему бы и нет. На этот раз я предусмотрительно повязал худи на пояс и пошёл за Сакурако. Маршрутов было несколько, и она, кажется, выбрала мини-горный: стала подниматься по умеренно благоустроенному пологому склону.

— Эй, вы куда вообще?!

До этого момента всё было нормально, но вскоре она, как ни в чём не бывало, сошла с маршрута и полезла в заросли горца японского. Я с тоской понял, что началось.

— Да подождите же! По-моему, это уже не маршрут! Это самая настоящая звериная тропа!

Я поспешно накинул худи и бросился следом, изо всех сил пытаясь её остановить, но Сакурако, похоже, не собиралась прислушиваться ни к единому моему слову и бодро шагала дальше.

— Нельзя же! А если медведь выйдет?

— Тем лучше! Если это тропа зверей, значит, по ней можно выйти к зверю. А значит, и к его останкам!

— Я… я примерно так и думал!

Ну конечно. У неё опять началась эта дурная привычка. Правда, я был ей благодарен за то, что она без жалоб выдержала холод и пошла со мной в пещеру, так что решил: ладно, немного можно, теперь моя очередь ей уступить. Хотя я всей душой надеялся, что перед обедом она не подберёт какое-нибудь основательно разложившееся животное.

— Хорошо ещё, что я в треккинговых ботинках.

Продираясь по бездорожью и защищая кожу рукавами худи, я смотрел на спину Сакурако и пробормотал это себе под нос. Рядом с ней я всегда чуть-чуть вываливаюсь из «обычной жизни». Может, именно поэтому я уже подсознательно выбираю прочную обувь вместо кроссовок?

— Смотрите не заблудитесь.

Пока она остановилась, что-то заметив, я одним рывком сократил расстояние и сказал это Сакурако, которая уже присела и начала шарить по земле. Вместо ответа она помахала ключами от машины. Я присмотрелся и увидел, что к ним прикреплена прозрачная прямоугольная пластина.

— А, компас Silva. У меня дома тоже такой есть.

— …Кстати, ты как-то говорил, что ходишь в горы. Альпинизм — твоё хобби?

Это был шведский масляный компас на базовой пластине. Стрелка у него плавно двигается и чётко замирает, так что я тоже пользуюсь таким в походах. Ещё одно достоинство — при своих характеристиках он довольно недорогой.

— Ну, не то чтобы прямо серьёзное хобби. Просто хожу с дедушкой в простые горные маршруты для начинающих. Куродакэ, Акадакэ. В сезон красных листьев, например.

— Тогда ты не заблудишься. Всё в порядке.

— Нет, не то чтобы всё в порядке…

«Всё в порядке» — это когда при тебе нормальная карта или GPS, подумал я, но всё же огляделся: мы, наверное, ещё не успели зайти слишком глубоко. И всё-таки горы Хоккайдо опасны. Если относиться к ним легкомысленно, можно расплатиться жизнью. Даже в разгар лета, при плохом снаряжении, можно замёрзнуть насмерть. Я не хотел относиться к горам спустя рукава, поэтому идти нужно было осторожно, чтобы не потеряться.

Я поднял голову. Между деревьями проглядывало пронзительно синее, высокое небо, почти без облаков. Ветер, время от времени трогавший волосы, был мягким, а влажная земля и сладковатый запах трав и деревьев радовали меня всем телом. День был правда замечательный. Сакурако, которая смотрела вниз и искала кости или трупы животных, вообще замечала эту приятность? Нет, наверное, замечала. Просто чувствовала её не так, как я.

Эта разница между нами иногда была немного обидной, но я всё равно тихо поблагодарил Сакурако за то, что сегодня она вытащила меня сюда. Один я в этот момент точно не оказался бы в этом месте. С ней правда не соскучишься. И в хорошем смысле, и в плохом.

— Может, уже пора обратно? Уже за полдень перевалило. Вы есть не хотите?

Через какое-то время я решил, что момент подходящий, и обратился к Сакурако. Она как раз убирала трупик маленького птенца в прозрачный герметичный пакет. Наверное, он выпал из гнезда и погиб. По словам Сакурако, это, вероятно, птенец седоголовой овсянки. Что это за птица, я не знал.

Другого «улова» у неё, похоже, не было, но хотя бы маленькая птица в хорошем состоянии ей досталась, и Сакурако выглядела довольной. Мы стали спускаться обратно чуть быстрее, обсуждая, что на обед можно заехать в хороший ресторанчик с пиццей и домашней пастой возле горячих источников.

«Этот голос» мы услышали уже после того, как вернулись на нормальный горный маршрут и прошли ещё немного.

— Что это…?

Сначала я не понял, что именно слышу, но если прислушаться, звук напоминал крики мужчины и женщины. Эти непонятно откуда взявшиеся крики вместе с шумным шорохом всё приближались, и вдруг из зарослей горца, раздвигая стебли, на тропу выскочили парень и девушка лет двадцати.

— Т-т-т-труп!

Увидев нас, парень на мгновение испугался ещё сильнее, а потом выпалил это. При этом он подтягивал сползшие брюки и поспешно поправлял ремень. Я уже напрягся, решив, что там медведь, бродячие псы или ещё какое опасное животное, поэтому его слова меня поразили. Хотя одновременно я с досадой подумал: и чем это они занимались в траве?

— Кости! Там кости!

Девушка, которая выбежала следом, поправляла подол полосатой туники и сообщила нам это с совершенно побелевшим лицом. Когда я ещё раз расспросил парня, что случилось, выяснилось: путь зарос травой, но и в той стороне тоже есть тропа, а если немного пройти, выходишь на открытое место. Несколько лет назад из-за сильного дождя склон обвалился, поэтому маршрут исключили из прогулочных, но вид оттуда хороший, и он привёл девушку туда «прогуляться». А когда она легла и машинально протянула руку, то коснулась скелетированного тела.

— Это точно были человеческие кости…

Девушка дрожала всем телом и снова и снова тёрла руку, будто пытаясь стереть невидимую грязь. Было очевидно, чем они там на самом деле занимались, и во мне успела мелькнуть недобрая мысль: нечего таким заниматься в подобных местах. Но когда девушка расплакалась, моя злость тут же остыла. Увидеть труп своими глазами — это правда сильный удар. Бедные. Они, наверное, до конца жизни не забудут сегодняшний день.

— Вы в порядке?

Я спросил это у плачущей девушки и парня рядом с ней, который с синим лицом сдерживал тошноту. Но ответа не услышал. Потому что, когда я спохватился, Сакурако уже радостно нырнула в кусты.

— Эй! Подождите! Сакурако!

Я прекрасно знал, что сколько ни зови, она не остановится. И всё же, выкрикивая её имя, бросился за ней. Как и сказал парень, через какое-то время мы вышли на открытое место. Оно находилось будто на середине невысокого обрыва. В глубине шла тропа дальше наверх, но уже через несколько метров она, кажется, была перекрыта.

— Пожалуйста, перестаньте ходить одна. Что вы будете делать, если что-то случится?

— Если случится что-то такое, присутствие одного тебя вряд ли сильно изменит ситуацию.

Она сказала это, даже не обернувшись, и я разозлился. Неправда. Я тоже хоть на что-то да способен.

— Ладно. Лучше посмотри сюда, юноша.

— Не хочу.

Сакурако возбуждённо произнесла это, глядя себе под ноги, а я ответил мгновенно. Я и без того понимал, что она нашла. Тут не нужно ни смотреть, ни думать.

— Всё в порядке. Запаха почти не осталось. Он прекрасно очистился до костей.

— Я сказал, не хочу!

— Лучше взгляни. Это великолепно. Шедевр, созданный самой природой.

Она схватила меня за руку, а когда я попытался сбежать, взяла в захват за шею и стала силой разворачивать к телу. Но я тоже был не промах: крепко зажмурился.

— Слушай внимательно. Если оставить труп под открытым небом, мухи найдут его уже секунд через тридцать. Их обоняние достойно настоящего восхищения. А потом они откладывают яйца в полостях. Уши, нос… любые полости. Удивительно, но при температуре около двадцати градусов эти яйца вылупляются за сутки, при восемнадцати — за тридцать с лишним часов, а если температура выше тридцати, то меньше чем за десять часов.

Перед трупом началась лекция Сакурако. Да, я действительно не мог не удивиться тому, как быстро вылупляются яйца мух, но куда сильнее меня смущало мягкое тепло груди Сакурако, прижатой к моей щеке.

— Личинки питаются мёртвой плотью и растут с невероятной скоростью. Через несколько дней после смерти тело, скорее всего, уже будет покрыто ими. К тому времени прилетят и хищные осы, питающиеся личинками. Соберутся и другие насекомые, и мелкие животные, которых привлекают трупы. На короткое время эти останки, должно быть, превратились в рай для жизни. А потом в итоге остаются вот такие чистые кости. Конечно, чтобы очиститься настолько, нужны ещё и микроорганизмы. Удивительно. Поистине удивительно.

Голос у Сакурако стал взволнованным, и она с глубочайшим чувством повторяла «удивительно». Честно говоря, любопытство у меня тоже не самое слабое. Она сказала, что остались только чистые кости, и в конце концов я, увлечённый её восторгом, осторожно приоткрыл глаза.

— У-у…

Там, как она и сказала, в траве тихо лежали чистые кости. Не разложившийся труп. Разумеется, они были испачканы землёй и не сияли белизной, как анатомический скелет, но правда остались только красивые, лишённые плоти кости. И не просто кусок черепа или что-то в этом роде. От черепа тянулись шейные позвонки, уходя к истлевшей одежде. Наверное, под одеждой скрывались рёбра, позвоночник и другие кости. Я опустил взгляд чуть ниже и увидел брюки, а чуть поодаль — одну бедренную кость. По ней полз чёрный блестящий жук, и вдруг горячая горькая желудочная жидкость резко подступила к горлу. Больше я не смог смотреть на тело.

— Личинки мух известны тем, что проходят исключительно точные стадии развития. Сопоставив их размер с температурой воздуха, можно вычислить, сколько времени прошло после смерти. А судебный медик вроде моего дяди способен определить, какой это цикл личинок, вплоть до полугода после смерти.

Лекция Сакурако продолжалась так, будто она вообще не обращала внимания на моё состояние.

