1
После середины июля на Асахикаву обрушиваются раскалённые дни. Причина в том, что город со всех сторон окружён горами и лежит в замкнутой котловине. Летом жару здесь будто запирает внутри, а зимой холод застаивается так, словно ему мало. Я понимаю, что именно климат с перепадом температур в пятьдесят градусов между летом и зимой помогает выращивать разные вкусные культуры. Но жарко от этого быть не перестаёт.
Летняя ночь. Пусть влажность и не такая высокая, но провести всю ночь в комнате без кондиционера, где даже при открытом окне не проскальзывает ни единого ветерка, это почти самоубийство. Комнаты у нас герметичные, чтобы спасаться от зимних морозов, и жару они удерживают не хуже. Без преувеличения: в тропическую ночь можно схватить тепловой удар.
Один знакомый из-за пределов Хоккайдо, с которым я подружился в сети, как-то сказал мне: ну так включи кондиционер. Но, говорят, кондиционеры есть меньше чем у шестнадцати процентов домов на Хоккайдо. У нас дома его, конечно, тоже нет. Да, бывает жарко, но время, когда охлаждение правда необходимо, всё равно короткое; зимой кондиционером нормально не согреешься, а местами, я слышал, наружные блоки просто замерзают. Поэтому главный способ охлаждения у жителей Хоккайдо — вентилятор. Я почти всерьёз считаю, что кондиционер — это штука, которой пользуются только в караоке.
Так что кондиционера у меня нет, зато в комнате есть вентилятор. Достался от старшего брата, когда тот съехал из дома, и, роскошь какая, им можно управлять пультом, даже не вставая с кровати. В тот день я тоже был совершенно уверен, что благодаря этому надёжному крылатому товарищу спокойно переживу ночь, даже если жара перевалила за тридцать. Но в три часа утра он внезапно меня предал: перестал подавать хоть какие-то признаки жизни.
Я включал и выключал питание, осматривал лопасти, пробовал всё, что приходило в голову, но он не двигался. Я мог предположить, что сломался мотор или что-то в этом духе, но в устройстве ничего не понимал и починить его явно не мог. Спать так было невозможно, поэтому я пошёл в кладовку искать старый вентилятор, которым пользовался раньше, но его, похоже, уже выбросили.
Делать было нечего, и я пошёл в гостиную. Мама, пьяная, спала на диване. Вечером она сказала, что знакомый открыл своё заведение и она пойдёт поздравить его, но, похоже, вернувшись, снова выпила в одиночку. Привычки пить каждый вечер у мамы нет, зато весёлую выпивку она очень любит. Наверное, домой она пришла в отличном настроении и заодно открыла виски. На столе стояли недопитая бутылка и стакан. А в ведёрке для льда плескалась вода, видимо, от растаявших кубиков.
И тут меня осенило. Я бросился к холодильнику.
— Чёрт! Брут… и ты тоже…
Как я и думал, в морозилке в генераторе льда льда не было, а в резервуаре не осталось воды. Я невольно проклял маму. В такую жаркую ночь у меня не было даже холодного напитка. Похоже, сегодня весь мир решил ополчиться против моего сна.
— Да что ж такое-то…
На мгновение я даже подумал тайком отобрать у «Брута» с дивана её вентилятор, но слышал, что алкоголь усиливает риск теплового удара, и отказался от этой мысли. Как назло, запас ячменного чая тоже закончился. Я решил хотя бы выпить чего-нибудь холодного и направился к автомату рядом с домом, где всё стоило по сто иен, но из-за жары последних дней все напитки в банках по пятьсот миллилитров оказались распроданы. Банки по триста пятьдесят или двести пятьдесят миллилитров в такую жару и при такой жажде вообще не считались за напиток, да и по деньгам казалось как-то обидно. Тогда уж лучше немного пройтись и купить что-нибудь дешёвое в круглосуточном магазине. Там наверняка работает кондиционер, а если я чуть-чуть остыну внутри, это ведь не преступление.
Так я выбрался из дома и решился на поход в круглосуточный магазин. Я понимал, что уснуть всё равно вряд ли получится, но в тот момент и представить не мог, что этот день окажется таким длинным.
2
Круглосуточный магазин, в который я сбежал из тропической ночи, был настоящим раем. Наверное, ради экономии электричества кондиционер работал не на полную, но от этого внутри было даже приятнее: не слишком холодно. Липкий пот почти мгновенно высох. Сказать, что мне совсем не хотелось спать, было бы ложью, но возвращаться в раскалённую комнату хотелось ещё меньше. Я закинул в корзину воду и спортивный напиток магазинной марки, а потом пошёл не к кассе, а прямо к стойке с журналами.
Впервые в жизни я стоял и листал журналы в такое время. Сонный продавец, кажется, не обращал на меня никакого внимания, и от этого было даже уютнее, чем днём: никто не мешал. Может, так и простоять до рассвета, пока эта душная ночь не закончится… думая об этом, я рассеянно посмотрел на начинавшую светлеть улицу.
И тут увидел.
— …А?
По ещё тёмной улице шёл маленький ребёнок, девочка. Совсем одна.
— Да ладно… одна?
Я невольно пробормотал это вслух. Посмотрел на часы в магазине: скоро четыре утра. Лето, так что ещё немного, и солнце должно подняться, но всё равно это не время, когда ребёнок может идти один. Да и вообще маленьким детям в такие часы не положено бодрствовать. Более того, этот ребёнок был в таком возрасте, что за него было бы тревожно даже днём. В возрастах малышей я разбираюсь плохо, но, наверное, ей было года два или три. Что-то около того.
Я подумал: мама просто немного отстала и вот-вот догонит, не может же она правда быть одна. С такими мыслями я снова опустил взгляд в журнал. Но почти сразу не выдержал и снова посмотрел наружу. Девочка всё так же шла одна, неуверенными шагами, по пути внимательно разглядывая то одно, то другое. Я подождал ещё немного, но взрослые так и не появились.
Чем дольше я смотрел, тем сильнее беспокоился, и в конце концов не выдержал. Быстро расплатился и вылетел из магазина. Ночь, машин не так много, но дальше по улице, куда свернул ребёнок, проходила кольцевая дорога, одна из главных в Асахикаве. Пусть поток и не дневной, машины там всё равно ездят одна за другой.
Как я и боялся, когда я свернул за угол, девочка как раз собиралась храбро переходить кольцевую дорогу в одиночку. Я уже не по тротуару побежал, а напрямик через парковку больницы передо мной: перепрыгнул цепь и со всех ног бросился к ребёнку.
— Осторожно!
Я закричал что было силы. Девочка испуганно остановилась и посмотрела на меня. За это мгновение я почти тараном налетел на неё.
— Ух!
Ребёнка я успел крепко прижать к груди, но сам по инерции как следует приложился головой и плечом о столб. Прямо за спиной с грохотом и лязгом проехал грузовик.
— А-а-ай…
От боли у меня на секунду будто звёзды перед глазами вспыхнули, но маленький ребёнок в моих руках смотрел на меня с круглыми от удивления глазами, и я выдохнул с облегчением. Похоже, она испугалась, но по крайней мере нигде не болело и дышать ей было не трудно.
— …Тебе не больно?
Потирая гудящую голову, спросил я. Девочка покачала головой.
— А? Ты где-то ударилась?
Я поспешно уточнил, и девочка с укоризненным видом подняла руку. Похоже, я слишком сильно её сжал. Ну и слава богу, что только это, — подумал я с досадой и одновременно испытал огромное облегчение от того, что с ребёнком всё обошлось. Правда хорошо, что успел. Если бы не столб, ситуация даже слегка тянула бы на геройскую. Впрочем, не обойтись одной только крутизной — это вполне в моём стиле.
— Слушай, ты одна?
Она ведь чуть не угодила под машину прямо у больницы, но, похоже, совершенно не понимала, насколько это было опасно. Девочка бодро поднялась и снова попыталась куда-то пойти. Почему она вообще ходит одна? Я отпустил её руку, присел, чтобы смотреть ей в глаза, и задал вопрос. Девочка кивнула.
— Ты потерялась? Родители где-то рядом?
Этот вопрос, похоже, оказался для неё сложноват. В ответ она посмотрела на меня с недоумением.
— Заблудилась?
И этот вопрос не прошёл.
— Э-э…
Вот влип.
— Ладно. Давай пока с братиком в полицейский пост сходим.
Слово «полицейский пост» она, видимо, не поняла. Но когда я протянул руку, она крепко взяла её своей маленькой ладошкой. Рука была крошечная, но очень настоящая, и я снова почувствовал, как из глубины души поднимается тёплое облегчение: хорошо, что её не сбила машина.
Отец умер, когда я был ещё маленьким, мама повторно не вышла замуж, так что младших братьев или сестёр у меня нет. Двоюродные все старше меня. Не то чтобы я не любил маленьких детей, просто почти с ними не сталкивался, и впервые оказался наедине с таким крохотным незнакомым ребёнком. Честно говоря, я понятия не имел, как с ней обращаться и о чём говорить. Но когда держишь такую руку, где-то внутри всё равно начинает бурлить что-то вроде желания защитить, ответственности, ощущения, что уж я-то обязательно должен что-нибудь для неё сделать.
У девочки было каре, голубая пижама с нарисованным на груди бантом, а за спиной маленький рюкзачок с чёрными лямками. У малышей не сразу поймёшь пол. Но по одежде, понятно, что девочка. С такой мыслью я опустил взгляд и ахнул.
— А?! Босиком?!
Если присмотреться, на ней не было не то что обуви, даже носков. Такое ощущение, будто она просто надела рюкзачок и выбралась из дома как была.
— Ух, тяжёлая!
Я поспешно поднял её на руки, и она оказалась намного увесистее, чем я представлял. Дети правда такие тяжёлые?! Я снова удивился. Часто видишь мам, которые держат маленького ребёнка на руках и ещё несут сумки, и все они с невозмутимым видом выдерживают такой вес. Поразительно.
Сам я не помню, но в детстве на прогулках часто требовал, чтобы мама взяла меня на руки. Старший брат и дед до сих пор над этим смеются. Прости, что назвал тебя Брутом, мама. С этим раскаянием в груди я понёс ребёнка к полицейскому посту. Руки быстро устали, но поставить её на землю было нельзя. Я попробовал пересадить её на спину, но она толком не держалась, и это было опасно, так что в итоге снова прижал её к себе. По пути девочка, видимо, устала и уснула, от чего стала ещё тяжелее. Когда начали болеть уже не только руки, но и поясница, я наконец добрался до поста. По времени прошло минут десять или около того, но я вымотался окончательно.
