Третья кость. Человек, которого можно убить

Действующие лица

Тиёда Сёко, тётя наречённого Сакурако. С самой Сакурако тоже близко знакома.

Тодо Сэйдзиро, глава семьи Тодо.

Кимико, его жена.

Синтаро, сын. Наследник.

Кадзуми, старшая дочь.

Нанао, седьмая дочь.

Тосиюки, муж Нанао.

Ятиё, восьмая дочь.

Кодзи, внук Сэйдзиро. Двоюродный брат Сёко.

Канадзава Масанори, слуга семьи Тодо.

Нанако, домработница.

1

Если говорить о трёх главных душевных вкусах Асахикавы, то это «банановая выпечка», «джундог» и «хот-дог». Без любого из них я, пожалуй, просто не выжил бы.

Но туристические журналы и гастрономические подборки обычно пишут об «асахикавском рамэне», «синко-яки» и «солёном хорумоне». В Асахикаве нет моря, зато здесь издавна процветало животноводство, особенно свиноводство. Поэтому свинину используют в обычном бульоне для асахикавского рамэна, и именно поэтому Асахикава стала родиной солёного хорумона и свиной шейки. В общем, всё закономерно.

Наверное, поэтому жители Асахикавы так любят «якинику». Под этим словом у нас подразумевают не ресторан, а когда в выходной день во дворе или на берегу реки жарят на углях мясо и овощи. Разумеется, никто не называет это модным словом «барбекю»: все одинаково говорят «якинику» или «жарка на улице». Насколько часто жители Асахикавы жарят мясо на улице? Настолько, что в тёплое время года, в ясный выходной, где-нибудь после обеда и до вечера, если из соседнего двора или хотя бы откуда-то поблизости не тянет аппетитным запахом жарящегося мяса, для Асахикавы это почти немыслимо.

В супермаркетах как само собой разумеющееся лежат уголь и решётки для якинику, большие пакеты маринованной баранины для дзингисукана, варёная лапша для якисобы, баранина, говядина, свинина и морепродукты. Сырое мясо продают со скидкой не только мясные лавки, но даже обычные рестораны якинику. Для жителей Асахикавы праздничная жарка мяса на улице — лучшая форма общения: вкусная, весёлая и сближающая людей.

Так вот, вскоре после начала летних каникул я угощался потрясающе вкусным мясом во дворе дома госпожи Сёко. Были разные части асахикавской свинины Арасияма Herb Pork, иберийская свинина, редкая, как говорят, короткорогая говядина и саффолкская баранина из Сибэцу. Я удивился: неужели богатые люди тоже жарят мясо во дворе? Но выбор мяса у них, конечно, был вполне богаческий.

А ещё несколько видов летних овощей из сада. Их смазывали особым маслом: тёртый чеснок, соль и несколько специй, разведённые в оливковом масле. И, что удивительно, овощи получались ничуть не хуже этого великолепного мяса. Мои любимые сисито и кукуруза были ожидаемо прекрасны, но тёмной лошадкой оказался цукини. Стоило отправить горячий кусочек в рот вместе с поджаристым ароматом, как сочная мякоть разливалась по языку и будто таяла. Убийственно вкусно. Просто... от одного этого можно было потерять сознание.

— Спасибо за угощение.

— Как хорошо, что ты всё подчистую съел. Наоэ сказал, что не приедет, и я боялась, что останется лишнее.

Я уже наелся до отвала и перекладывал оставшиеся угли в горшок для тушения, когда госпожа Сёко радостно сказала это. Если честно, я немного переел. Конечно, было чувство, что такую вкуснятину грех оставлять, но Сакурако почти не ела мяса. Няня жаловалась, что Сакурако с детства привередничает и всё время требует одни сладости, и, похоже, это правда: мясо её особенно не радует. «Как можно не есть такое вкусное мясо?!» — это возмущение, кажется, и толкнуло меня к чрезмерному аппетиту. Стоило пошевелиться, и казалось, что съеденное вот-вот полезет обратно.

— Жаль, что Арихара занят работой.

Чтобы еда всё-таки не полезла наружу, я сказал это чуть тише обычного. Госпожа Сёко, сидевшая на скамейке, с сожалением кивнула:

— И правда.

Тонкая золотистая ложечка ударилась о стеклянную чашу с прохладным звоном. В чаше таял домашний клубничный сорбет, который она ела на десерт, оставляя на дне красные пенистые разводы.

— Он правда только и делает, что работает. Прямо беда. Если бы его наречённой была не Сакурако, ему бы уже отказали.

— Да?

Я, наоборот, удивился: мне казалось, что если кто и способен взять в жёны Сакурако, так это только настолько безупречный человек, как Арихара. Госпожа Сёко криво улыбнулась. Сакурако, сидевшая рядом, делала вид, что всё это её не касается, и ела уже третью порцию сорбета.

— Подумай сам. Часто найдёшь девушку, которая не жалуется, даже если из-за работы жених с ней почти не видится? Он срывает планы, почти не пишет, а она не обижается, не волнуется, сидит себе спокойно и ждёт, доверяя ему. Наоэ очень повезло.

Госпожа Сёко вздохнула. Если подумать, Сакурако и правда не кривится, когда договорённость срывается. Она обходится одним: «Ничего не поделаешь». И вряд ли ей нужны ежедневные звонки и письма.

— А вам не бывает одиноко, когда вы не можете встретиться?

Мне вдруг стало интересно: неужели это правда? Может, она просто терпит?

— Нет. Пусть только будет жив-здоров.

Но, как я и ожидал, Сакурако ответила коротко, равнодушно, словно это сущая мелочь. В данный момент всё её сердце, похоже, было отдано одному клубничному сорбету. Для занятого работой Арихары, наверное, удобно, что по нему не скучают. Но вместе с мыслью «ну и хорошо» у меня возникло ощущение, что ему самому, может быть, немного одиноко.

— Но... вам тоже иногда стоит с ним связываться. Самой.

Я сказал это, и сидевшая рядом госпожа Сёко опять криво улыбнулась. Её взгляд словно говорил: «Я с тобой согласна, но говорить ей это бесполезно». Мне стало слегка неуютно. И правда, дальше мне уже не стоило вмешиваться.

— Но всё равно беда. На следующей неделе мы должны были вместе ехать поздравлять дедушку с днём рождения, а Наоэ опять за границу. И даже не может сказать, когда вернётся... ну вот!

Словно разгоняя чуть помутневший воздух, госпожа Сёко сказала это голосом немного выше обычного и хлопнула ладонью по подлокотнику.

— Ну вот... что?

— Мне совсем не хочется ехать. Я бы даже притворилась больной, но так, конечно, нельзя.

Она и правда выглядела так, будто ей неприятно и тревожно: между бровями залегла складка. Я же, как все знают, человек дедушкин, и подумал, что, будь это день рождения моего деда, мне было бы радостно уже выбирать подарок.

— Это какой-то особенный юбилей?

— Да. Девяностолетие, поэтому родственники устраивают праздник...

— Ого.

Госпожа Сёко снова глубоко вздохнула. Похоже, день рождения дедушки её правда не радовал. Впрочем, если подумать, в последнее время ей пришлось многое пережить. Печальное дело, связанное с её погибшим в несчастном случае мужем, к сожалению, уже перестало быть только её личной бедой. Неудивительно, что ей неловко встречаться с роднёй. Но девяностолетие — это девяностолетие. Не пойти — тоже наверняка вызовет разговоры.

— Может, планы ещё изменятся, и Арихара всё-таки поедет с вами.

— Хотелось бы...

Госпожа Сёко опустила глаза. Я и сам понимал, что надежды мало. Чтобы чем-то скрыть ставшую ещё тяжелее атмосферу, я пошевелил щипцами пепел в гриле. Сильное солнце и не успевший остыть жар обжигали щёки.

— ...Сакурако.

Спустя недолгое молчание госпожа Сёко сменила позу на скамейке и осторожно заговорила.

— Отказываюсь.

Но Сакурако ответила прежде, чем услышала просьбу. Вот уж действительно отрезала.

— Ну что ты! Я же ещё ничего не сказала.

— Всё равно ты скажешь, что не хочешь ехать одна.

— Раз понимаешь, могла бы и поехать со мной.

— Отказываюсь.

— Сакурако!

Госпожа Сёко вцепилась в Сакурако, которая уже подчистила сорбет и всё ещё с сожалением смотрела в стеклянную чашу. Сёко отчаянно не сдавалась. Но Сакурако только хмурилась и явно не собиралась соглашаться.

— Во-первых, мне там делать нечего.

— Как же нечего? Ты можешь поехать вместо Наоэ. Прекрасная причина. К тому же твой дедушка был дружен с моим. Если ты приедешь, мой дедушка наверняка обрадуется. Вот и решено.

— Я сказала: отказываюсь.

Я понимал, почему госпожа Сёко не хочет ехать одна. Но и Сакурако, которая терпеть не может без нужды встречаться с людьми и вести эти утомительные разговоры, тоже понимал. Я сидел рядом и с тревогой смотрел на их перепалку, не зная, что делать. И тут меня осенило.

— Эм... но если взять с собой Сакурако, от этого, наоборот, может стать только больше хлопот...