— Их часто ненавидят как переносчиков болезней или просто назойливую мерзость, но они тоже играют важную роль в цепи этого мира. Если подумать так, к ним невозможно не проникнуться уважением. На самом деле я очень люблю личинок мух. Они невероятно жадные, целеустремлённые, а их форма полностью специализирована под рост. Разве это не воплощение жизненной силы?

Сакурако мечтательно, с видом настоящего глубокого чувства улыбнулась мне и наконец отпустила. Но уже в следующую секунду крепко сжала мои плечи обеими руками, хотя меня ещё пошатывало.

— Юноша, разве тебе это не кажется занимательным? Великое кольцо пищевой цепи охватывает нас даже после того, как тело перестаёт обмениваться веществами, а клетки распадаются.

Она говорила с раскрасневшимися от возбуждения щеками и совершенно серьёзным лицом. А мне, честно говоря, всё это уже порядком надоело, и я невольно сморщил нос.

— Не делай такое лицо. Так же, как ты испытываешь восторг от своих макаронных сталактитов, я сейчас чувствую в этих останках великий закон природы и его величие.

— Понял. Тогда теперь можно вызвать полицию?

— …Что?

Сказав это, я достал смартфон. Я думал, связи не будет, но, к счастью, одна полоска всё-таки ловилась. Сакурако моргнула так, будто не сразу поняла, что я сказал, а потом тут же сделала ужасно разочарованное, печальное лицо.

— Даже если вы так смотрите, нельзя. Это долг добропорядочного гражданина.

— Да ладно тебе! Хорошо, домой не понесу, просто буду иногда приходить сюда смотреть. Давай оставим всё как есть. Именно так и надо поступить!

— Клянусь, так поступать не надо.

Я ответил твёрдо.

— …Наверное, левое лёгкое у тебя больше обычного.

Сакурако простонала. Голос у неё уже почти дрожал от слёз.

— Лёгкое? Почему?

— Сердце находится в центре грудной клетки, но из-за выступающей части левое лёгкое обычно меньше правого. Однако ты бессердечен. У тебя катастрофически мало сердца.

Я проигнорировал её обиженные слова. И всё-таки… сколько раз я уже звонил в полицию? Может, они скоро внесут меня в список опасных лиц? Но не сообщить было нельзя. С этой позорной тревогой в груди я нажал на номер полиции, сохранённый в телефонной книге.

Полиция появилась перед нами примерно через два часа. Парочка, которая нашла тело первой, похоже, сбежала. Когда мы вернулись к горной тропе, их уже нигде не было. Делать было нечего: с полицией остались только мы вдвоём.

Несколько полицейских сложили руки перед телом, а потом начали не только осматривать место обнаружения, но и подробно расспрашивать нас: кто мы такие, зачем пришли сюда и так далее. Сказать «искали трупы животных» было трудно, так что, конечно, эту часть мы опустили. Я рассказал, что мы гуляли, услышали крики и пришли сюда после парочки, которая первой нашла тело, но полиция, похоже, нам не поверила.

— Может, это не парочка была, а вы?

— Н-нет!

Пожилой полицейский с лукавым видом спросил это, ухмыляясь, и я покраснел до ушей. Есть выражение «старый лис», но у этого человека были круглые глаза и лицо почти добродушное, однако вся его манера казалась хитрой, пронырливой и крайне неприятной.

— Ладно, спрашивать, чем вы тут занимались, было бы бестактно. Но всё-таки уточню: погибший вам знаком?

Какое ещё «знаком»? Перед нами скелет. Откуда мне знать, кто это и откуда? Я всё сильнее раздражался от странных вопросов, и тут Сакурако фыркнула.

— Знаком мне он не был, но предположить кое-что можно. Одежда на нём не летняя. Значит, смерть, скорее всего, наступила весной или осенью. Весной, когда ещё лежит снег, подняться сюда было бы трудно, так что вероятнее осенью. Тело не было закопано, поэтому скелетирование шло быстро, но с осени до зимы всё равно потребовалось бы несколько месяцев. К тому же части, прикрытые одеждой, похоже, частично мумифицировались. Вероятно, зимой образовался жировоск, а с потеплением ткани высохли. Исходя из этого, вам стоит искать человека, пропавшего как минимум прошлой осенью или раньше.

Сакурако ответила так гладко, что полицейские уставились на неё с пустыми лицами.

— Наблюдается перелом тела верхнего шейного позвонка. Причина смерти, вероятно, асфиксия вследствие паралича диафрагмального нерва. А причина, скорее всего… падение вот с этого обрыва.

Сакурако указала на выступ над нами, метрах в десяти или около того, куда должна была вести перекрытая тропа.

— Верхнего шейного…?

Полицейский повторил незнакомые слова.

— Проще говоря, он сломал шею.

Сакурако поморщилась так, будто ей было лень объяснять такую простую вещь.

— Тогда почему асфиксия?

Для Сакурако этот вопрос, похоже, был глупейшим. Она ещё сильнее нахмурилась, будто ей спросили нечто само собой разумеющееся. Хотя я тоже не понимал, почему при переломе шеи причиной смерти можно уверенно назвать удушье.

— От такого перелома шейных позвонков мгновенно не умирают. Проблема в том, что при переломе перерезаются нервы. Когда повреждается шейный отдел спинного мозга, команды от мозга перестают поступать к органам всего тела. А при высоком переломе, как в этот раз, нарушается дыхательная функция, контролируемая диафрагмальным нервом, и человек не может дышать самостоятельно.

— Поэтому асфиксия…

Я пробормотал это себе под нос.

— Итак, это тело взрослой женщины азиатского происхождения. Судя по тазу, она, вероятно, рожала. Возраст, исходя из степени износа зубов, старше семидесяти. После смерти прошло от полугода до года. Непосредственная причина смерти предположительно повреждение верхнего отдела шейного позвоночника, асфиксия вследствие паралича диафрагмального нерва.

— О-откуда вы всё это знаете?! — удивлённо воскликнул молодой полицейский.

— Всё просто. Начнём с пола. Чтобы определить пол по костям, достаточно посмотреть на череп и таз.

— Пол и без костей сразу видно по одежде.

Пожилой полицейский недовольно вмешался.

— Верно. Если вы можете утверждать, что эта одежда действительно принадлежала погибшей и что это совершенно точно не переодевание в одежду противоположного пола, тогда так тоже можно.

Сказав это, Сакурако снова зашагала вперёд и остановилась перед телом.

— Череп вообще необычайно красноречив. Например, лобная кость. У мужчин она обычно сильнее скошена назад, а надглазничные валики развиты лучше. Кроме того, по форме глазниц и зубной дуги можно предположить и расу.

Сакурако радостно улыбнулась, повернула ладонь вверх и изящно указала на череп.

— А когда исследуешь женское тело, стоит смотреть на таз. У костей женщины, пережившей беременность и роды, возле ушковидной поверхности, то есть суставной поверхности с крестцом, остаются следы беременности. По их наличию и числу можно понять количество беременностей. Хотя, говоря «число», я имею в виду скорее много их было или мало. Считается, что это связано, в частности, с утолщением связок, соединяющих кости, под воздействием гормонов, выделяющихся во время беременности.

Сакурако достала из кармана пластиковые перчатки, натянула их на пальцы, и резинка щёлкнула у неё на запястье. Теперь это, пожалуй, самый ненавистный для меня звук на свете. Я невольно отвернулся. Как и ожидалось, она присела перед телом и, кажется, стала сдвигать одежду.

— Теперь возраст. Посмотрите на поверхность лобкового симфиза, где соединяются правая и левая лобковые кости. Контуры и поверхность этой части меняются с возрастом. Грубо говоря, до взрослого возраста по всей поверхности соединения ясно видны параллельные гребни. Затем с годами они становятся мельче и расплывчатее, а ближе к тридцати поверхность выравнивается. После сорока начинаются старческие изменения: эрозия, разрушение, грубая и неправильная оссификация. Понятно?

— Да? Что? А… нет… да.

Молодой полицейский вдруг выпрямился от неожиданности и ответил растерянно. Он сказал «да», но по его виду было ясно, что он наверняка ничего не понял. «Грубо говоря» у неё совсем не получилось. Ну… в общем, она хотела сказать, что тот, кто умеет смотреть, по тазу может понять, рожала ли женщина и сколько ей было лет.

— И всё же это поистине чудо. Следует отметить, что тело, оставленное на природе, крайне редко сохраняется в таком прекрасном состоянии, почти без утрат. Обычно звери растаскивают кости. Должно быть, этой женщине очень повезло… Хотя сама она, несомненно, так не считает... Потому что мертва, — добавила она и расхохоталась, будто сказала очень удачную шутку.

Потом довольно кивнула и раскрыла руки к телу, словно вот-вот собиралась его обнять. И только тут я наконец понял: Сакурако, как сказали бы у нас на Хоккайдо, совсем разошлась — то есть возбуждена и носится от восторга. Она наконец встретила вожделенные кости, да ещё человеческие, о которых мечтает больше всего, и могла сколько угодно любоваться ими до приезда полиции. Если говорить её словами, она была тронута и воодушевлена «великим законом природы и его величием». Настолько, что даже сама читала лекцию полиции, с которой обычно не хочет иметь лишних дел.

— …Что такое?

Как и следовало ожидать, полиция признала Сакурако подозрительной. Полицейские схватили её за руки и разом окружили.

— Всё очень понятно. Для начала не могли бы вы проехать с нами в участок?

— Что? Это добровольное сопровождение? Разумеется, я отказываюсь. И почему? Почему я должна идти с вами? Или вы хотите сказать, что, хотя останки говорят с нами так ясно, вы по своей глупости совершенно не способны их услышать?

— Сакурако!

Она сказала это в откровенно насмешливом тоне, и лица полицейских одновременно заметно помрачнели. Плохо. Очень плохо. Когда полиция попыталась силой потянуть Сакурако за руку и увести, я поспешно выскочил перед ними.

— У Сакурако дядя работал на кафедре судебной медицины, поэтому она неприлично много знает о таких вещах! Но это всего лишь любительские предположения. Пожалуйста, не обращайте внимания. Мы обычные люди, просто гуляли по лесу, услышали крик и пришли сюда!

— Что значит «неприлично»?

Сакурако недовольно повысила голос, и я впился в неё взглядом.

— В любом случае мы правда никак с этим не связаны.

— Ну-ну, такие вещи мы как раз подробно выслушаем уже в участке.

— Ты тоже поедешь, — ухмыльнулся старый лис. Моим словам он совершенно не верил. Я разозлился. Людей такого типа я правда терпеть не могу.