— Извините.
Я заглянул внутрь. Там никого не было.
— Да-а, что случилось?
Пока я растерянно стоял, сзади внезапно раздался голос, и я вздрогнул. Обернувшись, я увидел, как из патрульной машины выходит полицейский. Похоже, он был на обходе.
— Извини, тут рядом сообщили о каком-то подозрительном типе, все разошлись. Ты, наверное, долго ждёшь?
Он говорил дружелюбно, почти так, будто опоздал на встречу с приятелем. Полицейскому с причёской, похожей на птичье гнездо, было лет тридцать пять. Лицо у него было какое-то обаятельное, в голосе звучала лёгкая озорная нотка, и вообще он производил очень располагающее впечатление. Я немного успокоился.
— Эм… я нашёл маленького ребёнка. Она одна шла по улице, вот я и привёл.
— Одна? Ты её знаешь?
Полицейский посмотрел на ребёнка, который уже мирно посапывал, и сказал: «Ну садись», указав ручкой на стул.
— Нет, не знаю. Я покупал кое-что в круглосуточном магазине и увидел, что она идёт одна.
— Ну да, если бы знал, не тащил бы в полицейский пост. Хотя, слушай, ты сам в магазине в такое время… несовершеннолетний ведь?
— Да, но у меня в комнате вентилятор сломался, я хотел холодного попить.
— Всё равно не очень-то похвально.
Полицейский почесал ручкой висок и недовольно протянул.
— А что, лучше было свалиться от теплового удара?
— Ну, это тоже верно.
Я ответил с обиженным видом и усадил спящего ребёнка на соседний стул.
— Но сейчас неспокойные времена, даже мальчикам лучше быть осторожнее… Так. Значит, говоришь, эта малышка шла одна? Но сообщений о пропавших детях пока не поступало.
— Может, родители спят и не заметили. Она же в пижаме и босиком.
— Хм… разве такое можно не заметить?
Пробормотав это, полицейский потряс спящего ребёнка за плечо.
— Эй, мелочь.
Наверное, она спала очень крепко: сразу не проснулась. Он потряс её ещё пару раз, она недовольно заворочалась и что-то промычала, но тут же снова задышала ровно. Полицейский некоторое время молча смотрел, потом, видимо, не выдержал и легонько зажал ей нос.
— Господин полицейский!
— А, всё-таки нельзя?
Она же совсем маленькая, а если задохнётся и умрёт?! Я в панике оттолкнул его руку. Да, человек он располагающий, но точно ли всё будет нормально с этим птичьим гнездом на голове? В душе мелькнуло лёгкое беспокойство.
Зато то ли ей стало трудно дышать, то ли мы слишком шумели, но ребёнок недовольно сморщился и проснулся.
— О! Проснулась, мелочь?
Полицейский вскинул руку в приветствии. «Мелочь» с крайне подозрительным видом уставилась на этого лохматого типа, потом медленно оглядела незнакомый полицейский пост, увидела меня рядом и наконец улыбнулась с облегчением. Улыбка была невинная, как у Сакурако. Хотя, возможно, это у Сакурако улыбка детская.
— Отлично, мелкая. Этот дядя — полицейский. Как тебя зовут?
— …………
Полицейский задал вопрос. Малышка смотрела на него с круглым от непонимания лицом.
— Можешь сказать имя?
Спросил я ещё раз, и она кивнула. Похоже, она успела ко мне привязаться. С одной стороны, я расстроился: оставить её здесь и сразу пойти домой уже не выйдет. С другой, когда тебя любят, это почему-то приятно.
— Тогда скажешь дядям, как тебя зовут?
Полицейский повторил вопрос, и малышка теперь кивнула уже ему.
— И-тя.
— И-тя?
Мы с полицейским невольно сказали это хором.
— …Может, Итя?
— Или фамилия такая, Итя?
Бывает ли вообще такая фамилия? Я склонил голову и посмотрел на «И-тю». Сейчас, говорят, имена дают какие угодно, и, может, она правда Итя, но куда вероятнее, что она просто произносит неразборчиво или называет себя прозвищем. Так мы разве что получили временное обращение, но точное имя и фамилию по нему не выяснить.
— Тогда пока будем звать тебя Итя.
Видимо, придя к тому же выводу, полицейский сказал это с кислым лицом, а потом спросил:
— А ты мальчик или девочка?
И тут Итя сердито заёрзала на стуле, замахав руками и ногами.
— Я не мальцика!
— Мальцика?
Я едва не рассмеялся. Наверное, она пыталась сказать «мальчик». Милая ошибка, но стало окончательно понятно: вытащить из неё имя и адрес мы не сможем. Я тихо вздохнул. Поднял глаза — полицейский выглядел ещё более растерянным, чем я.
— Она сейчас сказала, что не мальчик? Вот беда. Я, знаешь, маленьких детей не очень понимаю. Со стариками у меня отлично выходит. Недавно вот одна бабушка спрашивала, не схожу ли я на смотрины с её внуком, он всё ещё холостой…
— Господин полицейский.
Похоже, если он начинал говорить, остановить его было трудно. Я взглянул на него снизу вверх, словно одёргивая.
— Ах да, точно. В общем, дети… никогда не поймёшь, что они говорят.
Да уж, надёжности от этого человека ждать явно не стоило.
— Я тоже не понимаю! Что же делать… Хорошо бы у неё было что-то, по чему можно установить личность…
Тут я вспомнил, что за спиной у Ити маленький рюкзак, и, спросив: «Можно?», потянул за лямку.
— И-тино!
— Прости, хорошая сумочка. Можно я посмотрю, что внутри? Правда, только посмотрю.
Итя торопливо потянула лямку обратно и замотала головой. Я говорил с ней медленно. Она сердито посмотрела то на меня, то на полицейского, но когда я постарался широко ей улыбнуться, немного подумала, покосилась на полицейского, будто всё ещё его предупреждая, и вытащила руки из лямок.
— Спасибо.
Я поблагодарил её и взял рюкзак. Он был из мягкой махровой ткани и, кажется, сделан в виде панды. Именно «кажется», потому что его так долго таскали и так сильно испачкали, что белые части стали совсем серыми. В каком-то смысле даже реалистичная панда. Из места, где, видимо, был хвост, торчали распустившиеся нитки, а ещё к ткани прилипли засохшие до каменного состояния рисинки.
— Ну как? Имя или что-нибудь написано?
Полицейский слегка надулся из-за того, что ему не доверяют, но всё же спросил из-за моей спины, пока я пытался открыть рюкзак. Возможно, он боялся, что Итя рассердится, если он его тронет, а возможно, просто сам не хотел прикасаться к этой сумке.
— Хорошо бы там что-нибудь было.
На молнии что-то липкое и красное. Я поморщился, но выбора не было. Собравшись с духом, я медленно потянул бегунок.
— Хм…
Внутри оказались маленький плюшевый пингвинёнок, видимо из зоопарка Асахияма, тоже грязный и с жёсткой свалявшейся шерстью, начатая упаковка бумажных платочков, игрушечный мобильный телефон, детский бальзам для губ и пищащая игрушка из набора в бургерной. Но ни на одной вещи, ни на самой сумке не было имени, адреса или чего-то, что помогло бы установить личность.
— Значит, заявления о пропаже всё-таки нет?
— Да, правда ничего пока не поступало.
Итя бережно складывала обратно «сокровища», которые я достал из рюкзака, и с гордостью показывала нам: «теефон!», «губи!» — кажется, пыталась сказать «помада». Пока я смотрел на неё, во мне поднялся вопрос.
— …А такая маленькая девочка вообще может открыть входную дверь?
— Кто знает. Может, дверь изначально не была заперта.
— А, точно.
Асахикава — город, но одновременно и деревня. Второй по величине город Хоккайдо после Саппоро и главный город северного региона. Здесь есть Starbucks и большие больницы. Но в основе характера жителей всё равно лежит неторопливая, консервативная и практичная крестьянская натура. Очень сильная гордость за местное производство и потребление, взращённая плодородной землёй, и удобство города, который в меру самодостаточен, только сильнее замыкают людей. Поэтому к чужакам здесь относятся настороженно, зато к своим снисходительны. В итоге уровень осторожности низкий, и до сих пор по круговой рассылке могут передать объявление: «Запирайте дверь, даже когда вы дома».
— И ещё она босиком. Маленький ребёнок может взять рюкзак, но забыть надеть обувь?
— Ну, ты меня-то не спрашивай…
Когда я это спросил, полицейский сморщил нос и ответил так беспомощно, что стало совсем тоскливо.
— Соберитесь уже!
Я невольно повысил голос.
— Ну правда… подумайте хоть немного серьёзнее… а, подождите.
Раздражаясь на полицейского, я почему-то посмотрел на оголённые пальцы ног Ити и заметил, что её ступни испачканы красно-бурым.
— Что?! Итя, у тебя ноги не болят?!
— Что такое?
— Кажется, она поранила ногу!
— …И правда.
К подошве прилипла и высохла тёмно-красная вязкая жидкость. Её было довольно много. Я наклонился ближе, и в нос ударил тот самый ржавый запах крови. Она шла босиком. Может, наступила на стекло или что-то ещё.
— У вас есть антисептик?
Едва я успел спросить, полицейский уже направился в глубину поста. Видимо, пошёл за аптечкой. Я заметил в углу ведро с тряпкой, подтянул его к себе и достал из сумки только что купленную минералку.
— Давай чуть-чуть промоем.
Итя кивнула. Хоть бы не щипало… думая об этом, я медленно полил ей ногу водой, но Итя удивлённо отдёрнула ступню. Я решил, что ей больно, но, похоже, вода просто оказалась слишком холодной.
— Холодненько.
Сказав это коротко, Итя улыбнулась. Она испугалась, но ей, видимо, было приятно. Не хочется доводить её до слёз, раз уж она улыбается… С такой мыслью я осторожно смывал грязь с её подошвы. Но даже когда всё отмыл, раны на ступне так и не нашёл.
— …А?
Может, другая нога? Я поспешно взял вторую. Но, в отличие от левой, которая была ярко-красной, правая оказалась в основном грязной, крови на ней почти не было.