Сакурако, словно проклятие фараона, обрушивающееся на грабителей гробниц, раздражает людей, вызывает споры и вносит хаос. Я понимаю, что злого умысла у неё нет и что это, наверное, её способ жить, но тем, кого затягивает в происходящее, от этого не легче.

— ...

Госпожа Сёко не ответила. Зато сразу замолчала и стала переводить взгляд с меня на Сакурако.

— Верно...

Снова небольшая пауза.

— ...Тогда, Сётаро, ты тоже поедешь со мной.

— Что?

— Потому что с одной Сакурако и правда тревожно.

— Чего-о?

— Если ты будешь с нами, Сакурако тоже согласится, правда?

Она улыбнулась, посмотрела на меня, потом ласково толкнула плечом широкое плечо Сакурако.

— С кем бы то ни было, я не поеду.

— Вот именно! И вообще, мне-то там уж точно делать нечего! Если Арихара женится на Сакурако, она, конечно, станет вашей родственницей, но я вообще посторонний!

Я запаниковал: никак не ожидал, что стрелки переведут на меня.

— Ничего страшного. Скажем, что ты мой возлюбленный.

— В-возлюбленный?!

Что-о-о?!

— Возлюбленный... нет, это уж совсем...

— ...Необязательно делать такое ужасное лицо.

Пока я моргал от потрясения, госпожа Сёко обиженно надула губы. Наверное, я и правда прозвучал немного грубо.

— Нет, дело не в том, что мне неприятно, просто... разве это не слишком неправдоподобно?

Конечно, госпожа Сёко намного старше Сакурако, да и, пожалуй, старше моей мамы. Но выглядит она куда моложе мамы, она милая, очаровательная, и если выбирать «нравится» или «не нравится», то она мне очень нравится. Если она в беде, я не против помочь. Но изображать её возлюбленного — это как-то...

— Разница в возрасте всё-таки слишком большая. Я ведь ещё несовершеннолетний. Старшеклассник.

— Ты такой спокойный, что если сказать, будто тебе двадцать, все решат, что ты просто выглядишь моложе.

Когда меня называют спокойным, это приятно. Особенно на фоне моего старшего брата, которого ругают за непоседливость в любом возрасте. Но всё равно идти на богатую вечеринку мне ужасно не хотелось.

— В любом случае, это невозможно!

— Понятно...

Мне было жаль госпожу Сёко, но на это я никак не мог сказать «да». Я резко и твёрдо отказал, и её лицо, словно осыпающийся цветок розы, прямо на глазах потемнело. Между бровями залегли складки, большие глаза увлажнились, будто она вот-вот расплачется.

— Мне и раньше было тяжело в родном доме. Но до сих пор со мной был Акихито, и я справлялась. А теперь ехать одной... правда тяжело...

«После всего, что случилось...» — она не произнесла это вслух, только беззвучно шевельнула губами и закрыла лицо ладонями. Я в панике посмотрел на Сакурако, словно прося помощи, но та уже успела подняться со скамейки, отвернулась от нас и смотрела на монгольский дуб.

— Сакурако...

— Посмотри, там кокон сатурнии. Его сразу видно по сетчатой оболочке. У мотыльков бывают периодические вспышки численности. Говорят, сейчас в районе Момбэцу массово расплодилась непарная шелкопрядка; возможно, скоро и в Асахикаве эти крупные мотыльки будут летать по всему городу.

— Нет, я не о мотыльках...

— Говорят «мотылёк» и «бабочка», но с точки зрения биологической классификации между ними особой разницы нет. В немецком и французском, например, их называют общими словами Schmetterling и Papillon. У Гессе, которого печатают в учебниках по японскому...

Я и не надеялся, но, похоже, она была не на моей стороне. Притворяясь, что не замечает расстроенную госпожу Сёко, Сакурако увлечённо заговорила о коконе на дубе. Хотя, может, она как раз притворялась увлечённой.

— ...Ладно. Если Сакурако тоже поедет, я согласен.

От её поведения я всё сильнее злился и в итоге не выдержал. Не буду отрицать: это было не столько ради госпожи Сёко, сколько из мелкого желания поставить Сакурако в неудобное положение.

— Я уже сказала, что мне это не нужно.

— Ничего страшного! Няня будет за. Она как следует подготовит вас к выходу.

— Что?!

— Госпожа Сёко в беде, тут ничего не поделаешь. Интересно, что подумает няня, если узнает, что Сакурако собиралась сделать вид, будто её это не касается, и не поехать?

— Ты... ты меня шантажируешь?!

— Я просто говорю то, что думаю.

Лицо Сакурако мигом покраснело. Няне она перечить не могла. Стоило настучать няне, и та, услышав, что госпожа Сёко в затруднении, подготовила бы всё к выходу и утром безжалостно выставила бы Сакурако из особняка, сколько бы та ни злилась и ни дулась. Я ухмыльнулся. Но самым хитрым игроком здесь оказалась всё-таки другая.

— Правда?! Как хорошо! Значит, вы оба поедете со мной!

Госпожа Сёко вскинула лицо и улыбнулась.

— Да, одну Сакурако брать и правда тревожно, а с одним Сётаро мне будет не по себе. Бабушка очень любит принимать гостей, она наверняка будет рада вам обоим!

Она радостно хлопнула ладонями перед грудью — теми самыми руками, которыми только что закрывала лицо. Сакурако нас игнорировала и, почти прижавшись лбом к дубу, что-то бормотала. Наверное, проклинала меня.

«Ура, на этот раз я победил!» — я был совершенно доволен собой. И до самой обратной поездки в тот день так и не понял, что страдать в итоге придётся и мне.

2

Через неделю мы на машине Сакурако отправились в Саппоро, где находился родной дом госпожи Сёко. Мне пришлось ломать голову, как объяснить маме ночёвку в Саппоро, но госпожа Сёко всё уладила сама. Она умеет располагать к себе людей, и они с мамой, похоже, быстро нашли общий язык. Возможно, обе потеряли дорогих супругов и поэтому что-то в них отозвалось друг другу.

Съехав со скоростной дороги на развязке Саппоро, машина поехала прямо в город и дальше по дороге вдоль большой реки. Даже я знал: это Тоёхира. Асахикава — город рек, поэтому такие речные пейзажи почему-то странно успокаивают.

Некоторое время мы ехали вдоль Тоёхиры, потом направились к центру. Между зданиями важно возвышалась главная примета города — Телебашня. Было половина первого. Красная металлическая башня впивалась в чистое синее небо.

Саппоро находится примерно в двух часах езды от Асахикавы, а на поезде JR — меньше чем в полутора. Это, само собой, главный город Хоккайдо. Хотя Асахикава, как ни крути, третья по населению севернее Токио, и на первый взгляд нельзя сказать, что она настолько уж уступает Саппоро. Конечно, в Саппоро много магазинов, которых у нас нет, и я не стану заявлять, будто Асахикава ему ровня. Просто городской вид не так уж отличается. Правда, в отличие от Асахикавы, стоит выехать на окраины Саппоро, и сельских пейзажей там не появится. Куда ни поедешь, всюду ряды домов, супермаркеты, круглосуточные магазины, кафе — чувствуется размах города с населением в миллион девятьсот тысяч. Даже если машина едет к горам, это всё равно до конца «город Саппоро».

Зато, наверное, из-за столичности дома в Саппоро кажутся маленькими. И сады маленькие, и парковки тесные. Конечно, от района зависит, но в среднем участок где-то восемьдесят цубо, а хотелось бы сто... совсем не как в Асахикаве. Впечатление такое, будто в узкое место насильно напихали слишком много домов. Даже дышать как-то тесно. Везде свои плюсы и минусы.

Пока я думал об этом, машина проехала мимо парка Одори, расцвеченного красными и жёлтыми цветами, и всё дальше направлялась к горам. По дороге мы пообедали в дорогом на вид заведении, куда госпожа Сёко ходила с давних пор. Точнее, это, кажется, был суши-ресторан. Потом машина въехала в район Мияномори. И там моё мнение «в Саппоро маленькие дома» моментально пришлось пересмотреть. Мы попали в престижный жилой район на возвышенности. Там один за другим стояли особняки даже больше, чем дома госпожи Сёко и Сакурако, и у меня едва кровь носом не пошла. Богачи Саппоро выглядят богачами без всяких скидок.

Наконец наша машина втянулась на территорию особенно крупного особняка. Среди множества домов западного стиля этот был великолепной японской постройки и казался роскошнее и внушительнее всех остальных. Я был готов к тому, что родной дом госпожи Сёко окажется впечатляющим, но, увидев его своими глазами, всё равно оробел.

Когда машина остановилась, к нам быстрым шагом подошёл маленький пожилой мужчина. На нём был элегантный чёрный костюм, и я уже было напрягся, решив, что это дедушка госпожи Сёко, но оказалось, что это слуга по имени Канадзава. Госпожа Сёко объяснила: он с давних времён служит и помогает её родной семье, дому Тодо.

— Вы, должно быть, устали. Прошу, проходите с барышнями внутрь, выпейте чего-нибудь холодного.