— Подождите. В любом случае мы можем отказаться от добровольного сопровождения, верно? Если нужно, мы проконсультируемся с адвокатом и потом поговорим с вами ещё раз.

Когда я сказал это, старый лис приподнял бровь.

— Не знаю, где ты нахватался таких выражений, но не мог бы ты не создавать нам лишних хлопот?

Старый лис был непреклонен. Точнее, он с самого начала, кажется, считал меня ребёнком и дураком и говорил медленно, как с маленьким. Во-первых, я не настолько ребёнок, чтобы со мной так разговаривать. Во-вторых, это явно незаконно. Я страшно разозлился, но легко представлял, что если начать спорить, станет только хуже, поэтому изо всех сил придал лицу спокойное выражение. Хотя внутри сердце бешено колотилось от злости и паники.

— Я понимаю, что «подозревать обнаружившего тело» — это основа расследования. Но тогда нужно спрашивать не нас, а парочку, которая первой его нашла.

— Вот если сможете доказать, что эта парочка вообще существовала.

— …Хорошо. Тогда хотя бы дайте связаться с человеком, который подтвердит наши личности.

Старый лис даже слушать не хотел. Делать было нечего, и я связался с Арихарой. Сначала полицейские смотрели подозрительно, но благодаря тому, что Арихара чётко подтвердил наши личности, они, кажется, всё же временно удовлетворились. Как-то удалось обойтись без беды. Хотя старый лис выглядел ужасно недовольным и ещё долго язвил.

Так что наша приятная поездка снова была вдребезги испорчена из-за Сакурако. Хотя нет, возможно, в этот раз не только она виновата. …Нет, всё-таки виновата она. К тому же мне было неприятно, что в итоге снова пришлось полагаться на Арихару. Я хотел справиться с неприятностями своими силами.

А она, как назло, ещё и пробормотала с сожалением: «Надо было хотя бы кусочек фаланги забрать». Тут я окончательно разозлился и всю обратную дорогу не сказал Сакурако ни слова.

3

На следующий день после поездки в Тома у меня тоже не было планов. Точнее, вообще-то была договорённость с лучшим другом, но он в последнее время жаловался на нос, а теперь это, похоже, переросло в сильную температуру. То есть простуда. Мы собирались использовать дешёвые билеты, которые я с трудом урвал на купонном сайте, и оторваться в караоке и боулинге, но если человек заболел, ничего не поделаешь.

Я написал ему сообщение с пожеланием выздоравливать и в итоге снова пошёл в гости к Сакурако. Можно было нагрянуть к кому-нибудь из других друзей, но мне почему-то хотелось извиниться за то, каким вчера в машине был я сам, вёл себя совсем не по-взрослому. Такие «прости» становится тем труднее произнести, чем больше времени проходит.

Когда я пришёл к Сакурако, она встретила меня надутым лицом. Я решил, что она злится на меня, и извинился, но Сакурако снова посмотрела так, будто не понимает, о чём речь. Я примерно этого и ожидал, но, похоже, она вообще не заметила, что вчера я сердился.

Тогда в чём причина её недовольства? Оказалось, вчерашнюю историю ей крепко высказали сразу двое: Арихара и няня, которой всё рассказали. Вечером Арихара звонил мне извиниться за доставленные хлопоты, но, судя по тому, как Сакурако дулась, ругали её довольно сурово. С моей точки зрения, я тоже чувствовал вину и собственную беспомощность за то, что не смог как следует остановить её безрассудство. Но для Арихары и няни, наверное, именно Сакурако, как старшая, должна вести себя ответственнее.

И всё же такое отношение ко мне как к ребёнку изрядно задело мою гордость. В любом случае, с этого момента мне нужно быть осторожнее. Няня извинялась передо мной даже сильнее, чем Арихара, и очень благодарила за то, что Сакурако не увезли в полицию.

Если бы они проверили, то быстро поняли бы, что мы ни при чём, но, по словам няни, сам скандал в духе «барышню семьи Кудзё увезли в полицию» уже был бы большим делом. В награду за то, что я как-то предотвратил худший исход, няня приготовила на обед одни мои любимые блюда.

А на десерт была фуранская дыня. Сорт — «Лупия Ред». Стоило её разрезать, и рот тут же наполнялся слюной от густого аромата, а яркая красная мякоть так и заставляла лицо расплываться. От первого же кусочка по телу растекалась такая насыщенная сладость, что я невольно промычал «ммм» и чуть не потерял над собой контроль. Сакурако, как ни странно, дыни не слишком любит — говорит, во рту от неё неприятно щиплет. А я, не обращая на неё внимания, после еды роскошно умял целую половинку. Было невероятно вкусно.

— Нельзя ли чуть тише?

Сакурако, которая от скуки включила телевизор, пока я ещё ел, недовольно посмотрела на меня, шумно восторгавшегося дыней, нахмурилась и приложила указательный палец к губам. По телевизору как раз шёл дневной выпуск новостей. После сообщения о веществе, которое может помочь в лечении тяжёлой болезни — бокового амиотрофического склероза, — показали сюжет о скелетированном теле, которое мы нашли вчера. Я тоже поспешно замолчал.

— …Личность установили.

— Похоже на то.

Сообщили, что найденные останки принадлежат женщине за семьдесят по имени Когами Аса, жительнице посёлка Тома. Признаков преступления мало, полиция рассматривает версии несчастного случая и самоубийства.

— Если женщине было за семьдесят, значит, ваше заключение было точным.

Когда я сказал это, Сакурако фыркнула. Видимо, хотела сказать: «Разумеется». И всё-таки ей явно было приятно. После этого настроение Сакурако чуть улучшилось, и, поскольку погода сегодня тоже стояла хорошая, мы сходили в Научный музей Асахикавы, где в астрономический телескоп нам показали дневные звёзды, потом посмотрели планетарий, а после зашли в большой книжный рядом с музеем и около часа вдумчиво выбирали книги. День получился довольно насыщенным. И всё же, с другой стороны, вчера тело казалось мне просто «костями», а стоило услышать имя Аса, как я внезапно почувствовал: это была женщина, отдельный человек с собственной личностью. Настроение весь день не поднималось.

Но прошёл день, второй, и острые края воспоминаний понемногу сгладились, лишаясь красок. Через неделю я почти совсем забыл о найденном теле и вернулся к обычным, ничем не отличающимся дням.

***

— Татэваки, к тебе посетительница!

В один обеденный перерыв, когда летние каникулы были уже на носу и все вокруг витали в радостном предвкушении, я быстро расправился с обедом и болтал с друзьями об играх. Тут одноклассница у двери позвала меня с ухмылкой, и я растерялся.

— Посетительница?

Я встал и спросил, но она только многозначительно улыбалась, не говоря, кто пришёл, и манила меня рукой. Делать было нечего: я, недоумённо склонив голову, пошёл к входу в класс.

— Да что такое…

Когда ухмыляющаяся одноклассница отступила в сторону, передо мной стояла девушка из другого класса.

— А, э-э…

— Прости, что вызвала.

Лицо вроде бы знакомое, но близко мы точно не общались. Мы встретились глазами и оба на мгновение застряли без слов. Чёрт, а кто это вообще?

— Слушай… прости, мне нужно поговорить с тобой наедине. Можно?

Даже по голосу имя не всплывало. Мы, кажется, до сих пор вообще не разговаривали, и я, не понимая, что происходит, подозрительно смотрел на неё. Она смущалась, но всё же сказала это.

— А-а?

У меня невольно вырвался странный высокий звук. Потому что эта девушка была, как бы сказать… У неё были большие глаза с отчётливым двойным веком, носик чуть низковат, зато очаровательные губы бантиком, кожа белая, щёки, наоборот, румяные. Проще говоря, она была очень милой. Ненакрашенные чёрные волосы блестели и гладко лежали, чёлка была убрана набок и заколота. Ростом она была чуть выше ста шестидесяти, стояла прямо, из-под юбки выше колен тянулись красивые белые ноги, и я правда совсем растерялся. Я никак не ожидал, что такая милая девушка придёт ко мне.

— Тебе неудобно?

Я всё молчал, и она то ли растерянно, то ли недовольно чуть выпятила губы. От этого милого жеста у меня наконец щёлкнуло в голове.

— Когами…?

Я стал копаться в памяти и нерешительно произнёс пришедшую на ум фамилию.

— А, ты меня помнишь.

— Э-э… Когами Юрико… да?

— Можно без такой вежливости.

Похоже, я угадал. Она улыбнулась. До улыбки Сакурако ей было далеко, но это была совершенно очаровательная улыбка, от которой и мне самому захотелось улыбнуться.

— Имаи расстраивался. Ты ведь приостановила занятия в клубе.

— Да… немного.

Точно, вспомнил. Когами Юрико состоит в теннисном клубе вместе с одним из моих лучших друзей, Имаи. Говорили, что она самая сильная среди нашего года, но несколько месяцев назад внезапно взяла перерыв, и Имаи очень расстроился. Потому что, похоже, она ему нравится. Когами милая, а ещё, говорят, в средней школе была заместителем председателя ученического совета: на вид умная, но при этом открытая, светлая и без неприятного превосходства. Когда семья съела его драгоценную валентинскую шоколадку «из вежливости», которую он берёг как сокровище, его подавленность была просто невероятной. Но сейчас, когда я вот так стоял перед ней, мне казалось, что я понимаю чувства Имаи.

— Т-т-так что тебе от меня?..

Я снова удивился, что такая недосягаемая Когами вдруг пришла именно ко мне. Да, у нас был общий знакомый Имаи, но она будто жила в другом мире. До сих пор я только слышал о ней и особо не думал.

— Я хочу поговорить с тобой наедине.

— А, да, точно, ты уже говорила. Я не против. О чём?

Когами с лёгкой усмешкой напомнила, что уже сказала это минуту назад. Ну и дурак же я. Чтобы скрыть волнение, я ответил нарочито низким голосом, почти строя из себя кого-то крутого.

— Да… Но здесь неудобно. Может, после уроков где-нибудь выпьем чаю?

«Когами», «после уроков», «вдвоём» и «чай»?!

— Конечно, я не против. У меня сегодня планов нет.

Я ещё раз, слово за словом, дал её фразе пропитаться сердцем и мозгом, а потом кивнул и ответил с напускным спокойствием. Хотя уши у меня наверняка были красные. В сжатых кулаках было липко от пота. То есть разговор наедине — это что? Неужели… может быть, всё-таки? По крайней мере, она, похоже, знала обо мне…

— Спасибо! Тогда до встречи после уроков!