— Вот аптечка. Всё нормально? Может, в больницу отвезти?
Пока я хмурился, полицейский вернулся с аптечкой.
— Нет… просто странно… похоже, раны нет.
— Не видно?
— Да… я не понимаю, где она.
— Странно. Может, уже затянулась?
— Вряд ли.
Может, рана совсем маленькая. Хотя крови для маленькой раны слишком много. Я ещё раз тщательно осмотрел ступню Ити, потом на всякий случай попросил полицейского проверить, но в итоге мы сошлись на том, что на ногах у неё ран нет.
— Значит, где-то на что-то наступила. Ну, если не травма, уже хорошо.
Полицейский был оптимистом.
— Но… тогда где-то была кровь? Она ведь наступила в кровь. В такую лужу крови.
— Да может, это не кровь, а краска какая-нибудь.
— Нет. У неё точно запах крови.
Я сказал это уверенно, но если бы меня спросили «точно-точно?», уверенность могла бы пошатнуться. Это могло быть что-то с похожим запахом. Мне очень хотелось, чтобы это была не кровь. Но с тех пор как Сакурако начала таскать меня за собой, я нюхал этот запах не раз.
— Покажи, пожалуйста, нет ли у тебя ещё где-то ран.
Именно поэтому я не мог быть таким оптимистом, как полицейский. Немного подумав, я решил осмотреть Иту целиком. У меня нет пристрастия к маленьким девочкам, скорее уж я слаб перед женщинами старше себя, но обследовать тело незнакомой девочки было неловко. И всё же, если рана была не на ноге, а где-то на теле, это плохо.
— …А.
Заглядывать под одежду — это уже совсем… Поэтому я начал с рук. И на левом рукаве пижамы, у плеча, заметил ещё одно тёмно-красное пятно.
— Всё-таки это… похоже на кровь.
След выглядел так, словно кто-то коснулся её окровавленной рукой. Рука явно была больше, чем у Ити, но меньше моей — тонкая. Три маленьких овальных пятна рядом и ещё одно чуть в стороне.
— Разве не странно, что такая маленькая девочка одна ходит в это время? Да ещё и в пижаме с кровью. Может, она во что-то попала?
— Кровь, говоришь… Но никаких таких вызовов не было.
— Может, там ситуация такая, что никто не может вызвать полицию.
Полицейский, похоже, сомневался в моих словах. Мне хотелось объяснить, что за последний год после встречи с Сакурако я много раз чувствовал этот запах крови, но я промолчал. Каким бы добрым он ни казался, он полицейский. Здравомыслящие взрослые не воспринимают увлечение Сакурако благосклонно и, как когда-то я, скорее попытаются связать его с преступлением.
— Итя, мама с папой дома?
В конце концов оставалось только попытаться вытащить из неё ещё хоть что-нибудь.
— А-тя с мамой спят.
То ли после сна ей стало лучше, то ли она немного привыкла к нам, но Итя ответила на мой вопрос с улыбкой.
— А-тя?
— А-тя маленький.
— Маленький?
— Маленький.
— …………
Я посмотрел на полицейского, ожидая перевода, но он уже закрывал лицо руками с совершенно измученным видом. Мне тоже хотелось немедленно отсюда сбежать. Но нельзя, поэтому я отчаянно задумался.
— Эм… а, может, она имеет в виду маленького? Малыша? Младенца?
— Точно! Мама спит дома с младенцем, да?
«Понял!» — полицейский хлопнул меня по плечу. Больно же! Я сердито посмотрел на него, но Итя кивнула, и я успокоился.
— Значит, Итя, ты вышла из дома одна, пока мама спала с малышом?
— Прыгнула!
Сначала она бодро закивала, потом сказала это, внезапно встала на стуле и спрыгнула вниз.
— Что?! Прыгнула?!
— А-а… Значит, залезла на стул и выпрыгнула из окна? Ну ты и сорванец.
Итя гордо выпятила грудь, рассказывая о своём подвиге. Для неё это была радостная история, а нам с полицейским оставалось только холодеть от мысли, что она вообще выжила.
— Хотя да, часто же слышишь, что дети залезают на наружный блок кондиционера и падают с балкона. Хорошо ещё, что квартира была не высоко.
— Правда.
Я тоже выдохнул. Хорошо, что она не просто выпрыгнула из окна, но ещё и не попала под машину, пока не встретила меня.
— Значит, мелочь, мама спала с младенцем, а ты одна залезла на стул и выпрыгнула из домашнего окна?
«Ну и паршивка», — усмехаясь, полицейский переспросил Иту. Но она подумала немного и покачала головой.
— Не-а. Мама Ите «пока-пока».
— Пока-пока?
— Пока-пока.
Она помахала нам рукой.
— …Мама сказала тебе «пока-пока»? Поэтому ты вышла из дома?
Итя энергично кивнула и снова вскинула руку. При этом пижама задралась, показав милый пупок. И рядом с ним, на боку, я увидел большой синяк, уже заживающий, переходящий из фиолетового в жёлтый.
— …Не хочется даже думать о таком, когда речь о настолько маленьком ребёнке, но…
— Да. Наверное, стоит учитывать и возможность пренебрежения, и всё такое. Утром проверим через службу по делам детей.
Похоже, полицейский увидел то же самое. Он ответил, не дав мне договорить. В восемь сорок пять, по его словам, откроется городской отдел поддержки семей с детьми. Но меня охватило сильное, необъяснимое нетерпение. Казалось, ждать до утра слишком поздно.
— А до утра… точно можно?
Я поднял Иту на руки и показал полицейскому красно-бурое пятно на её плече. Если это правда кровь и кровь не её, значит, кто-то другой мог сейчас истекать кровью.
— Господин полицейский!
Полицейский глубоко, очень глубоко нахмурился, один раз взъерошил свою голову-гнездо и кивнул:
— Ничего не поделаешь. Маленький ребёнок далеко уйти не мог. Давай немного объедем район.
Он велел нам садиться в патрульную машину.
— Итя понятно, но мне тоже можно?
— Она к тебе привязалась. Побудь с нами ещё немного.
Это же огромная ответственность; я так хотел ещё немного поспать; в голове промелькнуло много разных мыслей. Но сильнее всего было беспокойство. Если я сейчас уйду домой, мне станет ещё тревожнее.
— Тогда составлю компанию.
Я взял Иту на руки, сел в патрульную машину и глубоко вдохнул, словно готовясь к чему-то.
3
Правда, когда дело дошло до поисков, мы честно не знали, с чего начинать. Если спрашивали у Ити, в какой стороне её дом, она только отвечала, что не знает. В такое время невозможно было расспросить прохожих, видели ли они её или узнают ли этого ребёнка. Единственное, что удалось от неё добиться: рядом с домом есть парк.
— Ноги у неё детские. Не думаю, что она могла уйти очень далеко.
— А сколько вообще может пройти ребёнок такого возраста?
— У сестры ребёнку четыре, но стоит чуть пройти, сразу просится на руки.
— Хм…
Восточная часть района Нанко, где мы жили, была тихим новым жилым районом с современными домами. Мы с полицейским для начала объехали на машине окрестности парков в радиусе километра от магазина, где я нашёл Итю. Но парков, больших и маленьких, оказалось несколько, и уже одно это было нелёгкой задачей. К тому же, куда бы мы ни приезжали и ни спрашивали Итю, рядом ли её дом, она только говорила, что не знает.
Потом она вдруг притихла, а через минуту уже спокойно посапывала. Полный тупик.
— Может, она пришла откуда-то дальше?
— Это же ребёнок. Не-е, несколько километров она точно не пройдёт.
— Но она так устала. Может, прошла больше, чем мы думаем…
Сказав это, я сам схватился за голову. Честно говоря, мне тоже ужасно хотелось спать. Может, всё дело было просто в том, что мы бодрствовали в такое время.
— Хм… Попробуем расширить зону?
Полицейский спросил: «Что будем делать?» Он по-прежнему не казался особенно надёжным.
— Ничего не поделаешь.
Раз уж так, нужно ехать к человеку, на которого можно положиться. Время раннее, да и вообще обращаться к ней за помощью было как-то неприятно, даже досадно, но выхода не оставалось.
— …Можете отвезти меня к одной знакомой?
— Знакомой? У неё есть дети?
— Нет. Но она, возможно, что-нибудь поймёт.
Да. Сакурако видит то, чего не вижу я.
Дороги были пустые, и до особняка Сакурако мы добрались минут за десять. Я посмотрел на часы: половина шестого. Няня, наверное, уже встала, но всё равно это не время заявляться к людям без договорённости. Перед звонком я немного заколебался. И всё же другого способа, похоже, не было, а раз уж мы приехали, просто развернуться я не мог.
К тому же приходить всей толпой было бы невежливо, да и вдруг поступит какая-нибудь связь, поэтому полицейский остался ждать в патрульной машине со спящей Итей. Заставлять их долго сидеть в машине тоже было неудобно.
Я решился и один раз нажал звонок. Ответа не было. Пришлось позвонить ещё дважды. Спустя какое-то время дверь открылась, и, к моему удивлению, на пороге оказалась не няня, а сама Сакурако.
— Что такое! В такое время!
— Простите, что так рано…
Сакурако выглядела ужасно недовольной. Стоило ей меня увидеть, она резко спросила это. По виду было ясно, что до сих пор она спала: мягкое белое домашнее платье без бретелей, наверное вместо пижамы, было помято.
— Дело в том, что я встретил потерявшуюся девочку.
— Потерявшуюся? Отведи её в полицию.
— Нет, мы как раз сейчас вместе с полицейским ищем её дом. Но не можем понять где. Я подумал, если Сакурако посмотрит на девочку, то сможет вытащить какую-нибудь информацию, связанную с её личностью.
Пока я объяснял, Сакурако почёсывала голое белое плечо и морщила нос.
— …Ты волен делать что угодно и с кем угодно, но не втягивай меня. Я собирала кости до четырёх с лишним утра. Моё тело сейчас жаждет не разговора с тобой, а сна.
— Вам же только посмотреть! Это быстро!
Сакурако правда стояла в прихожей с самым недовольным видом. Мне было неловко, но я всё же вынес Итю из патрульной машины и поставил перед ней. То ли я плохо держал, то ли просто ей не понравилось, но Итя замоталась, проснулась, увидела хмурое лицо Сакурако и поспешно вцепилась в меня.
— …И что, по-твоему, я должна увидеть в этом ребёнке?