Канадзава сказал это мне, пока я копался с багажом, и мягко подтолкнул меня в спину, предлагая первым войти в дом. Сакурако и остальные уже направились к входу. Но мы подготовили ещё и парадную одежду для вечеринки, так что вещей было неприлично много для трёх человек на одну ночь. Заставлять пожилого Канадзаву нести всё это казалось мне неправильным. Не в моём характере.

— Ничего, они лёгкие.

Эта ложь раскрывалась сразу же, стоило мне снять с машины тяжеленную тележку госпожи Сёко. Что там вообще лежит? Я упрямо продолжил таскать багаж. Канадзава на миг сделал растерянное лицо, но я улыбнулся ему, и он тоже улыбнулся, будто говоря: «Ну что ж, ничего не поделаешь». Пусть до Сакурако мне далеко, но, похоже, моя улыбка тоже обладает неожиданной силой.

— Тогда проводите меня, пожалуйста, до входа. Дальше понесут другие.

Я ответил «хорошо», и он снова широко улыбнулся. Пока мы вдвоём несли вещи к входу, Канадзава всё время говорил со мной вежливо и заботливо: «Простите, что заставляем гостя помогать. Вы правда нас выручаете», «Осторожнее, здесь ступенька». Я человек простой, и сразу подумал, что он мне нравится.

Когда мы донесли багаж, другие люди, как он и говорил, тут же забрали вещи. Я подумал, что тогда они могли бы с самого начала выйти наружу, но, наверное, лично встретить гостей первым было правилом самого Канадзавы.

Он проводил меня, отставшего от всех, в гостиную. Не только у входа, но и по всему коридору висели картины, стояла керамика, были расставлены великолепные цветочные композиции. Я невольно ахал. В основном от мысли: «Наверняка страшно дорого». Если спросить, мой ли это вкус, ответ был бы однозначно нет. Мне куда больше нравились предметы искусства в доме госпожи Сёко.

Среди них я заметил единственную старую картину с кошкой, похожую на грязные каракули, и невольно остановился. Может, кто-то из домашних нарисовал её в детстве? Пока я так думал, Канадзава опять улыбнулся.

— Вы понимаете! Конечно, это подлинник. Подарок от самого Фудзиты. В молодости господин несколько раз ездил во Францию и был с ним знаком.

— Ого...

Я ответил, что это потрясающе, и Канадзава выглядел по-настоящему счастливым и гордым. Прямо как няня, когда хвалят Сакурако. Наверное, он очень любит господина, то есть, вероятно, дедушку госпожи Сёко. По правде говоря, я понятия не имел, кто такой этот Фудзита. Но атмосфера была не та, чтобы признаться, поэтому я промолчал. Зато понял, что в глазах Канадзавы мои акции стремительно растут, и стало неловко.

Вскоре меня провели в гостиную. Там на диване сидели госпожа Сёко и Сакурако, освежая горло напитками из красивых синих гранёных бокалов, а рядом находилась женщина с великолепными седыми волосами в прохладном летнем кимоно из тонкой ткани. Я сразу понял, что это бабушка госпожи Сёко. Черты лица у них чем-то похожи. Хотя острый подбородок и чуть строгие уголки глаз, пожалуй, больше напоминали Арихару.

— Здравствуйте...

Все взгляды разом обратились ко мне, и я пробормотал это, склонив голову.

— Проходите сюда. Что будете пить? Вы мальчик, может быть, лучше сок?

Бабушка госпожи Сёко плавно поднялась и, словно протягивая мне руку, сказала это. Воздух качнулся, донёсся лёгкий аромат саше, и в голове у меня вдруг бурей пронеслись воспоминания о покойной бабушке. Моя любимая бабушка тоже часто носила кимоно.

— Сотаро, кажется? Как же вы оба выросли.

Бабушка посмотрела на меня и Сакурако, ностальгически смягчив глаза. Она выглядела такой радостной, такой нежной, что у меня ёкнуло сердце. На мгновение мне показалось, будто дух моей бабушки сошёл на бабушку госпожи Сёко.

— Э... простите?

Но такого, конечно, быть не могло. Я разве встречал эту женщину?

— Бабушка, эм...

Госпожа Сёко вздрогнула и поспешно потянула бабушку за рукав кимоно. Но та, кажется, не заметила.

— Ну что ты. В детстве ты приезжал смотреть снежный фестиваль вместе с Наоэ и остальными. Хотя да, Сотаро тогда был совсем маленький и мог не запомнить. Но тогда...

Бабушка улыбалась, продолжая говорить.

— Бабушка!

Я не понимал, о чём она, и растерянно моргал, а госпожа Сёко окликнула её уже с явным упрёком. И тут бабушка будто что-то поняла: её лицо застыло.

— ...Да, верно. Прости, я...

Повисла странная атмосфера. Бабушка снова посмотрела на Сакурако, потом на меня. Сакурако отвернулась, и я не видел её лица. Сам я, наверное, выглядел совершенно сбитым с толку. Бабушка некоторое время смотрела на меня странным взглядом, а затем обратилась к госпоже Сёко уже с выражением: «Тогда кто этот ребёнок?»

Похоже, меня приняли за кого-то другого. Причём за человека с похожим на моё именем. Это было странно.

— Бабушка, позвольте представить. Это Татэваки. Мой возлюбленный.

Госпожа Сёко собралась, притянула мою руку, решительно взяла меня под руку и прижалась ко мне.

— ...Возлюбленный?

Как я и ожидал, взгляд бабушки на миг стал жёстким.

— Да. Правда, милый?

— Вот как...

Но, глядя на госпожу Сёко, которая стояла с приклеенной улыбкой и держалась уверенно, бабушка медленно моргнула. Когда её глаза открылись, на лице уже была холодноватая улыбка, словно все чувства замазали ровным слоем. Нас явно не приветствовали. Но если подумать, для бабушки, беспокоящейся о внучке, это естественно.

— Я её бабушка, Кимико. Спасибо, что заботитесь о моей внучке Сёко.

— Нет, это скорее она обо мне заботится...

Пусть я ей не понравился, но, видимо, солидность старших лет взяла своё: бабушка, то есть госпожа Кимико, изящно и вежливо поклонилась мне. От неё снова пахнуло чем-то знакомым и приятным.

— Вы приехали из Асахикавы, наверное, устали. Комнаты уже приготовлены, так что отдохните до вечера.

На первый взгляд слова были добрыми, но на самом деле она, возможно, просто не хотела со мной разговаривать. В резко отчуждённой атмосфере госпожа Кимико произнесла это, и возразить мне было нечего. Госпожа Сёко, видимо боясь выдать себя, тоже кивнула:

— Так и сделаем.

Госпожа Кимико проводила нас в гостевые комнаты. Они находились далеко от гостиной, в самом конце коридора, напротив друг друга. Напротив должна была отдыхать Сакурако, а мы с госпожой Сёко — в комнате со стороны сада.

— Я собиралась, как обычно, подготовить флигель, но приехавшая раньше Нанао уже его заняла. Зато я приготовила комнату с лучшим видом на сад.

С этими словами нас впустили внутрь. К моему удивлению, комнат было две: отдельно помещение с диваном и отдельно спальня. К тому же, похоже, внутри были и туалет, и душ. Почти как гостиничный люкс. Западная планировка только усиливала это впечатление.

Пока я удивлялся, бабушка раздвинула занавески и показала сад. И я сразу понял, что она имела в виду. Это был японский сад, и я ожидал увидеть одни сосны и камни, но из этой комнаты открывался вид на цветущие гортензии: белые, голубые, фиолетовые, яркие и пышные.

— Спасибо, бабушка.

Даже госпожа Сёко, любительница садов, не смогла не обрадоваться. До этого она выглядела напряжённой, а теперь повернулась к госпоже Кимико с обычной детской, милой улыбкой. Та тоже радостно прищурилась, будто именно этого и ждала. Да она же хорошая бабушка. А я-то, услышав, что госпожа Сёко не любит родной дом, решил, что нас ждёт страшный человек.

— Если всё-таки захочешь перейти в другую комнату, сразу скажи. Флигель занять нельзя, но при необходимости я велю подготовить номер в TODO Hotel...

— Всё в порядке, бабушка.

Все бабушки так балуют внуков? Госпожа Кимико начала говорить с поразительно чрезмерной заботой, и госпожа Сёко с кривой улыбкой твёрдо отказалась. Такая прекрасная комната, а она готова снять гостиницу только потому, что это не привычное место. Даже для богатых это слишком роскошно.

— Но ты не должна терпеть.

— Да, я понимаю.

— Правда?

Госпожа Кимико снова и снова уточняла, а госпожа Сёко уверенно кивала. Тогда бабушка, чуть поколебавшись, осторожно коснулась её щеки не ладонью, а тыльной стороной пальцев. Жест был сдержанный, но полный любви, и я понял, что госпожа Кимико правда тревожится за госпожу Сёко. Если подумать, из-за покойного Акихито кто-нибудь из родственников мог сказать ей что-то неприятное.

— Я... я!

Не выдержав этой неловкой атмосферы, я вдруг повысил голос.

— Я защищу госпожу Сёко!

— ...

На миг воцарилось молчание. Госпожа Сёко и бабушка посмотрели на меня с недоумением.