Знала она о моём волнении или нет, Когами снова улыбнулась, помахала мне рукой и, взметнув короткую юбку, легко побежала по коридору. Я думал, что перед Имаи как-то неловко, но не мог остановить расплывающуюся по лицу улыбку.

Так после уроков мы отправились в старую чайную Асахикавы. Я слышал, что это первая специализированная чайная на Хоккайдо. Там можно попробовать разные чайные листья с вкусными сладостями; это любимое место Сакурако, точнее, няни. Внутри было тихо, уютно и царила странная атмосфера, будто Англия слилась с Индией.

Мягкий в обращении хозяин сказал: «Садитесь, где вам удобно», и мы устроились за круглым столиком у окна. Когами, видимо, нервничала: она глубоко выдохнула и улыбнулась. Глядя на неё, я сам занервничал ещё сильнее.

— Мы с тобой, Татэваки, вот так впервые разговариваем, да?

— М… у-угу.

Когами смущённо улыбнулась, и я не нашёл слов.

— Я часто слышала о тебе от Имаи…

Сказав это, Когами заказала у хозяина сет с шифоновым бисквитом. Я переживал, что именно она слышала от Имаи, но тоже сделал заказ — жареный чай. Это фирменный напиток из ароматно обжаренных чайных листьев: сладковатый, мягкий, легко пьётся и вкусный даже остывшим.

— Ещё… перед школой… Помнишь того котёнка?

Убедившись, что хозяин отошёл, Когами осторожно спросила, будто следила за моей реакцией.

— Котёнка?

— Его машина сбила, и он умер. Все боялись трогать, а ты сделал ему могилку. Я тогда подумала, что это здорово.

— А-а.

Сначала я не понял, о чём речь, но потом вспомнил: примерно месяц назад прямо перед школьными воротами лежал котёнок, которого сбила машина. Он был совсем маленький, но из распоротого живота вывалились крошечные внутренности, и было ясно, что он мёртв.

— Просто стало жалко.

Все говорили, что им жалко, но ещё больше — противно. Мне тоже было не по себе, но ещё сильнее меня мучила мысль, что если оставить его там, по нему снова и снова будут проезжать машины. К тому же, наверное, из-за Сакурако я уже приобрёл иммунитет к смерти живых существ. Честно говоря, по сравнению с разложившимися животными, расчленёнными животными и человеческими трупами останки этого котёнка казались куда терпимее. Поэтому я завернул его в носовой платок, почти волоком оттащил к краю дороги, получил разрешение у классного руководителя и похоронил под платаном во дворе школы. Меня удивило, что кто-то счёл это чем-то выдающимся, но тема явно не способствовала оживлённой беседе, и в итоге она снова замолчала.

— …Так о чём ты хотела поговорить?

Может, она подумала, что я совсем бестолковый. Но я не понимал, о чём сам могу говорить с Когами. Мы оба молчали, и когда наконец принесли её дарджилинг и мой чайник жареного чая, я не выдержал и спросил.

— …Здесь вкусный шифон, правда?

Но она ответила рассеянно, переводя взгляд на несколько видов тортов за стеклянной витриной.

— Что? …Да.

Мы ведь пришли не ради такого разговора… Я одновременно приуныл и слегка разозлился. Конечно, вовсе не обязательно, что она испытывает ко мне какие-то особые чувства. Но раз уж она сама сказала, что хочет поговорить, значит, у неё должно быть дело. Я человек довольно нетерпеливый, и разговор, который никак не сдвигался, начал меня раздражать.

— Бабушка тоже очень любила здешний шифоновый бисквит.

— Вот как.

Я невольно ответил невнимательно и стал пальцами теребить тканевый чехол, укрывавший чайник. Мне начинало становиться скучно. Увидев это, Когами тоже несколько раз провела пальцем по краешку чехла своего чайника, по красной окантовке. Между нами снова повисло странное молчание.

— Полиция сказала, что это ты нашёл бабушку.

Я не дождался, пока листья раскроются, снял чехол и как раз наливал в чашку ещё светлый жареный чай, когда Когами внезапно заговорила.

— Что?

Я чуть не выронил чайник и поспешно поставил его на стол. Я посмотрел на Когами, пытаясь понять, что она только что сказала, но она сидела, крепко сжав губы и опустив голову.

— Точно… в новостях сказали, что тело принадлежало Когами…

— Угу.

Когами кивнула. И только тут я наконец вспомнил, что кости, которые мы недавно нашли, принадлежали «Когами Асе». Та же фамилия, что у Когами. Ну как я мог. Если бы я хоть немного подумал, мог бы догадаться.

— Поэтому я хотела… поблагодарить.

— Благодарить? Да что ты, совсем не за что!

Мне вдруг стало ужасно стыдно за себя, так глупо возомнившего невесть что и вознёсшегося до небес. Я показался себе чудовищно жалким. После такого я уж точно не имел права ничего говорить про Сакурако, которую чуть не увезли в полицию.

— Но вот как… Значит, так…

Моё смятение спас шифоновый бисквит, который как раз принесли. Увидев тарелку с воздушным бисквитом, мороженым, сливками и фруктами, Когами снова улыбнулась.

— Давай пополам.

Она указала на кусок шифонового бисквита, уже разрезанный надвое для удобства. Вообще-то я тоже хотел заказать сет, но сегодня собирался изображать крутого и угостить её, так что сдержался. Он вкусный, но сет почти за тысячу иен не слишком дружелюбен к кошельку старшеклассника. То ли Когами это поняла, то ли нет, но она переложила на блюдце под чашку одно мороженое, половину бисквита и даже фрукты, а потом пододвинула ко мне. Я сомневался, надо ли отказываться, но не смог сопротивляться аппетиту, да и атмосфера была такая, что отказаться трудно. В итоге я потянулся за ложкой.

— …Она пропала прошлой осенью.

Наливая дарджилинг в свою чашку, Когами тихо произнесла это почти шёпотом.

— Эм… прими мои соболезнования.

— Не надо заставлять себя что-то говорить.

Мне было досадно, что я способен лишь на такие банальные слова. Когами ответила мне кривой улыбкой.

— Если честно, я сама не знаю, как на это отвечать.

Она на мгновение прервалась, сделала глоток чая и крепко прикусила нижнюю губу.

— Самоубийство всё-таки отличается от обычной болезни. Все думают, что сказать, стараются утешить… но, честно говоря, я уже немного устала от такой осторожности.

— Что? Значит, это был не несчастный случай…

— Угу… Полиция сказала, самоубийство.

Любое расставание печально. Но если это не случайность и не болезнь, а смерть, выбранная самим человеком, чувства семьи, мысли окружающих и даже сочувствие становятся куда сложнее и тоньше. Я вспомнил Киёми, женщину, которой восхищался и которая сама лишила себя жизни, а потом её возлюбленного Хасигути, ушедшего следом за ней. В груди болезненно кольнуло. Горе от потери любимого человека действительно переходит дальше по цепочке.

— Но, хоть это и был шок, я правда почувствовала облегчение, когда тело нашли. Мои родители, я — все мы всё это время жили в подвешенном состоянии. Теперь можно как-то привести чувства в порядок… Нет, наверное, правильнее сказать — появился повод начать их приводить в порядок.

До этого Когами говорила ровно, но вдруг лицо у неё болезненно исказилось, и она заставила себя улыбнуться.

— По банковскому счёту не было никаких следов снятия денег, так что все мы понимали: бабушка, наверное, умерла. Но предсмертной записки тоже не нашли, поэтому мы никак не могли сдаться. Всё думали: нет, всё ещё хорошо, она наверняка жива…

На этом из глаз Когами наконец покатились крупные слёзы, и она закрыла лицо руками. Меня охватила беспомощная тоска. Если бы мы с Сакурако не нашли тело, Когами хотя бы не потеряла бы надежду, что её бабушка ещё может быть жива. Получается, мы будто вестники смерти.

Кто-то говорил, что красивые люди даже плачут красиво, но смотреть на чужие слёзы просто тяжело. Я мучительно пытался придумать, что сказать, чтобы ей стало хоть немного легче, и тут вдруг зазвонил её телефон. В этом заведении пользоваться мобильными запрещено, так что она спохватилась, вытерла слёзы и поспешно вышла к входу поговорить. Я остался один, допил остывший чай и той же рукой налил себе ещё чашку. Чай стал уже довольно крепким. От нечего делать я подлил и ей.

— Прости, мне нужно возвращаться. Дело появилось.

Через некоторое время Когами вернулась, пока я ложкой ел растаявшее мороженое.

— Да ничего. Не переживай.

— Прости, я даже толком поблагодарить не смогла.

— Не за что меня благодарить.

— Нет. Я правда благодарна. Доешь за меня, — сказала она и снова пододвинула ко мне сет. В итоге шифоновый бисквит достался мне.

— …Знаешь, я… на самом деле хотела ещё… поговорить с тобой, Татэваки.

Когами взяла худи со спинки стула и тихо сказала это.

— Что?

Пульс у меня снова резко подскочил.

— И вот… если ты не против, может, мы ещё раз вот так встретимся?

— А… Тогда, если не помешаю, можно я в выходные зайду поклониться у домашнего алтаря?

Я спросил это, глядя, как она снова надевает худи. Конечно, была и атмосфера, из-за которой мне самому хотелось ещё немного поговорить с ней и не расставаться, но главное — я изначально хотел прийти на похороны Асы. Просто боялся, что если начну расспрашивать подробно, меня снова странно заподозрят или придётся встретиться с тем старым лисом, поэтому отказался от мысли зайти помолиться.

— Конечно, если неудобно…

— Нет. Думаю, бабушка тоже была бы рада. Просто дома сейчас суматоха. Если тебя это не смущает…

— Точно не помешаю? Всё нормально?

— Угу. Правда не помешаешь. Если придёшь, я буду очень рада.

Ответ прозвучал немного неуверенно, и я испугался, что, наверное, слишком нагло напросился к ней домой. Но Когами улыбнулась мне красными глазами.

— А, точно. С тобой ведь был ещё один человек? У него найдётся время?

— Что? А… Думаю, наверное, да…

— Если можно, я была бы рада, чтобы он тоже пришёл. Мама с папой тоже хотят поблагодарить. Вообще-то это мы должны были бы прийти к вам…

— Нет! Всё нормально! Сейчас такое время. Тогда мы придём вдвоём.