— Что угодно. Что-нибудь, что можно понять о ней.
Мне удалось как-то отлепить Итю и поставить её на ноги, но она тут же протянула: «Не хочу-у», — и подогнула колени. Я взял её за руки и попытался поднять, но испугался, что вывихну плечо, и почти сразу отпустил.
— Ребёнок, встань.
— Неть! Итя спать!
Итя уселась прямо у входа и замотала головой. Когда я снова попытался взять её за руку, она грубо отмахнулась:
— Не-а!
А потом спрятала обе ладони под мышками, чтобы я их не достал.
— Всё хорошо, никто ничего страшного делать не будет. Давай попробуем послушаться сестрёнку.
Сакурако уже была в таком раздражении, будто вот-вот начнёт топать ногами, и я изо всех сил уговаривал Итю. Сакурако некоторое время смотрела на неё сверху вниз, потом скрылась в доме и вернулась с красной сливой, сладко пахнущей спелостью.
— Ешь.
Сакурако протянула Ите сливу. Когда Итя взяла её, Сакурако легонько погладила девочку по голове. Голос звучал сухо, зато движение было мягким.
— Встань.
То ли из-за сладко пахнущего фрукта, то ли потому, что её погладили, Итя, кажется, стала меньше бояться Сакурако. Осторожно обгрызая сливу передними зубами, она послушно поднялась.
— Хм… рост примерно восемьдесят семь сантиметров… Можешь прыгнуть двумя ногами? Вот так, «прыг».
Сакурако сначала сама подпрыгнула на двух ногах. Потом поманила Итю рукой, словно предлагая попробовать. Итя немного подумала и тоже скромно подпрыгнула.
— Отлично.
Сакурако кивнула и подарила ей ещё одну сливу.
— Обычно считается, что ребёнок начинает прыгать двумя ногами примерно в два с половиной года. Ещё она недавно говорила фразой из трёх слов. Насколько я знаю, такое доступно детям старше трёх лет, как и умение назвать собственное имя. Рост восемьдесят семь сантиметров соответствует среднему для двух лет и четырёх-пяти месяцев, но здесь слишком велики индивидуальные различия, чтобы утверждать наверняка. Исходя из этого, возраст — около трёх лет. Возможно, врождённо низкий рост; рост вообще дело индивидуальное. Но нельзя исключать и проблемы с питанием или образом жизни.
— Вообще… у неё на теле синяк, и, похоже, на ней чужая кровь.
— Кровь?
«Что?» — у Сакурако поднялась одна бровь. Но едва она протянула руку, чтобы поспешно осмотреть Итю, как из глубины дома Кудзё раздался такой вопль, что я вздрогнул:
— Барышня! Что это за вид!
Няня вылетела к нам с невероятной скоростью. Когда я попытался объяснить, она сверкнула на меня глазами. И, не дожидаясь моего рассказа, со скоростью, которую невозможно было вообразить при её старушечьем теле, втолкнула Сакурако обратно в дом и захлопнула дверь.
— Эм…
Мои слова беспомощно растворились в воздухе.
— Ничего не поделаешь…
В итоге мы выяснили только то, что Ите около трёх лет. Даже Сакурако, похоже, большего сделать не могла. Опустив плечи от разочарования, я взял Итю за руку и вернулся к патрульной машине.
— Ну, уже хорошо, что возраст узнали, правда?
Когда я рассказал полицейскому, что сказала Сакурако, он улыбнулся. До чего же оптимистичный человек. А я всё равно унывал: в итоге ничего полезного добиться не удалось.
— Да, но…
Я хотел поскорее найти дом этой девочки. Это нетерпение только подгоняло меня. Но даже если мы найдём её дом, что потом? Что делать с ребёнком, если родители правда выгнали её из дома или причиняли ей боль?
Я посмотрел на Итю, которая с аппетитом обсасывала сливу. Даже для меня, совершенно чужого человека, маленький ребёнок был милым. И каждая часть её крохотного тела двигалась неловко, была куда более хрупкой, чем у взрослого, и это было видно с одного взгляда. Её поднимешь — и уже боишься, что она сломается. Как вообще можно причинить ей вред? Тем более если ты родитель.
— Де-жи.
Вдруг Итя протянула мне недоеденную сливу.
— А?
Она была действительно недоеденная. Нет, скорее уже доеденная до конца: вокруг косточки осталась кислая, неудобная часть.
— А… спасибо.
Она ведь отдала мне, и грубо отказываться было жалко, но есть это продолжение я, честно говоря, не мог. Я натянуто улыбнулся, всё же взял сливу, сделал вид, что ем, и тихонько спрятал в ладони. Итя довольно улыбнулась и принялась за вторую сливу.
Ничего не оставалось, и мы снова начали искать дом Ити в районе Нанко. Решили расширить радиус. Для начала поехали в самый большой парк поблизости. Итя обрадовалась и побежала к горке. По её словам, это был любимый парк. Она тут уже бывала. Но дом, похоже, был не рядом. Мы спросили супругов, гулявших с большой собакой, видели ли они Иту, но они только растерянно покачали головами.
Так как Итя была босиком, сейчас на ней были жёлтые резиновые сапожки, которые, по словам полицейского, давным-давно сдали в пост как потерянную вещь. Я спросил, можно ли просто так надевать чужую потеряшку, и полицейский ответил: «Они тут больше пяти лет, так что нормально!» И правда, раз прошло пять лет, владелец наверняка уже не сможет их носить. Ите сапожки подошли идеально, и она была в восторге.
Правда, резиновые сапоги не обувь для беготни и игр. Как и следовало ожидать, Итя несколько раз упала. Пока я расспрашивал ещё одного прохожего с собакой, сзади послышался плач. Видимо, она хотела поиграть в песочнице, споткнулась в песке и упала. Я понял, что за ней нельзя спускать глаз, оставил опрос прохожих полицейскому и вернулся к Ите.
— Ты как?
— Низзя!
Когда я попытался взять её за левую руку и поднять, она снова выдернула ладонь. Маленькая левая рука спряталась в рукаве пижамы.
— А, эту руку нельзя держать?
Похоже, Итя не любила, когда её брали за левую руку. Зато протянула правую, и я помог ей встать.
— Не-е, глухо. Полный разгром.
Полицейский вернулся с перекошенным лицом. Судя по всему, кого бы он ни спрашивал, никто не знал Итю. Дело становилось серьёзным.
— Плохо.
— Сколько сейчас?
— Уже за шесть.
— Шесть, значит…
Похоже, в итоге придётся ждать, пока откроется мэрия… Мы оба уже начинали сдаваться, когда внезапно зазвонил мой телефон.
— Да?
К моему удивлению, звонила Сакурако.
«Это я».
— Ч-что случилось?
«Где вы сейчас?»
— А? Эм, в парке «Лаванда»…
Я ответил, глядя на табличку у входа.
«Я еду. Не двигайтесь».
— А?
Она, как всегда, оборвала разговор в одностороннем порядке. Неужели ей хватило одного названия парка, чтобы понять, где это? Но Сакурако до сих пор не имела мобильного телефона, так что связаться с ней сам я не мог.
— Что такое? Раз уж всё равно без толку, может, вернёмся в участок? — сказал полицейский.
— Нет, просто…
Как объяснить, чтобы он понял? Даже если сказать, что Сакурако приедет, полицейский отнёсся к этому в духе «и что?», торопя меня поскорее вернуться в пост. Да и приедет ли она правда? С тревогой в душе я кое-как выиграл в парке ещё десяток с лишним минут. Мы столько мучились. Сакурако обязательно что-нибудь сделает. Я возлагал на неё надежду.
Да. Всё наверняка будет хорошо. Ведь Сакурако — человек, который находит любые «кости».
4
Когда я уже начал думать, что пора сдаться и вернуться в пост, эффектно появился Kangoo Сакурако. Я всё это время переживал, правда ли она поймёт, где парк, но оказалось всё просто: навигатор тут же его нашёл. Удобный мир.
— Ну надо же. Из-за тебя я окончательно проснулась.
— Простите. Но я правда не знал, что ещё делать.
Кажется, я впервые так обрадовался встрече с Сакурако.
— Эм, это моя знакомая, Кудзё Сакурако.
Полицейский в прошлый раз ждал в машине, так что я указал на Сакурако, которая с громким бам! грубо захлопнула дверь машины, и представил её.
— У-Уцуми Хиротака!
Полицейский, который до этого совсем клевал носом, резко выпрямился и отдал честь. Наверное, он не ожидал, что человек, которого я жду, окажется такой красавицей. Тем более Сакурако с утра, видимо, как следует привела в порядок няня: простой наряд — полупрозрачный топ из органзы и джинсовая юбка до колен с милой молнией посередине, — лёгкий макияж, и она выглядела редкостно взрослой, даже женственной.
— …Кстати, я тоже не представился.
Значит, его зовут Уцуми… Тут я понял, что мы тоже до сих пор не представились друг другу. Но он ответил рассеянным «а, ну да», будто это совершенно неважно. Уцуми полностью отвлёкся на Сакурако. И правда, если она молчит, то красавица.
Я кашлянул. Уцуми словно очнулся и посмотрел на меня. Когда я наконец назвал своё имя, он вяло протянул:
— Ого. Довольно старомодное имя. В хорошем смысле. Как из исторической драмы.
— Меня назвали в честь прадеда.
Имя мне досталось от прадеда. Прадед был честным человеком, и, говорят, из-за этого семье приходилось трудно, они часто теряли выгоду. Но дед часто повторяет мне: «Всё равно человеку как раз и нужно жить так, чтобы немного проигрывать. Не надо пытаться урвать выгоду».
— Так где кровь?
— А, вот… на её одежде.
Сакурако, похоже, не интересовалась ни происхождением моего имени, ни даже существованием Уцуми. Она сразу перевела взгляд на Итю.
— Может, я ошибся?
Итя сидела не в песочнице, а прямо на обычном гравии и играла, копая твёрдую землю чьей-то забытой лопаткой. Я почти силой поднял её на руки, и Сакурако прищурилась.
— Хм.
Она осторожно приблизила нос к красному пятну.
— Да. Думаю, ты прав. Вероятно, кровь. Правда, человеческая она или нет, я и сама не отличу.
— Точно, это же не обязательно человеческая.
Если подумать, кровь и правда могла быть не человеческой. В любом случае ситуация, где есть раненая жизнь, не назовёшь спокойной, но от мысли, что ранен, может быть, не человек, всё же стало немного легче.