— А...

Я мгновенно покраснел: пусть и на порыве, но зачем я сказал такую стыдную вещь? Я думал, меня сочтут жутким, но госпожа Сёко и госпожа Кимико почти одновременно тихо рассмеялись. К счастью, смех прозвучал доброжелательно.

— То есть... я хотел сказать, что вам не стоит волноваться...

Я мямлил, всё ещё красный, а бабушка, улыбаясь, ответила:

— Хорошо, я поняла.

Госпожа Сёко мило порозовела, но, скорее всего, не от смущения: она изо всех сил сдерживала смех. Мне хотелось сбежать прямо сейчас.

И всё же госпожа Кимико выглядела чуть мягче прежнего. Она сказала нам: «Тогда отдыхайте до вечера», и вышла. Мы выждали целую минуту, пока она отойдёт от двери. И, конечно, госпожа Сёко громко рассмеялась.

— ...Можно было так не смеяться.

— Прости. Просто Сётаро такой милый.

— Всё-таки версия с возлюбленным была слишком натянутой...

Багаж, который я с трудом дотащил до входа, уже аккуратно принесли в комнату. Я окончательно надулся и подошёл к своей спортивной сумке, заменявшей дорожный чемодан.

— Ничего подобного. Всё в порядке.

— Правда? По-моему, ваша бабушка выглядела очень встревоженной. И недовольной.

— Нет, всё хорошо. Особенно здесь.

— Здесь?

Доставая из сумки новый детективный роман, купленный перед выездом из Асахикавы в книжном на кольцевой дороге, я удивлённо переспросил.

— Да. В этом доме о таких вещах строго не говорят. Вернее, не могут говорить. В любом случае, все неприятные разговоры я возьму на себя. А ты просто молчи, улыбайся и будь рядом.

— Но тогда какой смысл был нам ехать...

— Пусть эти люди и сборище злых языков, но если рядом с ней будем мы с тобой, лишнего они не скажут. Достаточно, чтобы само наше присутствие их сдерживало.

Когда она успела войти? Я обернулся и увидел Сакурако, стоящую у входа в комнату. Она сказала это спокойно.

— А, понятно...

И правда, такие низкие разговоры вряд ли хочется вести при посторонних. Увидев, как бабушка обращается с госпожой Сёко, словно с хрупкой больной, я слишком разогнался, но смысл нашего присутствия был именно в этом.

— Родственники иногда бывают сложными, да?

В любой семье найдётся кто-нибудь проблемный. Я криво улыбнулся, и Сакурако приподняла одну бровь. То ли соглашалась, то ли упрекала: «Даже если думаешь, вслух говорить не стоит». Я так и не понял. Разговор оборвался на странной ноте.

Если честно, мне хотелось спросить, кто такой «Сотаро». Но момент всё никак не находился, время шло, и я, чувствуя неприятную недосказанность, просто делал вид, что читаю книгу.

3

— Итак, за дальнейшее здоровье председателя!

С громким тостом бокалы один за другим соприкоснулись и поднялись вверх.

Прохладный звон стекла, шипение пузырьков, смех и шум, расходящиеся волнами, вызвали у меня лёгкое головокружение.

Когда я впервые услышал, что на семейную вечеринку нужна парадная одежда, то, честно говоря, удивился. Но масштаб начавшегося праздника удивил меня ещё сильнее. День рождения дедушки госпожи Сёко проходил в западном зале, пристроенном рядом с главным домом, и выглядел как настоящая роскошная фуршетная вечеринка богатых людей. Я совсем стушевался.

Моя парадная одежда, как у школьника, ограничивалась разве что школьной формой. Траурного или вечернего костюма у меня, конечно, не было. Пока я ломал голову, Сакурако попросила Арихару одолжить мне хотя бы костюм. Он выше меня, но плечи, кажется, не так уж отличаются, так что решили: достаточно будет подогнуть брюки. Но прислали не обычный костюм, а настоящий мужской формальный наряд. Даже длину брюк пришлось подправлять совсем немного. По словам госпожи Сёко, этот костюм Арихаре сшили примерно в моём возрасте. Фасон чуть старомодный, зато ткань хорошая, так что выглядеть он должен достойно. Надев его, я будто стал другим человеком.

Правда, одежда изменилась, а я остался собой. Мне казалось, что меня внезапно забросило в иной мир, и я стоял в полном оцепенении. Дело было не только в роскошной люстре зала и не только в стене окон с видом на красивый сад.

— Кстати... разве вы не говорили, что здесь будут только свои?

— Да, только свои.

— А, значит, вся родня.

— Нет. При таком количестве людей, скорее всего, здесь только сегодняшний виновник торжества Тодо Сэйдзиро, его дети с супругами и внуки.

— ...Что?

Я сделал глоток апельсинового сока и моргнул. Потому что «дети и внуки» никак не могли означать столько людей. В зале собралось почти сто человек.

— Господин Тодо известен многодетностью. С законной женой, госпожой Кимико, у него десять детей. И ещё больше десятка признанных детей на стороне. Если считать тех, кто сейчас проходит ДНК-экспертизу, их будет ещё больше.

— То... то есть одних детей больше двадцати?

Сакурако кивнула.

— Тогда понятно, почему даже «только свои» — это такая толпа...

Саму госпожу Сёко почти сразу увели обмениваться приветствиями с другими людьми, и мы с Сакурако в итоге остались вне общего круга.

Сакурако надела платье, которое госпожа Сёко увидела в заграничной поездке и не смогла не купить. И Сакурако была красивой. Правда красивой. Я повторяюсь, но правда.

Цвет, конечно, белый, в её духе. Наверное, это называется платье-смокинг: верх напоминал рубашку без рукавов, а дальше шла юбка до колен, сужавшаяся к подолу. Очень просто, но именно простота смотрелась чисто и выигрышно. Длинные руки и ноги Сакурако, плавные линии тела подчёркивались, но в этом совсем не было пошлости. Подтянутая попа и линия бёдер, выделенные более высокими, чем обычно, каблуками и узким платьем, рисовали великолепную S-образную кривую.

Стоять рядом с такой Сакурако на вечеринке было немного гордо. Но одновременно во мне поднималось жалкое чувство: а что я вообще здесь делаю?

— О, барышня из семьи Кудзё!

Вдруг за спиной прозвучал голос. Я обернулся и увидел женщину лет сорока в белом платье, но куда более блестящем, чем у Сакурако. Сакурако, видимо, была с ней знакома и слегка поклонилась.

— Я Ятиё. Тётя Сёко. Самая младшая дочь того старика. Законной жены, разумеется. Хотя какая я тётя, мы с Сёко почти ровесницы.

Женщина, назвавшаяся Ятиё, приветственно махнула Сакурако рукой, свободной от бокала шампанского, потом посмотрела на меня и ухмыльнулась. Макияж у неё был яркий, или, если прямо, она выглядела броско. Даже слегка кричаще.

— Здравствуйте...

— Слышала, Сёко привела возлюбленного... уж не ты ли это?

— А если я, то что не так?

Меня с ходу отвергли, и я слегка вспылил.

— Не так то, что ты несовершеннолетний. Маме, кажется, сказали, что тебе двадцать, но это не так.

— Неправда. Я просто выгляжу моложе.

— Такое сразу видно. У молодых кожа другая, да и вид у тебя ещё мальчишеский.

«И пьёшь сок», — добавила она. Я немного разозлился и в порыве потянулся к бокалу игристого вина в руке Сакурако. Но Сакурако мне его не отдала.

— Нельзя. Употребление алкоголя несовершеннолетними не только способствует атрофии мозга и мешает росту костей, но и значительно влияет на половые гормоны. Неизвестно, насколько серьёзным будет вред от одного раза. Но один раз тоже имеет значение. Как старшая, я обязана направлять тебя так, чтобы ты рос здоровым.

Она почти шлёпнула меня по руке. Похоже, сейчас меня отругала Сакурако. Обычно это я рядом с ней будто опекун, и я удивился, что она, оказывается, чувствует за меня такую ответственность. Было щекотно и, если честно, немного приятно. Но сейчас совсем не время было это обсуждать. Сегодня я, по легенде, двадцатилетний.

— Эм...

Но я уже не знал, как выкручиваться. Я посмотрел на Сакурако, прося о помощи, но она, похоже, сердилась: рот у неё был сжат в линию. Пришлось бессмысленно засмеяться и посмотреть на Ятиё. Вряд ли смех мог что-то скрыть.

Но, к моему удивлению, Ятиё не стала меня упрекать, а, наоборот, засмеялась вместе со мной.

— Да ладно, я всё понимаю. Сёко не хотела идти одна и силой притащила тебя, верно?

Она многозначительно подняла брови.

— С ней ведь многое случилось, и, честно говоря, я думала, Сёко не придёт. То, что она вообще смогла прийти, уже достойно уважения. Нет, это не язвительность. Я хвалю её за то, что она собралась с силами. Это требовало немалой решимости.

Договорив, Ятиё обвела зал взглядом.

— ...Особенно с учётом её положения здесь.

— Положения?

— Ага.