Честно говоря, брать с собой Сакурако мне совсем не хотелось, но мысль, что Когами и её родители придут в дом Сакурако, казалась куда более тревожной. Невозможно предсказать, как она их встретит, а уж если их проведут в гостиную, полную костей, ничего хорошего они точно не почувствуют.

— Тогда, может, в субботу.

— Угу!

Ладно. Сходим вдвоём, а если Сакурако начнёт говорить что-нибудь лишнее, я успею остановить её, мы помолимся и сразу уйдём.

С такими мыслями я проводил взглядом Когами, выходящую из чайной. Что она уже расплатилась за нас, хотя угощать собирался я, я понял только когда сам подошёл к выходу. Честное слово, сегодня я был до ужаса некрут.

4

— Почему я тоже должна идти?

Сакурако вовсе не горела желанием идти домой к Когами. Если бы няня тоже не велела ей сходить поздороваться, она наверняка так и не согласилась бы. Поэтому в субботу после полудня, пока мы не добрались до стеклянного тамбура у входа в дом Когами, Сакурако всю дорогу ворчала.

— Они хотят поблагодарить. Но сейчас такое время, так что, пожалуйста, только не говорите ничего лишнего.

— Звучит так, будто я постоянно говорю что-то лишнее.

— Да вы правда говорите. Поэтому мне и приходится предупреждать.

Я сказал это прямо, и Сакурако обиженно на меня покосилась.

— Ну надо же… А я сегодня собиралась сращивать кости обезьяны, которую принесли из университета.

— Мы только поставим благовония и сразу уйдём.

— Всё равно эта родственница покойной наверняка женщина? Говорят, в твоём возрасте нормально почти всё время думать о плотском. Если это признак здоровья, ничего не поделаешь. Порадуюсь же твоему крепкому самочувствию.

Сакурако фыркнула, произнеся это почти как язвительность.

— …Вот такие вещи при Когами точно не говорите.

Зря я её взял. Всё сильнее это понимая, я нажал кнопку домофона. Не зря мы встретились с Сакурако заранее: пришли ровно к назначенному времени. Когами, наверное, ждала, потому что сразу открыла дверь. На ней была джинсовая мини-юбка с кружевом по краю и жёлтая туника в цветочек с круглыми пышными рукавами; не школьная форма, а совсем другая, яркая красота, от которой прямо слепило.

— Ой, я… почему-то думала, что человек, который был с тобой, мужчина.

Когда мы снимали обувь в приятно пахнущей прихожей, Когами чуть удивлённо понизила голос.

— Э-э… Это моя знакомая, Кудзё Сакурако.

— Знакомая… вы встречаетесь?

— Чего?! Н-нет, совершенно нет, вообще ничего такого!

Даже после моих слов Когами смотрела на меня так, будто сомневалась и не могла понять. Неужели сама мысль, что у меня может быть взрослая девушка, так удивительна? Хотя… если молчать, Сакурако красива не меньше Когами. Ничего странного, если она думает, что я ей не пара.

— К тому же у Сакурако… есть настоящий жених.

— Жених?

— Да. Так что, если уж говорить… она скорее подопечная.

— Твоя, Татэваки?

— Нет, я её.

— …Ты?

Когами непонимающе моргнула.

— Ладно, не обращай внимания.

Я сунул ноги в тапочки и легко махнул рукой. Сакурако на наш обмен репликами, похоже, было совершенно всё равно: она рассматривала масляную картину, висевшую у входа.

— Это дедушка написал.

Когами сказала это смущённо.

— Вот как. Хорошая картина.

Я тоже заглянул. На картине две лошади бежали по пастбищу. Раз уж Сакурако заинтересовалась, я почему-то решил, что там нарисованы кости, и немного удивился, обнаружив обычную картину. Но я также понимал: Сакурако не стала бы говорить комплимент из вежливости.

— Мышцы лошадей изображены очень точно и красиво. Он, должно быть, писал, внимательно наблюдая за натурой.

— Правда? Я смотрела на неё каждый день, но никогда такого не замечала.

Похвала была очень в духе Сакурако. Когами смущённо, но явно гордо, бережно провела пальцами по раме.

— Поэтому в ней столько движения.

Я тоже сказал это и ещё раз внимательно посмотрел на картину. Сезон — зима. Лошади выдыхают белый пар, иней сияет на коричневой и серой шерсти, они несутся навстречу утреннему солнцу, и правда выглядят такими живыми, что кажется, будто вот-вот услышишь глухой стук копыт по снегу.

Похоже, дедушка Когами писал картины как хобби. Масляные полотна висели по всему дому. Почти все изображали животных, но было и несколько пейзажей. На каждом — знакомые места где-то вокруг Асахикавы. Картина гор, окрашенных закатным светом, наверное, изображала одну из вершин Дайсэцудзана.

Мы с Сакурако сложили руки перед домашним алтарём, а потом в гостиной нам предложили чай. Мама Когами, которая хотела с нами поздороваться, ещё не вернулась: у неё появились дела. Я хотел уйти, пока Сакурако не успела выдать что-нибудь ужасное, но, к счастью, её очень увлекли картины, и она вела себя тихо, так что мы решили немного подождать.

— Простите, думаю, она скоро вернётся…

Когами виновато склонила голову.

— Мы не вовремя?

— Нет. Просто… дедушке… нужен уход. Сегодня с утра у него день в центре дневного ухода: там его купают, занимаются реабилитацией и всё такое. Мама поехала забрать его обратно.

— А… вот как.

— Наверное, купание затянулось или что-то в этом роде… Правда, простите. Обычно всё заканчивается ещё утром, и к этому времени они уже давно дома.

А, вот оно что. Я примерно понял, почему Когами сначала колебалась, когда я попросил зайти поклониться. Если дома ухаживают за дедушкой, неудивительно, что там всё суматошно.

— Не беспокойся. Ни у меня, ни у юноши нет планов, — сказала Сакурако.

Да, на сегодня я планов не ставил, но не надо говорить так, будто я всегда мучаюсь от избытка свободного времени. Хотя это всё же лучше, чем если бы она потребовала немедленно уйти.

— А обезьяна?

— Не обязательно делать её сегодня.

На мой вопрос Сакурако ответила, не отрывая взгляда от картины на стене.

— Что с обезьяной?

Я не мог сказать, что она извлекает из неё кости и собирает скелет, поэтому неопределённо улыбнулся и отделался:

— Да так…

— Вам нравятся картины?

Когами обратилась к Сакурако, которая с чашкой в руках одна поднялась с дивана и рассматривала полотна.

— Не то чтобы я их не любила, но особого интереса тоже не испытываю. Однако картины твоего деда мне приятны.

И правда, я впервые видел, чтобы Сакурако так интересовалась живописью. Хотя в её особняке тоже висит несколько картин, значит, совсем уж не любит она их быть не может. К тому же в искусстве важна совместимость. Похоже, картины дедушки Когами точно попали в чувство Сакурако.

— Слон… Как давно это было.

Я сам в картинах не разбирался, и в душу они мне особо не западали, но картина слона над телефоном почему-то вызвала во мне странную ностальгию и притяжение. С тех пор как слон в зоопарке Асахияма умер, прошло уже немало времени, но я с детства очень любил слонов.

— Тут много животных, да? Сам дедушка, кажется, больше любил пейзажи, но когда он рисовал животных, бабушка радовалась. Про эту картину я слышала, что он ездил писать её в зоопарк Асахияма ещё до того, как там стало так людно, как сейчас.

— Я в картинах ничего не понимаю, но почему-то чувствую, что он писал их для бабушки. Как бы сказать… в них чувствуется любовь к тому, кто будет на них смотреть.

Точно. Моделью для этой картины был мой любимый лесной слон. Уголки его рта были приподняты, он спокойно покачивал хоботом и смотрел сюда такими добрыми глазами, что я одновременно затосковал по тому слону и подумал: дедушка Когами, который написал эту картину, наверняка сам смотрел на мир добрыми глазами. Иначе картина не была бы такой тёплой.

— Дедушка с бабушкой были такими близкими, что даже мне, их внучке, иногда становилось неловко.

Когами тихо рассмеялась. Но лицо у неё тут же омрачилось.

— …Поэтому мы не думали, что всё так закончится.

Она рассеянно произнесла это, поставила чашку на колени и смотрела на собственное отражение в зелёном чае. А может, не на себя, а на воспоминания и тень бабушки внутри себя.

— Дедушка восемь лет назад перенёс инсульт, и у него остался паралич. Их дом был в Тома, и, кажется, бабушка не хотела оттуда переезжать. А ещё мой дядя провалился на работе, оставил после себя одни долги и исчез… Папе пришлось платить вместо дедушки, который был поручителем.

Когами заговорила ровно. В этой бесстрастности мне чудились глубокая печаль и злость, будто замазанные сверху, и я уже хотел сказать: «Не заставляй себя рассказывать…» Но Когами покачала головой и не дала мне.

— У папы ресторан, он довольно популярный, и как-то выплатить вместо него получилось. Но из-за этого родителям пришлось работать ещё больше, чем раньше. Поэтому бабушке, наверное, было трудно просить нас помочь с дедушкой. Она всё время ухаживала за ним одна.

Я тоже слышал, что семья Когами держит ресторан западной кухни, который даже попадает в путеводители. Он стоит вдоль дороги к зоопарку и знаменит тушёным гамбург-стейком из стопроцентной фуранской вагю.

— При таких обстоятельствах, наверное, ничего не поделаешь…

Я попытался сказать это утешающе, но Когами, наоборот, резко подняла голову, будто рассердилась.

— Но мы даже не знали, что у дедушки деменция!.. Мы узнали только после того, как бабушка исчезла. Если бы в тот день утром не пришёл соцработник, неизвестно, что случилось бы и с дедушкой.

Когами крепко прикусила губу.

— Бабушка, наверное, очень устала. Не выдержала. Но думала, что не может с нами советоваться, и в итоге выбежала из дома…

— Когами…

Глаза Когами снова налились краснотой.

— Нам надо было гораздо, гораздо больше думать о бабушке с дедушкой. Мы принимали на веру её «всё нормально», оставили всё на неё и загнали бабушку в угол. Поэтому бабушка умерла из-за нас!