— Однако это точно след человеческой руки. Скорее всего, женщины. Бывают индивидуальные различия, но у женщин безымянный палец обычно короче указательного. Хотя встречаются женщины вроде меня, у которых безымянный длиннее.
С этими словами Сакурако показала свою руку. И правда, у неё безымянный палец был длиннее указательного. У меня тоже, но у меня разница была почти незаметной.
— Это с чем-то связано?
— Длина безымянного пальца определяется количеством мужских гормонов, полученных в период внутриутробного развития. Чем он длиннее, тем более «мужской» склад у человека.
Понятно. Сакурако и правда немного… не слишком женственная.
— Хм.
Сакурако всё тем же движением продолжала рассматривать руку Ити.
— Что-то не так?
— Нет, меня кое-что заинтересовало.
Итя заметила её взгляд и снова спрятала руку.
— Извини, покажи мне левый локоть.
— Низзя!
Наверное, это означало «нельзя».
— Боит, низзя!
— Почему? Потому что болит?
Сакурако снова прищурилась.
— Всё ещё болит? Сейчас уже не так сильно, верно? Но ощущение странное?
С этими словами она опустилась на колени и мягко положила свою руку поверх ладошки Ити, сжатой у груди.
— Обещаю. Я не сделаю ничего, от чего тебе станет больно. Только дай мне проверить.
— Итя. Всё хорошо.
Я не понимал, что хочет проверить Сакурако, но поддержал её. Итя сердито смотрела на Сакурако исподлобья, но та ждала спокойно, не торопила и не давила. Наконец Итя осторожно, словно ослабив настороженность, протянула левую руку.
— Я заметила ещё раньше: этот ребёнок слишком явно бережёт левую руку.
— Да. Теперь, когда вы сказали, она правда ни за что не даёт её держать.
— Хм. Похоже, в прошлом у неё был перелом левого локтя. Вот здесь. Посмотри, локоть выгнут внутрь.
Она мягко провела кончиками пальцев от левого локтя Ити до мизинца.
— Судя по всему, был перелом в области локтевого сустава. Это называется отрывным переломом: состояние, когда кончик кости, образующий сустав, словно отрывается. Отделившийся костный фрагмент может неправильно срастись и вот так мешать движению сустава.
— Костный фрагмент?
— Кость — орган, который растёт и восстанавливается. Если сказать проще, восстановление пошло неправильно. Сустав движется за счёт мышц и сухожилий; если, например, сильно потянуть ребёнка за руку, кость может оторваться вместе с местом их прикрепления. Без нормального лечения это способно вот так нарушить движение сустава.
— Если сильно потянуть за руку…
Рука Ити и правда немного выгибалась внутрь. Сравнив со своей, я ясно это увидел. Моя вытянутая рука была ровной. У меня большой палец на ладони оказывался снаружи от локтя, а у неё — внутри.
По словам Сакурако, такие переломы часто бывают у детей. «Сильно потянуть за руку». Эти слова прозвучали во мне очень жестоко и ещё долго отдавались эхом.
— Это называется варусной деформацией локтя. К счастью, не настолько серьёзной, чтобы мешать повседневной жизни, и сейчас боли уже быть не должно. Но дискомфорт, вероятно, остаётся. И главное — она помнит, что когда-то ей было больно.
— Ничего себе. Вы это просто по виду поняли?
Уцуми восхищённо протянул. Да, вот в чём потрясающая сила Сакурако! Я почему-то загордился так, будто это была моя заслуга.
— А ещё что-нибудь важное нашли?
Отличный темп. Теперь бы ещё какую-нибудь информацию, которая поможет установить её личность… Я спросил об этом, и Сакурако удивлённо моргнула.
— Что значит «ещё»? Тебе этого мало?
— А? Нет, просто мы хотим установить, кто она…
Я ответил растерянно, и она открыто поморщилась.
— Ты и правда глуп.
— А?
Мы с Уцуми сказали это одновременно. В самом деле, как тот факт, что у Ити когда-то был перелом, связан с её личностью?
— Даже если при отрывном переломе боль зачастую не такая сильная, совсем без боли он не проходит, да и отёк бывает серьёзный. Нормальная мать хотя бы раз показала бы ребёнка врачу. Проверьте ближайшие ортопедические клиники: не обращалась ли к ним за последние два года девочка примерно трёх лет с отрывным переломом левого локтя.
— Больницы…!
Сакурако раздражённо цокнула языком, глядя на наши круглые глаза, и объяснила так, будто не понимала, как можно не догадаться. Но точно, больница!
— Точно! В больнице будут имя и адрес пациента!
Мы с Уцуми переглянулись и почти одновременно это произнесли. Уцуми легонько ткнул кулаком мне в плечо, мол, «получилось!», потом побежал к патрульной машине и начал обзванивать все ортопедические клиники поблизости.
— За последние два года?
— Похоже, у неё самой сохранилось чёткое воспоминание. Значит, это было не сразу после рождения. Думаю, речь примерно о последнем годе или двух.
— А ещё она вроде живёт рядом с парком, но мы проверили где-то в радиусе километра и ничего не нашли.
— Километр?
Сакурако скрестила руки на груди и задумалась.
— Есть индивидуальные различия и разные теории, но говорят, что ребёнок способен пройти пешком примерно столько километров, сколько ему лет. То есть трёхлетний ребёнок — около трёх километров. Правда, времени на это уходит больше чем вдвое по сравнению со взрослым. Если уж искать, стоило расширить зону до трёх километров.
— Трёх километров…
В таком маленьком теле? Я посмотрел на Итю. Дети поразительные. И ещё меня удивляло, что Сакурако настолько разбирается в детях. Не то чтобы у неё мог оказаться тайный ребёнок… вряд ли. Наверное, как обычно, просто энциклопедические знания.
Пока Уцуми обзванивал больницы, Сакурако с Итей гладили собаку на прогулке, потом опустились на колени и рассматривали какого-то жука, даже тыкали в него пальцем.
— Это, скорее всего, бархатистый плоский мертвоед. Питается мертвечиной, поэтому я время от времени его вижу.
— Угу.
Что вы такое ребёнку рассказываете, подумал я, но ладно. Итя, наверное, всё равно не понимала смысла. То ли из-за улыбки, похожей на детскую, то ли из-за свободолюбивого характера, Сакурако, похоже, неплохо сходилась с детьми. Ите она тоже, кажется, была не противна. Я смотрел на них с тёплой улыбкой, сидя на скамейке и уже почти разряжаясь окончательно, когда по парку разнёсся голос Уцуми:
— Нашёл! Нашёл! Частная клиника на кольцевой!
Уцуми кричал из патрульной машины возбуждённым голосом. Утро ещё раннее, не потревожит ли жильцов округи? Но и сам я не мог не взволноваться. Из-за недосыпа сердце действительно колотилось.
— Правда?
Я подбежал, он ухмыльнулся, подмигнул и показал большой палец. Жест как у героя фильма, но почему-то в его исполнении хотелось смеяться. Я понял, что он пытается выглядеть круто перед Сакурако, но, честно говоря, выходил обратный эффект. Впрочем, Сакурако вообще вряд ли воспринимала Уцуми как объект такого рода.
— Едем сейчас. Это рядом с тем магазином, где Татэваки нашёл мелочь.
— Что…
— Что такое?
— Ортопедия рядом с магазином, на кольцевой…?
Не может быть.
Эта больница была именно тем местом, где утром я спас Итю от грузовика.
Ортопедическая клиника и правда находилась рядом с местом, где я встретил Итю, недалеко от моего дома. Старая клиника, существовавшая уже давно. Старший брат лечился там, когда ломал кость, а меня в детстве, когда я упал с лазалки и рассёк лоб, бабушка тоже несла туда. Недавно клинику передали молодому врачу, перестроили, сделали красивой, и с тех пор я там не бывал. Когда мы приехали, нас, несмотря на нерабочее время, приветливо встретили молодой заведующий и его жена средних лет, медсестра.
— Простите, что так рано, правда.
— Ничего, если сможем помочь.
Уцуми поклонился, и молодой врач тоже ответил поклоном. Я поспешно последовал их примеру.
— О, этого ребёнка я помню.
Сзади прозвучал светлый голос жены врача.
— Что?! Правда?
— Да. Она пела нам милую песенку в приёмной.
Жена врача тихо рассмеялась и улыбнулась Ите. Та то ли смутилась, то ли застеснялась и поспешно спряталась за ногой Сакурако.
— Мы не можем показать карту напрямую… но, думаю, это именно этот ребёнок.
Сказав это, заведующий достал из кармана очки, надел их, взял карту, которую, видимо, оставил у стойки регистрации, и заглянул в неё.
— Они приходили два раза… а потом перестали.
— Так я и думала. Лечение недостаточное. Уже развилась варусная деформация локтя, — сказала Сакурако.
Врач слегка помрачнел и посмотрел на левую руку Ити. Итя попыталась убежать и спрятать руку, но врач есть врач. Его жена помогла, и они привычными движениями осмотрели больное место.
— …Похоже, они и тогда обратились не сразу после перелома. Я сказал, что высок риск последствий, просил хотя бы водить её на реабилитацию…
— Мы тогда ещё обсуждали, что хорошо бы, если они обратились в другую больницу…
Супруги переглянулись, и лица у них потускнели. Наверное, мать Ити не повела её ни в другую больницу, ни на дальнейшее лечение.
— Это можно вылечить?
Я спросил невольно.
— Само уже не исправится. Операция может дать улучшение… Но, к счастью, при таком угле в быту ей это мешать не должно. Паралича, похоже, нет, и она правша.
— Девочка, конечно, может начать стесняться, когда вырастет и будет носить короткий рукав, но при таком уровне это вряд ли будет сильно заметно.
Жена врача тоже добавила это. То, что пострадала не ведущая рука, и правда было счастьем в несчастье. Но никто из нас не мог порадоваться и сказать, что всё хорошо.
— Вот адрес и имя.
Так или иначе, по искривлённой руке Ити и воспоминаниям жены врача личность, похоже, подтвердили. В эпоху строгой защиты персональных данных, учитывая, что перед ним полиция и речь о потерявшемся ребёнке, заведующий передал Уцуми записку с именем и адресом Ити.
— Томинага Юка…?
— Ай!