Она коротко кивнула. Похоже, Ятиё была немного нетерпелива. Речь у неё не грубая, но говорила она быстро, двигалась широко и вообще выглядела так, будто её распирает желание поболтать.

— Хотя почти все, кто здесь сегодня, со своими обстоятельствами.

— Правда?

— Да. Так что никто здесь не считает это радостным событием. Все до единого в душе думают: «Скорее бы старый чёрт сдох».

— Что?

Я едва не выплюнул сок. От таких ужасных слов я невольно посмотрел на Сакурако, но она только слегка пожала плечами. Видимо, отрицать не собиралась. Я снова повернулся к Ятиё. Та смотрела в одну точку с серьёзным лицом.

Это был никто иной, как сегодняшний виновник торжества — господин Тодо. На груди его стильного коричневого костюма был цветок, он опирался на трость, а с двух сторон его поддерживали госпожа Кимико и ещё одна женщина, чуть моложе неё. Но ноги у него не казались такими уж слабыми. Скорее, лицо было настолько строгим и энергичным, что в нём трудно было признать девяностолетнего старика.

— Когда его раньше внезапно увезли в больницу с сердцем, все так радовались. А этот старый чёрт взял да выздоровел. Вот уж правда: дурная трава из земли не уходит.

— ...И правда никто не рад?

— А ты бы радовался? Этот старик до сих пор считает себя в строю и одну за другой пожирает молодых женщин. Детей штампует без конца. Так никаких денег не хватит, сколько ни зарабатывай.

Ятиё выплюнула эти слова. «Пожирает» — это, конечно, значит то самое. Если собственный отец настолько распущен, приятно от этого быть не может. Тем более если у тебя в самом деле куча младших братьев и сестёр. Но следующая фраза, про «никаких денег не хватит», вызвала во мне неприязнь. То есть если бы денег хватало, всё было бы нормально?

— Никто не хочет, чтобы у нас и дальше прибавлялись младшие братья, сёстры, дяди и тёти. И с работы ему давно пора уйти. Да, компания выросла силами семьи. Но всему есть предел. Нас всех заставляют пахать, как рабочих муравьёв, чтобы разгребать его последствия.

Ятиё зло посмотрела на отца и громко цокнула языком. Если из-за этого вся семья вынуждена работать, это и правда сомнительно. Как-то по телевизору, в передаче о разводе одного известного спортсмена, говорили, что размер алиментов зависит от дохода плательщика. Если речь о богаче из такого особняка, алименты наверняка чудовищные. А если детей больше десяти, то гнев Ятиё, пожалуй, можно понять.

И тут до нас донёсся громкий смех Сэйдзиро: «Я всю жизнь в строю!» Ятиё снова, не заботясь об окружающих, демонстративно цокнула языком.

— Вот такой он. Все думают, что он успокоится только когда сам станет костями. Всю жизнь делал, что хотел. В таком темпе доживёт не то что до девяноста, а до ста.

Изо рта Ятиё вырвался огромный вздох.

— Мама тоже хороша. «Моя Турандот», можно подумать.

— Турандот?

— Опера Пуччини, — коротко сказала Сакурако, уже зевая так, будто разговор Ятиё её окончательно утомил.

— Да. История о прекрасной принцессе с ледяным сердцем, которая упрямо отвергала женихов. Старик всегда хвастается, как трудно ему было жениться на маме.

Понятно. Представить, что бабушка госпожи Сёко, госпожа Кимико, была красавицей, совсем не трудно. Но выражение «ледяное сердце» никак не вязалось у меня с такой доброй женщиной.

— А теперь она служит старику, присматривает за его любовницами и их детьми, да ещё сама следит за его здоровьем. Наверное, как женщина старой закалки, она хочет сказать, что это честь. А по мне — чистое рабство.

— Рабство?

— Особенно после того, как старик слёг с сердечной недостаточностью. Она даже питание изучила, говорит, диетотерапия. Каждый день сама составляет всё меню, чтобы он прожил подольше.

В голосе Ятиё звучало: «И зачем только она это делает?» Яд лился дальше.

— Может, это её гордость: раз уж так вышло, сыграю идеальную жену до конца. Но это чушь. И Синтаро тоже хорош.

— Синтаро?

— Да. Последним говорил перед тостом.

— А...

Я вспомнил: перед тостом несколько человек произносили поздравительные речи. Почти все говорили скучную лесть и банальности, но последний мужчина, который и поднял тост, говорил убедительно, так что невольно хотелось слушать.

Ему, наверное, было чуть больше, чем госпоже Сёко и Ятиё. Строгий костюм, зачёсанные назад волосы. По описанию он мог бы выглядеть напыщенным, но на деле производил утончённое впечатление без неприятной вычурности.

— Его называют наследником семьи. Формально он не законнорождённый, но отец говорит, что он единственный мужчина, которому можно доверить группу Тодо. Сейчас почти вся реальная власть уже у него.

— Впечатляет.

— ...Думаешь? По-моему, он просто слушается отца. Даже такую дурацкую вечеринку устроил...

Ятиё, наверное, не любит Синтаро. Она горько пробормотала это и вдруг оглядела зал.

— Но разве это не хороший повод собраться родственникам? Не говоря уже об отце, можно поговорить с братьями и сёстрами, узнать, как у семьи дела. Можно ведь и так провести время.

— Семья... Интересно, характер передаётся по наследству?

— Что?

Ятиё пробормотала это тихо. Сакурако, до того скучающе смотревшая на пузырьки игристого вина, фыркнула.

— Ответ одновременно да и нет.

— Это как?

— Например, некоторые элементы, вроде склонности тревожиться, определяются наследственно через уровень секреции серотонина. Но это всего лишь тенденции. И характер складывается не из одного такого элемента. Скорее среда и опыт создают и выращивают человека.

Родители и дети действительно могут быть похожи по характеру. Но, как и с ростом, человека создают не только гены, но и жизнь — я тоже так думал. Меня, например, часто называют старомодным из-за того, что я рос любимым внуком дедушки и бабушки.

— Вот как... среда, значит. Тогда в любом случае в нашей семье браки обречены.

Выслушав Сакурако, Ятиё в итоге только разочарованно опустила плечи.

— Всё наверняка из-за отца. Старшая, Кадзуми, вернулась после развода, другие братья и сёстры тоже то живут отдельно, то с разводами. Даже Синтаро, которому в этом году, кажется, уже пятьдесят, до сих пор один: работа ему милее женщин. У нас в семье, наверное, нет ни одной счастливой семьи, о которой можно было бы радостно рассказать.

— А вы замужем?

Она сказала это так резко, что я невольно спросил. Ятиё тут же захохотала, будто я отпустил шутку.

— Я родилась в таком доме. Нормальнее как раз не хотеть замуж, разве нет?

Договорив, Ятиё перевела взгляд куда-то в сторону, потом залпом выпила половину игристого вина и глубоко вдохнула. Я проследил за её взглядом: госпожу Сёко окружили несколько человек, и она с ними разговаривала. На лице у неё была улыбка, но выглядела она натянутой.

— А...

Я уже хотел броситься к ней, но Сакурако схватила меня за плечо и остановила. Однако Ятиё, ловко проскользнув сквозь толпу, уже направлялась к госпоже Сёко.

— Язык у неё длинноват, но человек она неплохой, — тихо сказала Сакурако и слегка улыбнулась краешком губ, словно добавляя: «Так что всё в порядке».

— Госпожа Сёко, как видишь, под присмотром. Не стоит беспокоиться. Так что давай воспользуемся случаем и развлечёмся сами.

Улыбка Сакурако стала шире, и она указала на приготовленные блюда. Разумеется, у меня не было причин говорить «нет».

По словам Сакурако, утончённые люди на таких вечеринках почти не притрагиваются к еде. Если присмотреться, так и было: все брали с подносов официантов какие-нибудь мелочи вроде крекеров и совсем не смотрели на роскошный буфет.

— Во-первых, есть стоя попросту неудобно. Ножом и вилкой пользоваться трудно, а во время еды трудно разговаривать. На таких приёмах главное — беседа.

Поэтому предусмотрительные люди едят заранее. Меня это даже не удивило, а разозлило: такая красиво разложенная, вкусная еда будет убрана, никем не оценённая. Разве разговоры важнее труда тех, кто готовил, и тех, кто выращивал продукты? Если так, я лучше проживу жизнь без денег.

Сакурако, видимо, прочла мои мысли и снова улыбнулась.

— В общем, я хочу сказать, что сегодня эта еда принадлежит нам.

Конечно, так бывает не на всех вечеринках, и сосредоточиться только на еде считается нарушением манер. Но сегодня нас никто не осудит, сказала Сакурако. И добавила, что блюда в доме Тодо всегда превосходные.

На одну тарелку понемногу; можно брать до четырёх блюд, но изящнее — два. Лучше есть в порядке полного курса: закуски, основное и так далее. Холодные и горячие блюда не класть на одну тарелку. Объясняя мне эти правила, Сакурако безостановочно ела пирожные. Честно говоря, я думал, что манеры к ней вообще не относятся, и теперь снова вспомнил, что она всё-таки барышня из хорошей семьи. Сегодня меня удивляло буквально всё.