Договорив до этого, Когами, похоже, больше не смогла сдерживаться: закрыла лицо и громко разрыдалась. Моё «это не так» прозвучало пусто и беспомощно, словно улетело куда-то в воздух. Сакурако, которая всё это время стояла и смотрела картины, ничего не сказала, даже увидев рыдающую Когами. Вместо этого она неловкими движениями заварила новый чай, наполнила чашку Когами и села рядом, прихлёбывая свой. Так продолжалось, пока Когами вдруг не перестала плакать, будто с неё что-то спало.

— …Слёзы — это жидкая часть крови без плазменных компонентов. Вода выходит в виде слёз, а плазменные компоненты остаются в организме, поэтому кровь временно становится гуще. После плача лучше как следует пить. Если возможно, ещё и восполнить соль.

Когда Когами, перестав плакать, прижимала руку к груди и пыталась сдержать всхлипы, Сакурако протянула ей коробку салфеток и чай.

Ну честное слово. Даже если она говорит о жидкости, слёз-то выходит совсем немного, а Сакурако снова утешает таким окольным способом. Руки у неё золотые, но в подобных вещах она правда ужасно неуклюжа.

Чай, заваренный Сакурако, честно говоря, был слишком крепким и невкусным. Но он был тёплым.

И как раз в этот момент под картиной со слоном зазвонил телефон. Похоже, это была мама Когами. Она сообщила, что у дедушки немного повышенное давление, поэтому на всякий случай они едут в больницу. Делать было нечего: решили, что я зайду ещё раз в другой день, уже один, а сегодня мы пойдём домой. Для меня, который совершенно не понимал, что делать перед плачущей Когами, это в глубине души было облегчением.

— Простите за сегодня.

— Да ничего, не переживай.

Когами с опухшими от слёз веками извинилась, и я поспешно замахал руками, но она смотрела не на меня, а на Сакурако. А сама Сакурако, как всегда, будто была далеко отсюда: надев обувь, снова рассматривала картину с лошадьми.

— А, подождите.

Мы попрощались и вышли в тамбур, но Когами, провожавшая нас, вдруг что-то вспомнила и вернулась в дом.

— Если не будет лишней обузой, возьмите, пожалуйста.

Через некоторое время Когами вернулась с бумажным пакетом в руках.

— Вроде бы странно называть это благодарностью…

Когами, похоже, хотела отдать пакет Сакурако, но та руки не протянула, поэтому вместо неё взял я. Заглянув внутрь, я увидел картину с лошадьми, которая понравилась Сакурако.

— Можно…?

— Угу. Бабушка тоже очень любила лошадей. Если картина попадёт к госпоже Кудзё, думаю, дедушка тоже будет рад.

— Вот как.

— Поэтому я хочу, чтобы вы её приняли.

— Здорово, правда?

Я снова передал картину Сакурако. Она удивлённо посмотрела то на меня, то на Когами, а потом улыбнулась и приняла её. Увидев это, Когами тоже невольно улыбнулась в ответ, но сразу же, словно решившись на что-то, напряглась лицом.

— …Слушай, Татэваки.

— Да?

— Можно попросить ещё кое о чём?

— Можно, но… о чём?

Смотря по содержанию просьбы, конечно. Я склонил голову, и Когами перевела взгляд с меня на Сакурако и обратно.

— Я хочу, чтобы вы отвели меня туда, где нашли бабушку, и рассказали, как всё было… как можно подробнее.

— Что?

— Я… хочу знать, где и как умерла бабушка.

— Но…

Когами смотрела на нас прямо и говорила сильным, твёрдым голосом.

— В полиции сказали, что такие вещи мне знать не нужно, и почти ничего не объяснили. Но я хочу знать всё как следует.

На этом она немного опустила голову и поправилась:

— Нет. Думаю, я обязана это узнать.

— Но это…

Может, такие печальные вещи действительно не обязательно знать насильно и полностью? Я понимал, почему полиция сказала именно так, и мне казалось, что сейчас, когда горе ещё такое сильное, лучше не пытаться узнать всё. Я не знал, что ответить.

— Хорошо.

— Сакурако?

Но Сакурако коротко сказала это и кивнула Когами.

— Она сама говорит, что хочет знать. Нам незачем рассуждать, надо ей это или нет. Завтра погода тоже должна быть хорошей. Заеду за вами утром. Так устроит?

— Но…

— Да. Пожалуйста!

Моя растерянность была заглушена ответом Когами. Зачем намеренно углублять свою печаль… Так я думал, но в итоге проглотил слова: атмосфера уже не позволяла спорить. Если возможно, я больше не хотел видеть, как Когами плачет.

— Завтра в девять.

Сакурако села в машину и высунулась из окна. А я с тяжёлым чувством смотрел в зеркало удаляющейся машины на всё ещё красные глаза Когами.

5

На следующий день Сакурако, как обычно, опоздала к назначенному времени на несколько десятков минут, но, как и обещала, повезла Когами в Тома. Оставить их вдвоём я никак не мог, поэтому поехал тоже. Я спросил: «Ты правда в порядке?» Когами кивнула. Её решимость была непоколебима.

— В пещере я в детстве несколько раз была, но не знала, что здесь есть такое место. Но… что вы там вдвоём делали?

Когда мы пришли в Зелёный парк при пещере Тома и пошли по горному маршруту, Когами удивлённо спросила.

— Э-э… ну, как сказать, мини-поход?

Не мог же я признаться, что мы искали трупы животных.

— Понятно. Ты ведь ходишь в горы, Татэваки.

Но Когами, кажется, удовлетворилась ответом и кивнула.

— Ты хорошо знаешь.

— Угу. Имаи говорил, что у тебя хобби — рыбалка и горы, совсем как у дедушки.

— Спасибо, конечно.

Имаи, я тебе это припомню.

— Из хобби я сейчас ещё кроссбайком увлёкся. И на саксофоне играю.

— На саксофоне?

Я ответил чуть напыщенно, потому что мне было обидно, и даже Сакурако, которая молча шла впереди, удивлённо обернулась.

— Так неожиданно?

Вместо ответа Сакурако приподняла бровь и легко пожала плечами.

— Но ты ведь не в духовом оркестре? — спросила Когами, тоже явно озадаченная.

— Нет. Просто играю для себя, что хочется. Джаз, например.

— Татэваки играет джаз?!

— …Это настолько неожиданно?

Я ответил немного обиженно, и Когами с кривой улыбкой протянула:

— Ну-у…

А ведь я, между прочим, с тех пор как себя помню, хожу в старое джазовое кафе на Четвёртой улице.

— Всё равно выбор какой-то совсем не юный.

— У саксофона нет возраста. И рыбалка, и горы — этим молодые тоже занимаются!

— Да, но-о…

Когами рассмеялась не слишком убеждённым голосом. Мне было обидно, но она смеялась так весело, что я решил: ладно уж, и сам невольно улыбнулся. Но смех быстро утих, и дальше мы снова шли молча.

— И всё-таки… бабушка поднималась в такое место.

Даже если это лёгкий горный маршрут, долго идти по пологому склону всё равно утомительно. Через некоторое время Когами выдохнула и подняла лицо к небу. Сегодня оно снова было синим, высоким, летним.

— Уже недалеко, — сказал я.

— Если она одна ухаживала за мужем с параличом половины тела, значит, силы у неё были. Уход за больным живым человеком — дело отнюдь не лёгкое даже для молодых вроде вас. Удивительно, что она столько лет справлялась одна.

Я понимал, что Сакурако не хотела ничего плохого. Она просто сказала то, что думала, без упрёка и язвительности. Но Когами всё равно исказилась от боли, словно эти слова её обвиняли.

— Сакурако.

— Ничего… Это правда.

Я окликнул Сакурако предостерегающе, а Когами крепко схватила меня за край горной куртки.

— Когда мы начали жить с дедушкой, я каждый день чувствую, как тяжело было бабушке.

— Естественно. Поддерживать одного живого человека трудно по определению.

Пальцы Когами сильнее сжали край моей куртки. Больше она ничего не сказала. Слушая за спиной то ли маленькие всхлипы, то ли тихое дыхание Когами, мы молча шли дальше. Вскоре между деревьями показалась жёлтая полицейская лента.

— Дальше здесь.

Я подумал: можно ли туда, если вход запрещён? Но Сакурако, как всегда, без всякой деликатности раздвинула ленту и вошла. Мы с Когами на мгновение переглянулись, но она тут же собралась с духом и пошла за Сакурако. Мне ничего не оставалось: я на всякий случай огляделся, не видит ли нас кто-нибудь, перешагнул через ленту и бегом догнал их. Заросшая травой тропа стала проходимее, чем прежде: видимо, полиция успела вытоптать её, пока ходила туда-сюда.

— Здесь.

Я почти надеялся, что мы заблудимся, но мы слишком быстро вышли на открытое место. Сакурако указала на подножие обрыва и посмотрела на Когами.

— В таком одиноком месте…

Когами оглядела пустое пространство, где только деревья тихо шелестели листьями, и пробормотала это.

— Это место не одинокое. Солнца здесь хватает, да и вид открывается неплохой.

— Но здесь ничего нет… Бабушка ушла из дома затемно: свет в прихожей остался включён, утренняя газета так и лежала в ящике. И в темноте… она умерла одна в таком месте…

— Это слишком одиноко, — сказала Когами почти беззвучно. Честно говоря, я тоже так думал.

— Твоя бабушка лежала здесь, лицом вниз. Вероятно, она упала оттуда.

Сакурако подошла к краю обрыва, хлопнула ладонью по голой земляной стенке и посмотрела вверх. Когами повторила её движение, а потом скрестила руки, словно обнимая себя, и вздрогнула. Сакурако стала подробно объяснять, как именно лежало тело и в каком состоянии оно было. Терминов было много, и вообще казалось, что до ушей Когами почти ничего не доходит.

— Ей было больно?

Когами спросила это, бледным лицом глядя на примятую траву, которая будто сохраняла след тела. Трава там и изначально, кажется, росла хуже, чем вокруг, и человеческий силуэт проступал слишком отчётливо, отчего становилось ещё больнее.

— По крайней мере, долго она не мучилась.

— Понятно…

Когами произнесла это с облегчением, будто хотя бы в этом нашла утешение. Но печаль от этого не заживёт даже на каплю. Она закрыла рот и нос обеими руками и глубоко вдохнула, изо всех сил сдерживая слёзы.