Я тоже заглянул и прочитал вслух. Итя бодро отозвалась. Подсказка чтения давала вариант «Томинага Юка». Я смутно предполагал что-то подобное, но это было совсем не «Итя». Мы с Уцуми невольно усмехнулись.
— А, чёрт! Муниципальные дома. Надо было всё-таки расширить зону.
Уцуми досадливо простонал. Адрес относился к муниципальному жилью, не так уж далеко от парка «Лаванда».
— Как бы сказать… у матери был уже очень большой живот, и ей, наверное, было нелегко. Но всё равно она производила впечатление человека, который не слишком-то заботится о ребёнке.
Когда мы уже собирались выйти из больницы вслед за Сакурако, которая быстро ушла к машине, жена врача произнесла это с тревогой. Наши лица тоже омрачились.
Честно говоря, я подумал: может, для Ити было бы лучше не возвращаться домой. Возможно, её мать не просто «не слишком заботилась» о ней, а делала с ней что-то гораздо хуже.
И всё же какой бы ни была семья Ити, мы обязаны были пойти к ней домой. Нужно было понять, откуда на девочке кровь.
— …Уцуми, давайте поспешим.
Я перезавязал шнурки на кроссовках и сказал это. Уцуми тоже решительно кивнул. Дом Ити был уже совсем близко.
5
Дом Ити оказался одним из нескольких одноэтажных муниципальных домов на окраине нового жилого района. Мы оставили патрульную машину неподалёку, прошли под карнизами, пахнущими утром, и направились к её дому.
— Здесь? — спросил я у Ити рядом с домом.
Она широко улыбнулась. Я подумал: был ли где-то рядом парк? Оказалось, видимо, она имела в виду двор ближайшего детского сада. Неудивительно, что поиски парков ничего не дали.
Дом Ити стоял самым крайним. На табличке у двери латиницей было написано TOMINAGA. У входа валялись трёхколёсный велосипед и ведёрко для песка. Перед тем как нажать звонок, Уцуми глубоко вдохнул. Его напряжение передалось и мне, и у меня в горле странно булькнуло.
— Хм…
Но сколько бы мы ни звонили, в доме Томинага никто не отвечал. Итя хотела войти внутрь, и мы кое-как её успокаивали, продолжая ждать, что кто-нибудь выйдет.
— …Не открывают.
— Может… уже ушли?
Я посмотрел на часы: семь сорок пять утра. У меня летние каникулы, но вообще-то был будний день, и, возможно, кто-то уже ушёл на работу.
— Что-то случилось?
Мы с Уцуми уже растерянно переглядывались, когда сзади нас окликнули. Похоже, соседская тётушка. На ней было пёстрое свободное платье, похожее на гавайское муумуу, в руке — жёлтый пакет с мусором.
— Мы нашли её на улице. Вы знаете эту девочку?
— Ой, Юка, доброе утро.
Вместо ответа на вопрос тётушка показала Ите знак V. Итя в ответ мило сделала ответный V и кокетливо изогнулась. Тётушка рассмеялась от умиления. Наверное, это было их обычное приветствие.
— Нашли… она что, одна шла?
— Да, довольно далеко отсюда.
— Ужас, как опасно. Правда хорошо, что под машину не попала.
Когда я ответил, тётушка с явным облегчением растрепала Ите волосы. А потом сердито уставилась на дверь её дома.
— Да они наверняка ещё спят.
Сказала она с раздражённым лицом.
— Вчера до самого утра галдели. Вот и сегодня, небось, будут дрыхнуть до обеда. Вечно шумят когда попало. Я всё думаю, нормально ли они вообще за детьми смотрят.
Тётушка чуть понизила голос и как бы невзначай пошла дальше. То ли ей хотелось выбросить мусор, то ли было неловко так откровенно сплетничать прямо перед домом Томинага. Мы пока пошли за ней и слушали.
— Не хочу плохо говорить про то, как молодые воспитывают детей, но если есть время красиво разрисовывать себе ногти, можно было бы хоть немного позаботиться о детях. Отца младшего ребёнка она мужем называет, а сама, говорят, с ним даже не расписана, да и работы у него нет.
Сакурако, как всегда, не интересовалась такими разговорами. Она одна осталась у входа и крутила дверную ручку.
— Им-то, может, и ничего, а детей правда жалко. Вот недавно…
Похоже, рассказ тётушки ещё не заканчивался. Я оставил её на Уцуми и поспешно вернулся к Сакурако.
— Не заперто.
— Но нельзя же просто так открывать…
— Пахнет кровью.
— …Что?
Сакурако медленно повернула ручку и тихо толкнула дверь, словно проверяя, что замок не закрыт. Раздался тихий щелчок, дверь скрипнула, и вместе с влажным жаром наружу хлынул густой запах крови.
Убийственный, резкий запах крови, запах смерти. Я невольно отвернулся и выплюнул на крыльцо горькую желудочную жидкость, поднявшуюся изнутри.
— Мертва.
Сакурако сказала это, достала из кармана виниловые перчатки, надела их и щёлкнула у запястья.
— Уцуми! Беда!
Я поспешно крикнул. Лицо Уцуми мгновенно застыло. Видимо, он почувствовал неладное по моему голосу и выражению лица. Сакурако уже открыла дверь и вошла внутрь.
— Простите, нам нужно всё-таки поговорить с родителями. Вы не присмотрите немного за Юкой?
Уцуми сказал это и передал Иту соседке. Та, беспокойно поглядывая в нашу сторону, всё же приветливо кивнула.
— Конечно. Господин полицейский, вы им там скажите, чтобы о детях думали. И… если ей правда одной тяжело и не на кого положиться, можно же просто сказать. Я бы и за детьми присмотрела.
Уцуми отвечал «да», «конечно» и поспешил обратно к нам. Соседка ещё раз окликнула нас: «Если что, говорите!» Потом сказала Ите: «Ну что, пойдём к тёте завтракать?» — и увела её к себе. Честно говоря, это спасло. Возможно… нет, скорее всего, Ите нельзя было видеть, что внутри.
— Уцуми.
— У… х…
Когда мы вместе вошли в дом, Уцуми тоже вырвало прямо у входа. Он же полицейский… мелькнула мысль, но этот запах выдержит только человек, привыкший к трупам. Комната, похоже, была заперта наглухо, и воздух внутри раскалился. В этом жаре нагревался и сгущался запах распадающихся клеток. Он был чудовищным.
— Ужас…
Я огляделся. В комнате всё было разгромлено, вещи разбросаны, тут и там виднелись следы крови.
— Сакурако, нельзя…
Она уже начала осматривать помещение и тщательно проверяла кровь на двери и стенах. Я задрал край футболки, уже не думая о том, что оголяю живот, и прикрыл нос. Но я понимал: слушать она не станет.
— Жесть… это… слишком…
Уцуми застыл у входа, оглядывая комнату.
— Сюда.
Сакурако заглянула на кухню, быстро вернулась в гостиную и поманила нас.
— …Уцуми!
Планировка была старомодной, видимо, дом построили давно. Кухня не открытая, а отдельная; в ней стоял обеденный стол, заваленный самыми разными вещами. Под столом кто-то скорчился. Взрослая женщина. Спина у неё была залита красным.
— Скорую!
— Поздно. Она мертва.
Сакурако сказала коротко. Я был уверен, что увижу худшую картину: маленького младенца, ставшего жертвой. Но перед нами, скорчившись, лежала взрослая женщина. Красиво украшенные ногти блестели в утреннем свете.
— Трупные пятна уже появились. Значит, прошло больше двух часов после смерти. В челюстном суставе заметно окоченение, в конечностях оно тоже начинает проявляться… вероятно, прошло около четырёх часов.
— К-Кудзё…?
Уцуми вызвал по рации подкрепление и скорую, а потом потрясённо посмотрел на Сакурако, которая начала осматривать тело, и одними губами спросил у меня, кто она такая. Но даже если он спрашивал, я не знал, как объяснить. Сакурако не обращала внимания на наше замешательство и изучала мёртвую женщину.
— Причину смерти… и выяснять не нужно. Её много раз ударили ножом в спину. Эта рана… да, скорее всего кухонный нож. Когда жертву вот так бьют много раз, это часто бывает от злобы, но иногда и потому, что преступник труслив. Боится, что человек ещё не умер, и наносит удар за ударом. Старательно.
Сакурако словно измеряла пальцами раны на спине и говорила нам. Похоже, раны доходили до груди. Преступник, должно быть, бил с чудовищным чувством.
— …Нет защитных ран?
Сакурако перевела взгляд со спины на грудь, потом на руки и вдруг удивлённо пробормотала.
— Сакурако?
— Почему? Почему эта женщина не защищалась?
— Может… нападавший был ей знаком?
Наверное, она разговаривала сама с собой. Когда я ответил, Сакурако моргнула, будто на секунду вспомнила о моём существовании, и покачала головой.
— Даже если знакомый, когда на тебя направляют нож, обычно сопротивляешься.
Она приложила руку к губам, опустила голову и снова оглядела кухню.
— Кровь в основном только вокруг кухни. В гостиной следов мало. Густо размазана только на внутренней стороне входной двери и на двери в дальнюю спальню… Почему?
— Может… она открывала двери? И там её тоже ударили?
— Да… на руке у женщины есть только один порез.
Сказал Уцуми. Сакурако ещё раз посмотрела на тело и быстрым шагом перешла в гостиную.
— Сначала… кто-то ударил её у входной двери, она поспешно закрыла дверь и рефлекторно накинула цепочку. Вероятно, простой замок могли открыть или взломать. Значит, у преступника был ключ от этого дома.
Сакурако двигалась так, будто видела происходившее: прижимала правую руку, спиной закрывала дверь, обратным движением касалась цепочки. На местах, где она касалась или ударялась, были пятна крови. Цепочка уже была сорвана и сломана. Неужели нападавший был настолько силён?
— Потом она пошла в спальню, вывела спящую дочь и убежала на кухню…
Она прошла прямо вперёд и коснулась двери спальни. Тут тоже была кровь. Словно ведя за руку невидимого ребёнка, Сакурако вернулась на кухню.
— Посмотрите, на стуле кровь. А это детские следы ног — и на оконной раме тоже. Скорее всего, ребёнок забрался на стул и сбежал через кухонное окно.
Это совпадало с тем, что рассказала нам Итя. Да, эта женщина невероятная. Мы с Уцуми невольно издали поражённые звуки, и Сакурако снова недоумённо нахмурилась.