Люди из семьи Тодо почти полностью игнорировали нас, словно не видели даже столов с едой. Единственной, кто подошёл, была Кадзуми, старшая дочь семьи. Она произнесла ничего не значащее приветствие и тут же ушла. Вежливая, но холодная, жёсткая. Не мой тип. Почему-то запомнилось, как во время разговора она всё время нервно гладила ножку бокала.

Зато благодаря этому я мог всё время есть. Обед оказался для меня недостаточным, и я набивал желудок едой, попутно наблюдая за людьми семьи Тодо. Особенно Тодо Сэйдзиро: чем больше я смотрел, тем сильнее поражался его энергии. В нём совсем не угадывались девяносто лет, он будто полностью подавлял окружающих. От одного его голоса кружилась голова.

— В итоге, похоже, мы могли и не приезжать.

— Это уже взгляд задним числом. Ятиё не всегда здесь бывает. Ничего страшного. Считай, приехали поесть.

Я криво улыбнулся, а Сакурако, щурясь, ела шоколадный мусс с золотыми хлопьями.

— Специально в Саппоро?

— На обратном пути отвезу тебя в зоопарк Маруяма. Там выставлен скелет сетчатого питона, изготовленный методом протеолитического ферментного разложения. Этот образец сделан настолько великолепно, что не будет преувеличением назвать его божественным. Считай, что приехал ради него.

— Нет, я ради скелетного образца в Саппоро точно не...

Пока мы так говорили, к нам мелкими быстрыми шагами подбежала госпожа Сёко: её как раз, похоже, отпустили. Сегодня она была в кимоно, поэтому шаги получались короткими. Кимоно ей очень шло: ткань цвета камышовки, белые и розовые цветы, как раз в духе любящей сады госпожи Сёко, и красное украшение на поясе — очень милое.

— Простите.

Щёки у неё слегка раскраснелись от алкоголя, и она чуть склонила голову.

— Нет, это мы ничем не смогли помочь...

Сказав это, я почти бессознательно поискал взглядом Ятиё. Сейчас она разговаривала с Синтаро. Я думал, они в плохих отношениях, но, похоже, нет. Значит, её ругань была именно потому, что они близки?

Лицо Ятиё раскраснелось от алкоголя, и она весело что-то рассказывала ему. Синтаро слушал её, попивая коричневую содовую. Как и Кадзуми, он выглядел несколько жёстким, но когда Ятиё рассмеялась, улыбнулся и он. Мягко.

— ...Тётя Ятиё много вам наговорила?

Госпожа Сёко, видимо поняв, на кого я смотрю, сказала это с горьким выражением.

— Ну... разного.

— Простите. Она не плохой человек, но...

Она замялась.

— Вы с ней плохо ладите?

— ...Пожалуй.

Госпожа Сёко с её мягкой, неторопливой речью и Ятиё, если честно, казались полными противоположностями. Госпожа Сёко долго смотрела на Ятиё, затем улыбнулась уголками губ.

— Но я её не ненавижу.

— Понимаю.

Наверное, это была правда. Не ненавидит, просто с ней трудно. По крайней мере, мне казалось, что Ятиё на стороне госпожи Сёко.

— Она с давних времён приносила дедушке много хлопот. Раньше, говорят, работала в Токио моделью и актрисой... Сейчас, кажется, держит заведение в Сусукино. Она говорит всё прямо, поэтому у неё часто бывают неприятности.

— А, понятно.

Я слишком хорошо понял эти слова и отозвался без должной осторожности.

— Но в глубине души она правда не плохая. Когда умер Акихито, первой прибежала именно она.

Госпожа Сёко сделала маленький глоток игристого вина и сказала это тихо.

— Другие тёти и дяди только позвонили, на похороны прислали телеграммы, и мало кто вообще пришёл. А тётя Ятиё помогала от начала и до конца... я тогда только растерянно металась, так что она очень меня выручила.

Вот как. Значит, она и правда хороший человек. Я улыбнулся.

— Но всё равно вы с ней плохо ладите.

— Фу-фу.

Госпожа Сёко лукаво улыбнулась. В этот момент по залу прокатился мощный смех Сэйдзиро: «Ва-ха-ха!» Я посмотрел туда и увидел, что господин Сэйдзиро смотрит в нашу сторону, точнее, наверное, на госпожу Сёко, и что-то говорит. Между нами мгновенно возникла напряжённость. И только тогда я понял, что госпожа Сёко боится именно Сэйдзиро.

— ...Девяностолетие — это впечатляет.

— Да.

— У него такая сила, совсем не скажешь, что ему девяносто.

— Да...

Поймав его взгляд, госпожа Сёко мило улыбнулась ему и ответила мне как-то отсутствующе. Вскоре он поманил её к себе, и она ушла. Я не упустил, как на миг её лицо исказилось, будто она сейчас заплачет.

Я снова поискал взглядом Ятиё, не зная, что делать. К счастью, она тоже сразу заметила и взглядом показала: «Предоставь мне». Я немного успокоился. И, похоже, помогла не только Ятиё: бабушка, госпожа Кимико, тоже незаметно вошла в круг беседы. Теперь, кажется, и правда можно было не волноваться.

Господин Сэйдзиро снова весело рассмеялся. Госпожа Сёко улыбалась в ответ. Но её улыбка казалась вымученной, пустой, ненастоящей. И не только у неё. У Ятиё и госпожи Кимико тоже.

— Наследственность, значит...

Я невольно пробормотал.

— Я не отрицаю выражение «кровь гуще воды». Но это вовсе не значит, что вода хуже. У нас с няней, например, нет кровной связи. Речь не о силе отношений, а о разнице во времени, нужном, чтобы связать людей узами. Но именно потому, что кровь густа, она застаивается. Куда легче, чем вода.

Так сказала Сакурако.

— Куда легче, чем вода...

Мне вдруг показалось, что меня бросили в застоявшуюся кровь. После этого я так и не смог больше притронуться к еде.

4

Вечеринка тянулась с таким чувством, будто никогда не закончится, но стоило господину Сэйдзиро сказать, что он устал и хочет удалиться в комнату, как волшебство разом оборвалось. Я думал, раз это собрание родственников, разговоры продолжатся и после ухода главного гостя, но как только Сэйдзиро скрылся у себя, все вдруг засобирались и ушли, словно прежнее веселье было ложью.

— Не все остаются ночевать?

— Конечно. Все хотят хоть на секунду раньше сбежать отсюда, пока старый чёрт не сказал им ещё чего-нибудь лишнего.

— А вы не уезжаете?

Ятиё, похоже, собиралась ночевать здесь. Мы возвращались в главный дом, слушая, как одна за другой отъезжают машины с красными огнями, а Канадзава провожает гостей, и я спросил её об этом.

— Мне всё равно, кто что скажет.

Ятиё озорно улыбнулась. Но, может быть, на самом деле она оставалась потому, что тревожилась за госпожу Сёко. При её длинном языке такие вещи она, кажется, не произносила вслух. Не выставляла себя благодетельницей, не афишировала. И всё же её мягкость, с которой она незаметно держалась рядом с госпожой Сёко, заставила меня естественно улыбнуться. Возможно, дело и в близком возрасте, но связь между Сёко и Ятиё напоминала сестринскую. Как ни крути, у моего старшего брата тоже бывают добрые стороны.

— Впрочем, остальные любимчики отца, так что вернее сказать: их просто не отпускают. Правда, Сёко?

Госпожа Сёко ответила кривой улыбкой. Она не кивнула, но это явно означало согласие. Похоже, главная причина, почему она ночует здесь, — желание господина Сэйдзиро.

— А, вот эти двое не в счёт. Семья старшей сестры Нанао.

Ятиё подбородком указала на супружескую пару средних лет, шедшую перед нами.

— Это моя сестра на год старше и её муж. Говорят, компания мужа может не протянуть до конца года, а салон красоты, который открыла сестра, стоит пустой. Наверное, опять будут просить денег.

Договорив, Ятиё вдруг вспомнила:

— Ах да. Кажется, Кодзи тоже остаётся.

Услышав это, госпожа Сёко и Сакурако переглянулись и странно поморщились.

— Хорошо, что Наоэ нет.

— Да, правда.

Они кивнули друг другу. Я не понял, кто такой этот Кодзи, и госпожа Сёко, заметив мой вопросительный взгляд, снова криво улыбнулась.

— Мой двоюродный брат. Сын четвёртого дяди. Только он почему-то с давних времён задирает Наоэ. Неприятно.

Госпожа Сёко редко так ясно отвергает что-либо словом «неприятно». Она явно его не любила. Или Арихара был для неё особенным. Наверное, и то и другое.

— Зато теперь Кодзи — первый среди молодых в группе Тодо. Ещё в университете основал IT-компанию, а разработанная там программа сейчас, говорят, привлекает внимание во всём мире.

— Может, распознавание речи?

Кажется, я недавно видел такую новость в интернете.

— Да, её вроде используют в приложениях для смартфонов.

— Если это приложение TODO, я тоже им пользуюсь.