— Но… почему бабушка выбрала для прощания именно это место? Если уж умирать в таком месте, лучше бы она хоть что-нибудь рассказала нам…

Я тоже об этом думал. По рассказам, эта тропа была закрыта уже несколько лет. Почему она выбрала для самоубийства место, где её настолько трудно найти? Как Сакурако говорила раньше, чтобы ей точно никто не помешал? Я посмотрел на Сакурако, словно ожидая ответа. Но она уставилась на нас с искренним недоумением.

— Что вы такое говорите?

— Что?

— Твоя бабушка вовсе не выбирала это место для смерти, разве нет?

Сакурако склонила голову с таким выражением, будто правда не понимает слов Когами.

— Что вы имеете в виду?

— Но бабушка ведь умерла здесь? Упала оттуда.

Скорее уж мы ничего не понимали. Но, к моему удивлению, Сакурако только фыркнула над нами.

— Упала намеренно? Что за глупости. Это не самоубийство, а несчастный случай.

— Что…?

Мы с Когами невольно переглянулись.

— Но полиция сказала, что это самоубийство!

— Не говори ерунды. Самоубийством тут и не пахнет.

Сакурако произнесла это с досадой и раскрыла перед нами руки, словно говоря: «Посмотрите как следует».

— Слушайте. Высота этого обрыва меньше десяти метров, то есть примерно второй этаж здания. Слишком низко для попытки самоубийства. Даже у сцены Киёмидзу высота всего тринадцать метров, и при падении оттуда выживаемость превышает восемьдесят процентов. С такой высоты шанс выжить ещё выше. Нет, в каком мире человек, который собирается умереть от падения, прыгает с жалкого второго этажа? Да, сверху открытое пространство, и, возможно, высота ощущается больше реальной. Но зачем выбирать именно это место, если хочешь разбиться насмерть? В наше время даже крыша частного дома выше.

— Это…

Я не нашёл ответа. Если так подумать, этот обрыв действительно слишком низкий, чтобы рассчитывать умереть от прыжка. Когами, похоже, почувствовала то же самое: она ещё шире раскрыла большие глаза и уставилась на верх обрыва.

— Твоя бабушка действительно поднялась наверх и упала. Но, скорее всего, не по собственной воле. То, что она умерла, — просто неудача. При других обстоятельствах такая высота могла закончиться лишь ушибами.

— Но тогда почему бабушка вообще туда пошла? Даже полиция сказала, что кроме самоубийства ничего не приходит в голову!

— Всё просто. Подниметесь — поймёте.

— Что…

— Ты ведь хочешь знать почему?

Сакурако указала на тропу с натянутой верёвкой, ведущую к вершине обрыва. Я обернулся, чтобы спросить Когами, что делать, но она уже быстрым шагом пошла вперёд.

— Когами!

— Я должна пойти.

Я понимал её чувства, но тропа была закрыта. Подниматься по ней могло быть опасно. Однако Когами ответила мне с таким напряжённым, почти отчаянным лицом, что спорить было невозможно.

— …Тогда я пойду первым.

В итоге больше я ничего не смог сказать и пошёл впереди, хотя бы чтобы ей ничего не угрожало. Если с Когами что-нибудь случится, её родителям придётся пережить ещё больше горя. Она, наверное, этого сейчас не понимала.

Тропа с первого взгляда выглядела так, будто по ней давно никто не ходил. Мы осторожно поднимались по склону, раздвигая траву почти до колен и следя под ноги. Когами молчала.

— Осторожнее под ногами.

Когда я окликнул её, она кивнула мне с напряжённым лицом. Наверное, пыталась улыбнуться, но не смогла: уголки губ и щёки дрожали.

К счастью, по обеим сторонам тропы росли деревья, так что опасности сорваться с края из-за отсутствия дороги, похоже, не было, но идти всё равно было неудобно. Немного поколебавшись, я взял Когами за руку. Сакурако привыкла ходить по таким местам в поисках трупов животных. Она даже не оборачивалась на нас и бодро шла одна впереди.

— …!

Мы несколько минут поднимались по плавно изгибающейся тропе, и вдруг пространство снова раскрылось: перед глазами неожиданно возникли поля Тома и цепь хребтов Дайсэцудзана. Вероятно, выступ обрыва, который мы видели снизу, был именно здесь. Сразу стало понятно, что когда-то это тоже был один из лёгких горных маршрутов. Если бы не обстоятельства, я бы, наверное, вслух сказал, что здесь прекрасно. Вид был очень хорош.

— Это место бабушка видела последним…

Когами прошептала это хриплым голосом почти для себя. Я увидел слёзы на её щеках и невольно отвёл взгляд.

— И… что здесь должно быть?

Вид был красивым, но я не понимал, как он может объяснить смерть бабушки Когами. Я ещё немного оглядывался, но в конце концов не выдержал и спросил Сакурако.

— Смотри.

Сакурако указала прямо перед собой. Мы с Когами послушно всмотрелись в синее небо и чётко выступающую линию гор. Но я всё равно не понимал, что она имеет в виду.

— Ну что с вами такое? Почему не понимаете?

Увидев, как мы тупо стоим, Сакурако раздражённо топнула ногой. Потом обошла меня со спины и сложила перед моим лицом пальцы обеих рук буквой L, сделав квадратный видоискатель.

— Ну?

И тут у меня пропал голос.

— А…

Из губ Когами тоже сорвался вздох.

— Дедушкина картина…?

— Вероятно.

Сакурако кивнула. Это был тот же вид, что на одном из немногих пейзажей, висевших в гостиной Когами: горы, окрашенные красным вечерним солнцем.

— Я столько раз её видела… и не замечала…

Голос Когами дрожал.

— Значит, там был закат отсюда.

Когда я сказал это, Сакурако снова поморщилась.

— Что ты такое говоришь? Современные школы уже даже не учат, в какой стороне заходит солнце?

— Что?

Перед самым моим лицом полетел масляный компас.

— Сторона света… А…!

Я поспешно кое-как поймал его. Магнитная стрелка плавно повернулась, и красный конец указал мне налево. Север был слева.

— Слева север? …А, значит, эта сторона — восток…?

Я ещё раз сверился с компасом. Несомненно, мы смотрели на восток. А восток — это, конечно, не там, где солнце садится, а там, где оно восходит.

— Понятно. Та картина изображала не закат, а рассвет…

После моих слов Сакурако наконец довольно улыбнулась и кивнула.

— Дальше лишь мои предположения. Когами Аса, измученная жизнью в уходе за мужем, вероятно, пришла сюда — то ли перевести дух, то ли увидеть место, которое нарисовал её муж. Раз она точно знала, где оно, возможно, она была с ним рядом, когда он писал картину. Думаю, это место было для них двоих памятным.

Сакурако забрала у меня компас и, позвякивая им, снова прицепила к ключам от машины.

— В любом случае, она пришла сюда затемно, чтобы увидеть восход солнца. Утром, тем более, почва могла быть скользкой. Что-то сложилось крайне неудачно, и она упала отсюда, сломав шею. Судя по тому, что на руках не было повреждений, она действительно не успела даже защититься и упала головой вниз.

— То есть… вы говорите, бабушка правда пришла сюда только посмотреть рассвет, поскользнулась и умерла? Не самоубийство, а несчастный случай…

— Я же сказала: это моё предположение. Как было на самом деле, неизвестно. Но мне её поступок никак не кажется поступком человека, отчаявшегося жить.

С этими словами Сакурако несколько раз постучала указательным пальцем по виску.

— Человеческий мозг устроен так, что, когда человек видит утреннее солнце, начинается выделение серотонина. Серотонин часто называют «гормоном счастья». Он стабилизирует температуру тела и биологический ритм, а ещё сдерживает излишний разгон норадреналина и дофамина.

— Кажется… если его мало, человек становится раздражительным?

Я вспомнил, как в особняке госпожи Сёко Сакурако говорила что-то подобное медиуму.

— Хм. Если упростить, серотонин делает настроение спокойнее и бодрее. То есть человек устроен так, чтобы получать силы от утреннего солнца.

Утреннее солнце даёт силы. То радостное чувство, которое поднимается внутри ясным утром, тоже, наверное, благодаря серотонину? Нет, наверняка не только ему. С древности утреннее солнце, рассвет — символ надежды. Я подумал о происхождении названия моей родной Асахикавы. Река восходящего солнца. О золотистой дрожи на воде, возвещающей начало жаркого летнего дня. О январской стуже, когда пар, поднимающийся от реки, замерзает, и на воде расцветают ледяные кувшинки, сияющие в прозрачном утреннем свете. Такая красота, наверное, захватила бы сердце любого. И это — восторг, а не отчаяние.

— Бабушка и правда всегда вставала рано. Говорила, что очень любит первой с утра выходить в огород. Что это источник её сил…

Когами произнесла это голосом, мокрым от слёз. Сакурако резко кивнула.

— Думаю, твоя бабушка выбрала это место, чтобы что-то получить, чтобы приободрить себя. И уж точно не для смерти. Она не отчаялась в жизни. Когами Аса пришла сюда, чтобы «жить».

— Это было не самоубийство… Не самоубийство. Бабушка не собиралась умирать. Всё было не так…

Когами наконец рухнула на колени и громко, во весь голос заплакала. Я понял, насколько сильно она загнала себя в угол, и в груди снова стало больно. Но даже зная, что это было не самоубийство, я ни за что не смог бы сказать: «Ну и хорошо». Потому что даже если это не самоубийство, бабушка Когами не вернётся. А ведь она хотела жить.

— Как же жаль твою бабушку…

Когда я сказал это, Когами, плача, несколько раз кивнула.

— Да. Это так грустно. Бабушка ещё пыталась держаться, а всё равно…

Любое расставание печально. Даже когда узнаёшь ответ, меняется только форма горя, а само оно не исцеляется. Может быть, узнав правду, она стала скорбеть ещё глубже.

Правильно ли мы сделали, что привели Когами сюда? Я снова подумал об этом и посмотрел на Сакурако. Но Сакурако больше ничего не говорила Когами. Она, как всегда, с прохладным лицом смотрела лишь на горы, тянущиеся далеко-далеко впереди.

Конец

Примерно через месяц я снова сидел с Когами в той чайной.

— И вот, полиция ещё раз всё проверила, и дело, похоже, всё-таки закроют как несчастный случай. Вся семья сейчас очень облегчённо выдохнула.