— …Почему она сама не убежала?
— А?
— Почему не выбралась через окно вместе с ребёнком?
— П-пока она спасала ребёнка, преступник сорвал входную дверь и ворвался в дом… например?
Сказал Уцуми. Сакурако, похоже, этот ответ не устроил. Она ходила по кухне, оглядываясь, словно искала объяснение, которое бы её удовлетворило. И едва не поскользнулась на мусоре под ногами.
— Чёрт! Почему на полу столько хлама!
Сакурако повысила голос. Её раздражение было понятно. Дом Ити был просто ужасно захламлён. Возможно, часть беспорядка возникла во время борьбы, но я думаю, и до этого здесь было не прибрано. Стол, например, был завален пустыми контейнерами из-под еды из круглосуточного магазина. В углу стоял стакан с какой-то коричневой жидкостью, покрытой плесенью. Тело женщины лежало, словно раздвинув весь этот мусор.
— …Хм?
Но в этой картине я заметил лёгкую странность.
— Что?
— Нет… Просто вокруг тела не столько мусор, сколько еда.
Сказав это, я старался не смотреть прямо на тело, но всё же через футболку взял валявшуюся банку консервов и упаковку пасты.
— Срок годности позапрошлогодний.
— …………И правда странно.
— Но… паста же не гниёт. У нас дома тоже наверняка где-нибудь лежат забытые сухие макароны и консервы с истёкшим сроком.
Моя мама тоже довольно небрежная.
— Но почему они сейчас здесь?
— Кто знает?
Я склонил голову, и Сакурако снова повернулась к телу. Будто ждала, что мёртвая женщина откроет рот и подскажет ей ответ. Но трупы не говорят.
— …Если бы хотела, она могла убежать. Почему эта женщина умерла здесь?
Сакурако раздражённо топнула ногой. Пол скрипнул странным вмятым звуком, по нему покатилась банка консервированных персиков.
— Целью, вероятнее всего, была она. Она боялась, что если убежит вместе с дочерью, удар обрушится и на ребёнка?.. Но почему нет защитных ран? Почему эта женщина не прикрывала своё тело и не сопротивлялась?
Мы не понимали, почему Сакурако так за это зацепилась. Уцуми тоже выглядел растерянным и, кажется, просто ждал, когда прибудет подкрепление, пока Сакурако окончательно не испортила место происшествия. А я чувствовал, будто забыл что-то важное.
— …Кстати, а где младенец?
— Что?
— Маленький А-тя… То есть Итя говорила, что дома есть маленький младенец. И в больнице сказали, что у мамы был большой живот…
— Об этом надо было сказать сразу!
Сакурако резко рявкнула на меня. От её ярости я вздрогнул. Но в то же время понял: она услышала ответ от мёртвой.
— П-подождите, нельзя же так двигать тело…
Сакурако внезапно взялась за тело и, страшно сказать, отодвинула его, перевернув на пол.
— Кудзё, это плохо!
Уцуми, которому нужно было сохранить место происшествия, запаниковал. Но дальше он не остановил Сакурако. Потому что мы увидели одно.
— Люк в подполье…?
Прямо под телом была маленькая дверца. Дверца, залитая ярко-красной кровью. Мы сразу поняли: она закрывала её собой.
— Вот оно.
Сакурако взялась за окровавленную ручку. Кровь тягуче потянулась за перчаткой, и мы смотрели, ожидая, когда она откроет дверцу. Наконец та откинулась с глухим звуком.
— Сакурако!
От потрясения моё дыхание на миг оборвалось. В маленьком пространстве, видимо служившем кухонным подпольным хранилищем, лежал крошечный младенец.
6
Младенец был тёмно-красного цвета и, кажется, не дышал.
— Что угодно! Несите всё, чем можно охладить тело!
Сакурако крикнула это, грубо смахнула рукой мусор со стола, уложила младенца посередине и сняла с него распашонку.
— Т-там вроде был вентилятор!
Уцуми бросился в гостиную. Я рванул к холодильнику. Внутри почти пусто: вместо еды посередине красовалась косметика.
— Да чёрт, хоть что-нибудь есть?
Я открыл морозилку, но генератор льда был пуст. Попытался найти охлаждающий пакет, но и его не было.
— Она не могла спасти его так же, как старшего ребёнка. Но если бы держала у себя, он был бы в опасности. Поэтому спрятала его здесь и закрыла собой… чтобы защитить.
Сакурако сказала это почти стоном. Тело младенца, похоже, было ужасно горячим. Наверное, потому что в такую жару он провёл долгое время в таком тесном месте. Честно говоря, я уже подумал, что… младенцу не помочь. Но Сакурако проверила его зрачки и тело, а потом выдавила:
— Ещё успеем.
Значит, до приезда скорой мы должны были делать всё, что могли.
— З-замороженный жареный рис подойдёт?
Я достал из морозилки пакет с замороженным полуфабрикатом.
— Подойдёт. Дай сюда!
Сакурако вырвала пакет у меня из рук, а заодно силой содрала с меня футболку, положила её поверх упаковки и уложила на неё младенца.
— Вентилятор! Нашёл!
Вернувшийся Уцуми поставил вентилятор.
— Ну же… проснись.
Сакурако двумя пальцами начала ритмично нажимать на грудь младенца. Непрямой массаж сердца. Ребёнок был таким маленьким, что по Сакурако было видно, как она напрягает каждый нерв.
— Может, поискать автоматический наружный дефибриллятор?!
Спросил Уцуми.
— Нет. Министерство здравоохранения запрещает использовать дефибриллятор на детях младше года. Я бы сказала, что к чёрту законы, но не знаю, какой вред он нанесёт этому крошечному телу.
— Тогда что ещё можно сделать?
— Сейчас главное — охлаждать. Младенцы не умеют сами регулировать температуру тела. Попроси у соседей что-нибудь холодное!
Едва отдав Уцуми указание, Сакурако внезапно накрыла своим ртом нос и рот младенца. Я не сразу понял, а потом сообразил: искусственное дыхание. Проверив, что лёгкие младенца раздуваются, она дважды вдохнула воздух, убрала рот и снова продолжила массаж. Способ показался мне каким-то слишком прямолинейным, но ведь и взрослому нужно зажимать нос. Всё было логично.
— Слышишь? Дети, что бы ни случилось, не должны умирать.
Продолжая массаж сердца, Сакурако говорила с младенцем.
— Очнись. Тебе слишком рано уходить.
Вдруг я вспомнил, как перед смертью бабушки медсестра просила нас с ней разговаривать. Говорят, от голоса человек может прийти в сознание. Слушая Сакурако, я вылил в раковину весь маленький флакон дезодорирующего спрея, который всегда носил с собой, тщательно промыл его водой из-под крана и наполнил водой.
— Может, попробовать распылять на тело? Наверное, почти ничего, но если будет ветер от вентилятора, испарение хоть немного снизит температуру.
Наверняка это и правда была мелочь. Но даже мелочи, если их собрать, могут превратиться во что-то. Сакурако кивнула, и я начал распылять холодную воду на тело младенца. Что ещё можно сделать? Да что же скорая так долго!
И всё же, возможно благодаря действиям Сакурако, краснота начала уходить с кожи младенца, и цвет становился ближе к обычному.
— Живи, живи. Жить — вот ваша задача, малыши. Ты не должен умирать.
Сакурако всё говорила с младенцем, будто читала заклинание. Я впервые видел её такой отчаянной. До сих пор мне казалось, что она любит мёртвых. Казалось, она человек, окутанный тишиной смерти. Но сейчас, с горячим потом, стекающим по шее, она всей душой пыталась спасти жизнь младенца.
— Если ты уйдёшь, твоя сестра останется одна. Прошу, очнись хотя бы ради неё! Пожалуйста, не оставляй эту девочку одну.
Эти слова пронзили мне грудь. Да. Ради Ити тоже мы обязаны удержать эту жизнь.
— Я тоже спрошу у соседей, нет ли у них охлаждающего пакета!
Ещё раз распылив воду на тело младенца, я сказал это Сакурако и уже собирался идти по соседям, когда в прихожей раздался крик.
— Уцуми?!
Голос, без сомнения, принадлежал Уцуми. Я бросился из кухни и увидел его у входа: он сидел на полу, в одной руке сжимал охлаждающий пакет.
— Ч…
— Не подходи!
Уцуми закричал. Перед ним стоял мужчина. Верхняя часть тела голая, внизу только короткие шорты карго, обуви нет. Зато всё тело покрыто тёмной, засохшей коркой крови. Меня передёрнуло. Было ясно: он не в себе.
— Э…
В руке у мужчины был нож из нержавейки. Из руки Уцуми, сидевшего на полу, тоже текла красная кровь.
— Вы двое! Бегите!
Уцуми крикнул мне это и начал подбирать с пола разные вещи, одну за другой швыряя их в мужчину. Глаза у того были странно налиты кровью, но при этом расфокусированы. Он смотрел на нас и всё время бормотал что-то невнятное. Одного взгляда хватало, чтобы понять: этот человек ненормален и опасен.
— Сакурако! Преступник!
Нужно бежать через окно! Я сказал это и потянул Сакурако за руку. Но она изо всех сил отдёрнула её.
— Нельзя! Сейчас мои пальцы — сердце этого ребёнка! Пока я продолжаю компрессии, кислород поступает к его мозгу. Я не могу убрать руки!
— Чёрт!
Тогда что делать? Убежать одному? …Нет, я не мог. Не мог так поступить. Если бы я это сделал, наверняка жалел бы до самой смерти. Я недостаточно силён, чтобы выдержать такое. Значит, остаётся только одно.
Я схватил на кухне бутылку с приправой и выскочил в гостиную. Мужчина уже проник в дом, а Уцуми как раз вцепился ему в ноги, пытаясь остановить.
— Не пущу-у-у!
Уцуми храбро кричал. У мужчины был нож, и всё равно Уцуми отчаянно пытался задержать его. Наверное, хотел дать нам время сбежать. Я отвинтил крышку большого флакона с солью и перцем, задержал дыхание и со всей силы швырнул содержимое в мужчину.
— Кх-кхоф!
Мужчина закашлялся и инстинктивно прикрыл лицо. Дождь из соли и перца. В глаза щипало, носу тоже должно было быть тяжело. Я не упустил возникшую брешь.