TODO Voice Mail — удобное приложение, позволяющее голосом вводить не только письма, но и посты в Twitter, блоги и прочее. Оно хорошо распознаёт слова, регулярно само обучается на часто используемых в сети выражениях и запоминает слова, введённые в связанных приложениях, поэтому даже интернет-сленг превращает в текст без особых проблем. А ещё один из факторов популярности — маскот Котонэ, которая милым голосом зачитывает текст. На видеосайтах часто выкладывают ролики вроде «заставил Котонэ сказать то-то».

— Благодаря этому акции головной компании Тодо сильно выросли, и отец от него в восторге. Теперь он ещё и в управление сетью туристических отелей влез. Сначала говорили, что это не его область и ничего не выйдет, но, похоже, показатели растут.

— Вот как...

— Видишь ли, его отец, мой брат, слаб здоровьем и совсем не годится для управления. Кодзи с детства видел, как отец его ругает. Наверное, старается наверстать сам.

Даже услышав это, госпожа Сёко, похоже, не стала лучше относиться к «Кодзи».

— ...В детстве он только в видеоигры и играл.

— Завтра, говорят, они втроём с Синтаро едут играть в гольф. Надеюсь, не сцепятся.

Ятиё говорила «надеюсь», но выглядела весёлой. Может, в душе она как раз хотела, чтобы они сцепились? Перед глазами будто встали живые распри вокруг компании, и я снова подумал, что богатым тяжело. Я точно согласен быть бедным. Хотя планов стать богатым у меня всё равно никаких.

— Синтаро тридцать лет назад был куда приятнее. Загорелый мальчишка-бейсболист... а теперь будто совсем другой человек.

Она выдохнула эти слова тихо, словно про себя, вместе с глубоким-глубоким вздохом. И я вспомнил, как на вечеринке Ятиё и Синтаро весело разговаривали. Синтаро вроде бы старше, но она не называла его братом, говорила скорее как о приятеле. Всё-таки если матери разные, положение тоже другое? На миг это мелькнуло в голове, но лезть так глубоко было не моё дело, да и семья Тодо слишком сложная. Я удивился, но спросить не смог.

— А сейчас в главном доме остаются мать Кимико и старшая дочь Кадзуми. Сестра после развода вернулась и теперь ведёт себя как хозяйка вместо мамы, до ужаса раздражает. Здесь сплошные змеи, так что смотрите, чтобы вас не укусили.

Мы как раз дошли до главного дома, и Ятиё, сказав это, отделилась от нас. Её комната, кажется, находилась по другую сторону сада.

— Каждый раз боюсь, что когда-нибудь тут будет труп.

«Особенно отца могут в любой момент пырнуть...» — пробормотав такую жуткую вещь, Ятиё скрылась. А когда я оглянулся, Сакурако тоже исчезла. Я решил, что она первой вернулась в комнату, но когда заглянул к ней, там было пусто.

— Интересно, где Сакурако?

— Кстати, она недавно одна куда-то пошла.

— Я её поищу.

Стоит упустить Сакурако из виду, и ничего хорошего не будет. Я в парадном костюме поспешно выскочил из комнаты.

— На второй этаж нельзя, там комната дедушки.

Госпожа Сёко окликнула меня от двери тоном, каким наставляют маленького ребёнка. Лишь бы Сакурако не пошла на второй этаж...

Вот ведь, сегодня я уже почти начал её уважать, а она опять куда-то ускользнула. Почему за этой женщиной, как за маленьким ребёнком, нужен глаз да глаз? Мысленно ворча, я поспешил по незнакомому коридору. Бежать хотелось, но наверняка меня бы отругали за шум, да и задеть какую-нибудь дорогущую вещь искусства было бы катастрофой.

Сдерживая нетерпение, я почти спортивной ходьбой двинулся по коридору и у поворота заметил женщину, присевшую на корточки и привалившуюся к стене. На миг я испугался, что это Сакурако, но женщина была хрупкой и гораздо ниже.

— Ч-что случилось?!

— Простите, мне немного нехорошо...

Женщина оказалась служанкой семьи Тодо. К моему удивлению, она была совсем молодой, почти моего возраста. Наверное, лет двадцать или меньше. Чёрные волосы собраны наверх, поверх одежды простой белый фартук. Очки, острый подбородок, вид очень слабый. Плохое самочувствие явно не было притворством: лицо у неё было тихо-бледное.

— Вы плохо выглядите. Нельзя немного отдохнуть?

— Но это нужно отнести господину...

«Это» — она подтянула к себе поднос, стоявший у ног. На нём вместе с кувшином воды лежал пакетик с лекарствами и несколько баночек с добавками: витамины, кальций и прочее.

— Несколько лет назад господин слёг с сердечным заболеванием, поэтому принимает лекарства для сердца и несколько добавок для здоровья.

— Тогда... если это не проблема, может, я отнесу вместо вас?

Я понимал, что это назойливо, но она выглядела так плохо, что я невольно предложил. Я беспокоился о Сакурако, но оставить девушку одну в таком состоянии тоже не мог.

— Нет, так нельзя.

Но она твёрдо отказала. Хотя на лбу выступил липкий пот.

— Я уважаю вашу ответственность. Но работать, когда вам плохо...

— Нанако.

Мои слова прервал женский голос за спиной.

— Госпожа.

Я обернулся. Это была бабушка госпожи Сёко, госпожа Кимико. А рядом с ней стояла Сакурако, и я с облегчением выдохнул. Лишь бы она не натворила чего-нибудь и её не ругали.

— Что случилось?

— Эм, ей нехорошо, и я забеспокоился...

Я поспешил к Сакурако и объяснил это, потому что служанка, которую назвали Нанако, неловко опустила глаза, словно ей было трудно говорить. Госпожа Кимико спокойно кивнула мне, медленно присела и подняла поднос.

— На сегодня можешь быть свободна. Лекарства отнесу я.

— Простите, госпожа.

— Ничего. Нельзя себя пересиливать. Возвращайся в комнату и съешь что-нибудь. Если завтра тоже будет тяжело, вместе съездим к врачу.

По напряжённому виду Нанако я боялся, что её, возможно, строго отругают, и мягкие слова госпожи Кимико меня успокоили. Конечно, она могла говорить так из-за гостей, но если подумать, в наше время слуги не должны работать в ужасных условиях.

И всё же Нанако снова и снова повторяла «простите». Она выглядела так, будто вот-вот расплачется. Почти испуганной. Напротив, госпожа Кимико говорила с ней с удивительно ласковым лицом. В этой картине я почувствовал смутную неправильность, но не смог понять, в чём она. Так и проводил взглядом госпожу Кимико, пошедшую к лестнице с подносом, и Нанако, уходящую от нас с опущенной головой.

— Она очень добрая... бабушка госпожи Сёко.

— ...

Сакурако тоже смотрела прямо на госпожу Кимико. Даже когда та скрылась, Сакурако не ответила мне.

— Сакурако, что-то случилось?

Я спросил ещё раз, но она всё ещё смотрела туда, куда ушла госпожа Кимико, словно о чём-то размышляла. Я почувствовал странность уже в самой Сакурако, а потом вдруг заметил от неё слабый остаточный аромат.

— А? Арихара приезжал?

Я принюхался и спросил. Сакурако наконец скосила на меня глаза и моргнула, будто говоря: «Хорошо заметил». На самом деле всё просто: от неё пахло духами, которыми обычно пользуется Арихара. Лёгкий свежий аромат, похожий на апельсин, а после него едва тянется сладость цветов. В моём окружении только Арихара умеет носить даже духи так ненавязчиво, поэтому этот запах стал для меня частью его образа, почти как моё восхищение им.

— Заезжал ненадолго. Уехал прямо от входа. Оставил поздравительный алкоголь.

— Алкоголь?

— Коньяк. Кажется, года рождения господина Тодо.

— Ого...

Просто алкоголь, но всё же алкоголь. Найти напиток девяностолетней выдержки вряд ли легко. Очень в духе Арихары: изящный подарок.

— Он уже уехал?

— Сказал, что может не успеть на самолёт.

Значит, поспешил обратно.

— Жаль.

Я хотел хотя бы поздороваться. И пока думал об этом, начисто забыл недавнюю странность и вопросы. Если бы я их как следует запомнил, изменилось бы будущее?

...Нет. Наверное, нет.

Я не великий сыщик.

5

Спать с госпожой Сёко в одной кровати, конечно, было нельзя, поэтому в итоге я поменялся комнатами с Сакурако. Сегодня была ночь сразу после полнолуния, и из распахнутого окна, перед которым я не закрыл занавески, ярко лился золотистый свет. Ночью я люблю спать с открытыми занавесками.

— ...Не спится.

Госпожа Сёко и Сакурако быстро ушли по комнатам, и мне стало скучно. Я забыл зарядку для смартфона — непростительная ошибка, — а купленный роман быстро дочитал. Пришлось лечь спать, но слова Ятиё и лицо госпожи Сёко всё мелькали перед глазами и не отпускали. Даже когда я провалился в поверхностный сон, меня мотали какие-то мутные сны.

Поскольку я спал с открытыми занавесками, на рассвете солнце, разумеется, безжалостно навалилось на меня. В моей комнате дома стенка соседнего дома заслоняет свет, и он не нападает так свирепо. Но окна дома Тодо не были закрыты зданиями, и утреннее солнце почти насильно подняло меня как раз тогда, когда я, кажется, наконец мог уснуть.