Мне было неловко снова заставлять её делиться со мной пополам, поэтому сегодня я расщедрился и заказал сет со сконами. Но в итоге Когами всё равно сказала: «Давай пополам». А когда она добавила: «Бабушка учила, что вкусное делает тебя счастливее, если делиться», — я уже не мог отказаться. И правда, если поделить всё пополам, можно попробовать понемногу и того и другого, а это вполне себе счастье. Для меня, который всегда дрался за еду со старшим братом, это было почти откровением.

— Понятно. В любом случае хорошо, что полиция ещё раз занялась делом.

Я ответил, откусив горячий скон с щедрой шапкой сливок. Снаружи он был рассыпчатым, внутри мягким, и я невольно протянул «ммм», а Когами тоже счастливо прищурилась. Да, делиться пополам совсем неплохо. Учение бабушки Когами было правильным.

— Кстати, насчёт этого… Госпожа Кудзё знакома с кем-то из полиции?

Некоторое время мы почти не разговаривали, только наслаждались сконами, шифоновым бисквитом и цейлонским чаем, но вдруг Когами сказала это.

— Что? Почему?

— В полиции что-то такое обмолвились.

— А-а… Ну да, — неопределённо ответил я и снова вспомнил того старого лиса. Вероятно, дело пересмотрели благодаря вмешательству Арихары или дяди Сакурако. Наверняка лису это опять было ужасно не по душе. Интересно, он сейчас злится? При мысли об этом у меня на душе стало чуточку легче.

— Она удивительный человек.

— Сакурако? Ну… отрицать, что она странная, я не стану.

Не стану — точнее, не смогу.

— Но она добрая.

— …Сакурако?

Я чуть не прыснул чаем. Но Когами мягко улыбнулась и уверенно кивнула. Это не выглядело простой вежливостью, и я ошеломлённо уставился на неё.

— Добрая… не знаю, можно ли так сказать. Ценности у неё правда немного отличаются от чужих…

— Мне кажется… добрые слова — не единственная форма доброты.

Когами сказала это и ещё раз кивнула. Будто не столько объясняла мне, сколько сама пробовала эти слова на вкус.

— Когами, ты тоже… немного странная.

— Правда? Думаю, не настолько, как ты, Татэваки.

— Я до грусти «обычный» человек.

— Э-э? Правда-а?

Когами звонко рассмеялась. Я возразил: «Правда!» — но в итоге тоже не выдержал и засмеялся.

— Точно! Я официально ушла из клуба.

— Что?

— Подвешенное состояние — это нехорошо.

Когами сказала это ясно и светло, будто продолжала шутливый разговор. Но уход из клуба вряд ли можно было назвать радостным событием.

— Но…

— А, не пойми неправильно. Я не бросаю теннис. Просто сейчас хочу сосредоточиться на уходе за дедушкой. И ещё: раньше я толком не думала о будущем, а теперь начала задумываться, что, может, стать специалистом по уходу — тоже хорошая цель.

Сказав это, Когами выпрямилась на стуле, будто поправила осанку.

— Если ты правда хочешь чем-то заниматься, начать можно откуда угодно. Я ведь жадная с детства. Не хочу терять ни дедушку, ни теннис. Поэтому сейчас сначала попробую честно повернуться к семье.

Когами говорила спокойно и твёрдо. Как она и сказала, в её глазах не было ни сожаления, ни отказа от мечты. Она казалась ослепительной.

— …Когами, ты сильная.

— Если я не буду стараться, бабушка на небесах, кажется, меня отругает.

С этими словами Когами глубоко вдохнула, будто снова подтвердила своё решение. Ну правда, почему женщины, которые на что-то решились, такие сильные?

— Думаю… твои чувства обязательно до неё доходят. Даже до небес.

— …Надеюсь.

Я уверенно кивнул, и Когами улыбнулась, а потом на мгновение сделала такое лицо, будто вот-вот расплачется. Но она крепко сжала губы, подняла взгляд к потолку и не уронила ни единой слезинки.

— Тогда мне точно надо стараться!

Когда размешиваешь чай, надо три раза повернуть ложку по часовой стрелке, а потом остановить её на три секунды и загадать желание — и оно исполнится. Так мне однажды сказала няня.

«Пусть как можно больше её желаний сбудется».

Глядя на Когами, которая снова заговорила светло и оживлённо, я тайком помолился серебристо блеснувшей ложке.

Глоссарий

Макаронные сталактиты (マカロニ鍾乳石, makaroni shōnyūseki) — тонкие полые сталактиты-трубочки, похожие на длинные макароны; в спелеологии их также называют «соломинками». В японском тексте рядом используется термин 鍾乳管 — буквально «сталактитовая трубка».

Шиловидный флокс, «сибадзакура» (芝桜, shibazakura) — низкорослый флокс, который весной покрывает землю плотным ковром розовых, белых или лиловых цветов. В Японии такие цветочные поля — популярная сезонная достопримечательность; особенно эффектно сибадзакура цветёт в прохладном климате Хоккайдо.

Гидроксиапатит (ヒドロキシアパタイト, hidorokishiapataito) — минерал из группы фосфатов кальция и главная минеральная составляющая костей и зубов позвоночных. Именно он придаёт костной ткани значительную часть её твёрдости.

Спикулы губок (骨片, kotsuhen) — микроскопические минеральные элементы внутреннего скелета губок. В тексте они названы «костными иглами», однако это не настоящая костная ткань позвоночных: спикулы могут состоять, в частности, из кремнезёма или карбоната кальция.

Горец японский, или итадори (イタドリ, itadori) — крупное быстрорастущее растение, образующее густые заросли вдоль дорог, рек и на склонах. Молодые побеги итадори в некоторых районах Японии употребляют в пищу как сезонную дикорастущую зелень.

Хигума (ヒグマ, higuma) — бурый медведь, обитающий на Хоккайдо; крупнейший наземный хищник Японии. В русском переводе герой говорит просто о «медведе», тогда как в оригинале прямо назван хигума — вполне реальная опасность в горах Хоккайдо.

Седоголовая овсянка, или аодзи (アオジ, aoji) — небольшая птица семейства овсянковых, японское название которой буквально звучит как «аодзи». В Японии встречается довольно широко, а север страны, включая Хоккайдо, входит в её важный гнездовой ареал.

Скелетирование (白骨化, hakkotsuka) — стадия посмертных изменений, при которой мягкие ткани в основном исчезают и остаётся скелет. Скорость процесса сильно зависит от температуры, влажности, доступа насекомых и животных, одежды и условий, в которых находится тело.

Личинки мух и определение давности смерти — развитие мух проходит достаточно предсказуемые температурно-зависимые стадии, поэтому возраст яиц, личинок и куколок может использоваться для оценки времени, прошедшего после смерти. Этим занимается судебная энтомология — исследование насекомых в интересах криминалистики и судебной медицины.

Жировоск (屍蠟, shirō) — воскообразное вещество, которое может образовываться из жировых тканей тела при определённых условиях разложения, особенно во влажной среде. Этот процесс способен частично сохранять ткани и называется образованием жировоска, или адипоцира.

Верхние шейные позвонки и диафрагмальный нерв (上位頸椎・横隔神経, jōi keitsui / ōkaku shinkei) — тяжёлое повреждение верхнего шейного отдела позвоночника и спинного мозга может нарушить проведение нервных импульсов к дыхательной мускулатуре. Диафрагмальный нерв управляет диафрагмой, поэтому при серьёзном поражении соответствующих нервных структур самостоятельное дыхание может стать невозможным.

Ушковидная поверхность и следы беременности (耳状面・妊娠痕, jijōmen / ninshin-kon) — ушковидная поверхность находится в области сочленения тазовой кости с крестцом. Некоторые изменения таза связывают с беременностью и родами и учитывают в судебной антропологии, однако это вероятностные признаки: надёжно определить по ним точное число беременностей нельзя.

Лобковый симфиз (恥骨結合面, chikotsu ketsugōmen) — соединение правой и левой лобковых костей таза. Его поверхность постепенно меняется с возрастом, поэтому состояние симфиза используется судебными антропологами для приблизительной оценки возраста взрослого человека.

Одаттэру (おだっている, odatte iru) — разговорное региональное выражение, характерное в том числе для Хоккайдо: означает «разойтись», «чрезмерно возбудиться», «носиться от восторга», вести себя слишком оживлённо. В русском тексте этот диалектный оттенок передан пояснением «как сказали бы у нас на Хоккайдо, совсем разошлась».

Фуранская дыня «Лупия Ред» (富良野メロン「ルピアレッド」, Furano meron / Rupia Red) — красномякотная сетчатая дыня, выращиваемая в районе Фурано на Хоккайдо. Фуранские дыни славятся выраженным ароматом и сладостью и относятся к известным летним сельскохозяйственным продуктам региона.

Гири-тёко (義理チョコ, giri-choko) — буквально «шоколад из чувства долга»: традиционный подарок на японский День святого Валентина без романтического подтекста — например, однокласснику, коллеге или знакомому. В переводе выражение передано как валентинская шоколадка «из вежливости».

Буцудан и поминальные благовония (仏壇・お線香, butsudan / osenkō) — буцудан — домашний буддийский алтарь, где хранят памятные таблички, изображения и подношения в честь умерших членов семьи. Приходя почтить покойного, принято зажечь благовония и сложить ладони перед алтарём — именно такой визит имеют в виду герои.

Дэй-сервис-центр (デイサービスセンター, dei sābisu sentā) — распространённая в Японии форма дневного ухода за пожилыми людьми: человек приезжает туда на несколько часов, может принять ванну, пройти реабилитацию, поесть и пообщаться, после чего возвращается домой. Такая служба позволяет частично разгрузить родственников, осуществляющих домашний уход.

«Сцена Киёмидзу» (清水の舞台, Kiyomizu no butai) — знаменитая деревянная терраса храма Киёмидзу-дэра в Киото, высоко выступающая над склоном. С ней связано устойчивое выражение 清水の舞台から飛び降りる — «прыгнуть со сцены Киёмидзу», то есть решиться на чрезвычайно смелый и рискованный поступок; в главе Сакурако обыгрывает этот образ буквально, сравнивая высоту падения.

Серотонин (セロトニン, serotonin) — нейромедиатор, участвующий, среди прочего, в регуляции настроения, сна и суточных ритмов. Популярное обозначение «гормон счастья», употреблённое Сакурако, сильно упрощает его функции; связь утреннего света с бодрствованием и эмоциональным состоянием прежде всего относится к работе циркадной системы организма.