В следующую секунду мужчина с грохотом рухнул на пол. Я и сам почти не понял, что произошло. Из-за соли с перцем у меня тоже болели глаза, а главное — мужчина был страшен. Я схватил руку с ножом и дальше уже почти с закрытыми глазами заломил её назад, подсёк ногу и повалил мужчину на пол. Похоже, он потерял сознание. Честно говоря, я не думал, что приём сработает настолько чисто. Почти чудо.
— Т-Татэваки?!
Соль с перцем, кажется, досталась и Уцуми, который был у ног мужчины. С красными глазами, кашляя, он издал потрясённый возглас.
— Быстрее!
Сейчас было не время удивляться или морщиться от боли. Сначала нужно обезвредить мужчину. Я поторопил Уцуми, и тот поспешно надел на мужчину наручники, а потом вытащил из его руки нож.
— Т-ты… дзюдо занимался?
Тяжело дыша, спросил Уцуми.
— Дед преподаёт дзюдо, у него школа. Но я в этом плохо разбираюсь, единственное, что запомнил, вот такие приёмы самообороны…
Не обязательно становиться сильным, но способы защитить себя и кого-то рядом лучше знать, — дед всегда так говорил. Я учился почти из вежливости, но не думал, что это правда пригодится, и мысленно поблагодарил деда. Хотя, наверное, во второй раз так уже не смогу.
— Вот такие вещи, знаешь, лучше заранее говорить. Меня же порезали, а я уже думал, что он и вас зарежет, поэтому был просто в отчаянии…
— А…
Я попытался посмотреть, насколько серьёзна рана ворчащего Уцуми, и в этот момент издалека донеслась сирена.
— Подкрепление…
Почти одновременно до нас донёсся тихий кашель: кхе-кхе, — а потом слабый младенческий плач. Из моего тела разом ушли все силы. Кажется, впервые в жизни я от всего сердца поблагодарил бога.
Конец
Благодаря отчаянным действиям Сакурако младенец выжил. Говорили, если бы мы нашли его на несколько минут позже и если бы не её реанимация, неизвестно, чем бы всё закончилось. Я снова подумал, что Сакурако невероятная. Если бы там были только я и Уцуми, мы бы не то что не спасли младенца, даже не нашли бы его.
В тот день на кухне была убита, как мы и думали, мать Ити. Убивший её мужчина был её сожителем и отцом младенца. Похоже, они поссорились из-за того, что он не работал, и он, пьяный, ударил её ножом. По результатам проверки в его организме нашли следы наркотика-стимулятора.
Мать Ити получила больше десяти ножевых ран в спину. Её били снова и снова, а она всё равно до конца защищала детей. И всё же реакция общества на неё была до боли жестокой.
Пока не появилась новая тема, утренние телешоу день за днём обсуждали убийство в Асахикаве. В «Твиттере» одно за другим публиковали и распространяли бессердечные слова. Мать Ити была жертвой, но люди обвиняли и её. В сообщениях СМИ она оказалась не матерью, которая ценой жизни защитила детей, а преступницей, пренебрегавшей воспитанием и подвергшей ребёнка опасности. От этого у меня болезненно сжималось сердце. Трупы, с которыми мы сталкиваемся вместе с Сакурако, всегда печальны.
Мне и Сакурако полиция вручила благодарственные грамоты. Когда я услышал, что дадут ещё и памятный подарок, я гадал, что же это будет, но оказалось — просто рамка для этой грамоты.
— Береги её. Если сделаешь что-нибудь плохое, с этой грамотой тебе смягчат наказание.
Уцуми сказал это со смехом. Но я, по крайней мере, не собирался совершать ничего плохого. Да и когда получу водительские права, было бы жалко тратить такую вещь на смягчение наказания за превышение скорости или неправильную парковку.
Хотя будущего не знаешь. Я повесил грамоту рядом с домашним алтарём и молился, чтобы мне никогда в жизни не пришлось ею воспользоваться.
Итю и её младшего брата, говорят, забрали дальние родственники. Один раз они вроде приходили поздороваться в полицейский пост, где служил Уцуми. Он сказал, что люди они добрые. Итя была бодрой. Я от всего сердца желаю ей счастья.
Рана, которую Уцуми получил от мужчины, потребовала нескольких швов, но, когда мы встретились в следующий раз, он был всё таким же беззаботным, весёлым и дружелюбным. Позже мы ещё не раз с ним столкнёмся, но это уже другая история.
Каждый раз, когда приходит жаркая пора, я вспоминаю тот день, и каждый раз грудь обжигает горячее сожаление. Сколько бы лет ни прошло, это не меняется.
Я понимаю, что мир не настолько мягок, чтобы всё заканчивалось счастливым финалом. Но если бы только было можно, я хотел бы добраться туда раньше. И спасти её. Одну печальную мать, которая ушла, так и не сумев правильно выразить свою твёрдую, настоящую любовь.
Глоссарий
Тропическая ночь (熱帯夜, nettaiya) — японский метеорологический термин для ночи, когда температура не опускается ниже 25 °C. Особенно характерен для разговоров о тяжёлой летней жаре и духоте в японских городах.
«Брут… и ты тоже…» (ブルータス……お前もか, Burūtasu... omae mo ka) — ставшая в Японии крылатой формула знаменитого «И ты, Брут?» из шекспировского «Юлия Цезаря». Часто употребляется шутливо, когда кто-то или что-то неожиданно «предаёт» говорящего — здесь эту роль играет отсутствие льда.
Ячменный чай (麦茶, mugicha) — напиток из обжаренного ячменя, обычно не содержащий кофеина. В Японии мугитя особенно популярен летом: его часто заранее заваривают и держат охлаждённым в холодильнике.
«Жаркий летний день» (真夏日, manatsubi) — официальный японский метеорологический термин: так называют день, когда максимальная температура достигает 30 °C или выше. В русском переводе это понятие передано более свободно как «жара последних дней».
Комбини (コンビニ, konbini) — японский магазин повседневных товаров формата convenience store, обычно работающий круглосуточно. Помимо еды и напитков, в комбини продаются журналы и бытовые мелочи, а сами магазины давно стали привычной частью городской жизни Японии.
Кобан (交番, kōban) — небольшой районный полицейский пост, характерный для японской системы полиции. Кобаны расположены непосредственно в жилых кварталах и возле станций; туда обращаются с потерянными вещами, за помощью с дорогой, при мелких происшествиях или, как здесь, если найден потерявшийся ребёнок.
«Местное производство — местное потребление» (地産地消, chisan-chishō) — распространённая в Японии концепция поддержки продуктов, произведённых и употребляемых в одном регионе. Особенно заметна в сельскохозяйственных районах вроде Хоккайдо и часто связана с подчёркнутой гордостью за местные продукты.
Кайрамбан (回覧板, kairanban) — папка или доска с объявлениями от муниципалитета либо районного сообщества, которую по очереди передают от одного дома к другому. В переводе это передано как «круговая рассылка», но традиционно речь идёт именно о физически циркулирующих между соседями уведомлениях.
Неглект (ネグレクト, negurekuto) — заимствованный из английского термин, которым в Японии обозначают пренебрежение обязанностями по уходу за ребёнком: недостаток питания, медицинской помощи, надзора и других необходимых условий. Рассматривается как одна из форм жестокого обращения с детьми.
Детская консультационная служба (児童相談所, jidō sōdansho) — государственная служба защиты и поддержки детей в Японии. Такие учреждения занимаются в том числе сообщениями о насилии и неглекте, семейными проблемами и ситуациями, когда ребёнку может требоваться защита.
Отрывной перелом (剝離骨折, hakuri kossetsu) — перелом, при котором небольшой участок кости отрывается в месте прикрепления сухожилия или связки. У детей подобные повреждения могут возникать из-за сильного натяжения тканей; неправильное сращение костного фрагмента способно нарушить работу сустава.
Варусная деформация локтя (内反肘, naihanchū) — деформация, при которой предплечье при выпрямленной руке отклоняется внутрь относительно нормальной оси локтевого сустава. Может оставаться после неправильно сросшегося детского перелома и в лёгкой форме почти не мешать повседневной жизни.
Бархатистый плоский мертвоед (ビロウドヒラタシデムシ, birōdo-hirata-shidemushi) — японский вид жука из группы мертвоедов, питающихся разлагающимися останками животных. Именно поэтому Сакурако, постоянно имеющая дело с костями и трупами животных, замечает, что встречает таких жуков довольно часто.
Трупные пятна (死斑, shihan) — посмертные красно-фиолетовые участки кожи, возникающие из-за перераспределения крови под действием силы тяжести после прекращения кровообращения. Их появление и выраженность используются в судебной медицине как один из признаков при приблизительной оценке времени смерти.
Трупное окоченение (死後硬直, shigo kōchoku) — постепенное посмертное затвердевание мышц вследствие биохимических изменений в тканях. Распространение окоченения на разные группы мышц может помогать ориентировочно оценить давность смерти, хотя скорость процесса зависит от множества условий.
Защитные раны (防御創, bōgyosō) — повреждения, которые человек получает, пытаясь закрыться от нападения, схватить оружие или отвести удар; часто обнаруживаются на кистях и предплечьях. Их отсутствие тоже может иметь значение при восстановлении обстоятельств нападения, хотя само по себе ничего однозначно не доказывает.
Подпольное хранилище (床下収納, yukashita shūnō) — встроенный отсек под полом, доступный через небольшой люк; в японских домах такие хранилища нередко устраивают на кухне для запасов и редко используемых вещей. В русском тексте японская бытовая реалия передана как «люк в подполье».
Какусэйдзай (覚醒剤, kakuseizai) — японский термин для сильнодействующих наркотических стимуляторов, прежде всего амфетаминового ряда и метамфетамина. В русском переводе он обобщённо передан как «наркотик-стимулятор».
Вайдо-сё (ワイドショー, waido shō) — характерный для японского телевидения формат дневных информационно-развлекательных программ, смешивающих новости, обсуждения в студии, светскую хронику и громкие происшествия. Такие передачи нередко подолгу и эмоционально разбирают резонансные преступления и общественные скандалы; в переводе термин передан как «утренние телешоу».
Камидана (神棚, kamidana) — домашний синтоистский алтарь, буквально «полка для ками». Обычно это небольшое священное место в доме, где хранят талисманы и подношения синтоистским божествам и перед которым молятся; именно рядом с такой камиданой герой вешает полученную от полиции грамоту.