— Да ну...

Никогда больше не буду спать с открытыми занавесками в новом месте. Я почесал растрёпанную после сна голову и потянулся к дорогим на вид шторам. Брошенный мельком взгляд на часы показал 5:22. И тут до меня донёсся далёкий настойчивый стук: дон-дон, дон-дон. Стучали не в мою комнату, а в другую. Я занервничал и открыл дверь. У двери комнаты Сакурако и остальных стояла Нанако и стучала.

— Что-то случилось?

Ей стало лучше? Нет, лицо у неё было ещё бледнее, чем вчера.

— Эм, дело в том...

— Нанако, что сказал врач?!

Не успела Нанако ответить, как быстрым шагом подошла госпожа Кимико в лёгком ночном кимоно и почти крикнула.

— Он скоро приедет!

— Врач?..

По срочному разговору я понял, что что-то случилось. Кто-то заболел или пострадал.

— Бабушка, что...

В этот момент из комнаты выглянула сонная госпожа Сёко. Поверх ночной сорочки на ней был только тонкий кардиган, и я невольно отвёл глаза.

— С дедушкой что-то не так. Я подумала, барышня Кудзё может понять. Кажется, у неё родственник — известный врач?

— Да, но...

Госпожа Сёко замялась. Если у человека есть родственник-врач, это ещё не значит, что он сам разбирается в медицине. Тем более дядя Сакурако — специалист по судебной медицине. У Сакурако действительно знаний почти как у профессионала. Но они направлены не на живых людей, а на тех, кто уже умер.

— Мы уже вызвали скорую, но я очень прошу, посмотрите.

Госпожа Кимико говорила умоляюще. Но я понимал, почему госпожа Сёко колебалась. Наверное, она не хотела показывать бабушке и остальным тот «обычный облик» наречённой Арихары.

— Идём.

Однако Сакурако, выглянувшая из-за спины госпожи Сёко, похоже, совсем не заметила её чувств.

— Са-Сакурако!

Госпожа Сёко вскрикнула почти как от ужаса. Я тоже быстро понял почему и едва не вскрикнул. Сонная Сакурако, как обычно, была в мужской белой рубашке, но джинсов под ней не было. Из-под края рубашки то и дело виднелись белые кружевные трусики и обтянутая ими попа.

— Сакурако! Так нельзя!

Госпожа Сёко поймала Сакурако, которая уже шагнула вперёд с видом «какая разница». Она силой втолкнула её обратно в комнату и, похоже, заставила надеть джинсы.

— Дедушке плохо?

Оставшись в коридоре, я обратился к госпоже Кимико. Она прижимала руку к груди и была такой бледной, что я испугался: сейчас упадёт сама.

— Да. Он не дышит. Сейчас Синтаро и остальные делают ему массаж сердца.

— Что?!

«Особенно отца могут в любой момент пырнуть...»

Я был уверен, что речь о лёгком недомогании, и одновременно с ужасом вспомнил вчерашние слова Ятиё.

— Поблизости есть дефибриллятор?

Сакурако, уже каким-то образом натянувшая джинсы, сказала это на ходу. Нанако бросилась искать его, а мы поспешили в спальню Сэйдзиро.

— Утром Нанако, как обычно, пошла открыть шторы в комнате дедушки. И тогда она увидела, что дедушка лежит рядом со столом в кабинете...

Голос госпожи Кимико дрожал.

Когда мы добрались до комнаты, господин Сэйдзиро лежал на месте, освобождённом в кабинете: диван отодвинули в сторону. Его лицо было пугающе бледным, пустые глаза смотрели в потолок.

— Это...

Уже бесполезно. Из моего горла вырвался стон. Даже мне с первого взгляда стало ясно, что слишком поздно. Рядом с господином Сэйдзиро, уже начавшим источать слабый запах смерти, находились двое мужчин. Синтаро и ещё один молодой человек с каштановыми волосами — наверное, Кодзи. Кодзи обеими руками всем весом давил на грудь Сэйдзиро, отчаянно делая массаж сердца. Сакурако нахмурилась.

— Слишком быстрый ритм. Компрессии грудной клетки делают со скоростью около ста раз в минуту. Есть ведь любимые детьми аниме: робот в форме кота или герой с головой из сладкой булочки. Их темы как раз подходят для ориентира. Хотя при таком состоянии ритм уже не имеет значения.

Сакурако равнодушно произнесла это.

— Что это значит?!

— Вероятно, оживить его уже невозможно.

— С чего ты это взяла?! Ещё неизвестно!

Кодзи повысил голос. Но даже я понимал, что Сэйдзиро уже умер. Не понимают, наверное, только они, семья. Или просто не хотят признавать.

— Тогда объясню.

Сказав это, она опустилась на колено справа от головы Сэйдзиро и жестом велела Кодзи отойти. Потом заглянула в широко раскрытые глаза, медленно приподняла голову, осмотрела челюсть и шею и фыркнула.

— Помутнения роговицы ещё нет. Трупные пятна уже появились, но при движении тела смещаются. Есть окоченение челюстного сустава, лёгкие признаки также в конечностях. Судя по этому, прошло около четырёх часов после смерти.

— Вчера господин допоздна наслаждался алкоголем...

Голос дрожал. Я обернулся и увидел Канадзаву.

— Последний раз я видел лицо господина после полуночи. Конечно, алкоголя он много не пил. Так, понемногу, чтобы насладиться вкусом.

— Значит, он умер после этого. Вероятно, между часом и двумя ночи. А кашель? Вчера он кашлял?

— Теперь, когда вы сказали... немного.

— Хм. На первый взгляд внешних признаков насилия я не нашла. Разве что у рта осталась засохшая белая пена, это немного любопытно.

Пока Сакурако закрывала Сэйдзиро веки, в комнату с шумными шагами ворвались Ятиё и две её старшие сестры. За ними шли госпожа Кимико и успевшая быстро переодеться госпожа Сёко.

— Отец!

Сёстры почти оттолкнули нас с Сакурако и припали к Сэйдзиро. Сакурако явно хотела ещё осмотреть тело, но сегодня, похоже, поняла, что это невозможно, и вместе со мной отошла к входу. Хотя по пути то и дело оглядывалась на труп, будто её от него отрывали.

— Что случилось? Как дедушка?

Мы уже выходили, когда госпожа Сёко догнала нас. Сакурако покачала головой.

— Вероятно, правожелудочковая сердечная недостаточность. Точного диагноза я поставить не могу, но у него уже несколько лет аритмия, к тому же он принимает сердечные лекарства. Скорее всего, острая декомпенсация хронической сердечной недостаточности.

Иными словами, внезапное ухудшение. Услышав Сакурако, госпожа Сёко будто лишилась сил и сползла на колени. Она уже поняла, что Сэйдзиро умер. Она хорошо знала: Сакурако не пропустит смерть человека.

— ...Значит, уже нельзя?

И всё же, наверное, ей нужно было подтвердить. Она вцепилась в колени Сакурако и выдавила эти слова. Казалось, ей едва удалось произнести их.

— К сожалению, все клетки в его теле уже движутся только к распаду.

— Нет... ах, как же...

Госпожа Сёко почти рухнула на пол и застонала. Именно тогда до нас донёсся звук сирены. Я выглянул в окно коридора и увидел приближающиеся красные огни. Кто-то сказал: «Скорая приехала!» Но было уже действительно поздно.

— Я... пойду переоденусь.

Только тут я будто осознал, что сам стою в пижаме. Сказав это Сакурако, я тихо ушёл от спальни Сэйдзиро. Когда придут врачи скорой, они тоже всё поймут. Мне было тяжело видеть этот момент, и я сбежал.

6

По желанию семьи Тодо господина Сэйдзиро отвезли в больницу, где были знакомые, провели полный набор реанимационных мероприятий и только потом объявили смерть. «Хотя трупное окоченение уже началось?» — удивился я, но Сакурако объяснила, что это, скорее всего, ради того, чтобы родственники смогли принять случившееся.

— Врач сказал... как и говорила Сакурако, сердечная недостаточность.

Госпожа Сёко, приняв звонок от Ятиё, произнесла это тихо. Она сама вызвалась остаться в доме, потому что не дело всем родственникам уходить сразу, и после того как остальные уехали в больницу, долго молчала, сидя на диване в своей комнате.

Она не плакала, просто всё время молча и пусто смотрела в пол, и от этого мне было ещё более её жалко. Я пошёл на кухню и решил заварить чай. Там была Нанако, глаза у неё покраснели.

— Господин умер, да?

Она спросила это, и я, немного поколебавшись, кивнул. Она несколько секунд печально смотрела вниз, потом глубоко вдохнула, словно переключаясь, и приготовила для нас чай и завтрак. Я думал, что есть не хочу, но запах тонких тостов, яиц и бекона внезапно пробудил голод.

Съев на кухне скромный завтрак, я вернулся к госпоже Сёко с подносом. На подносе было то же меню для Сакурако, горячий чёрный чай и пудинг.

— Может, поедите?

Госпожа Сёко рассеянно подняла на меня медленный взгляд и через некоторое время спросила:

— Почему пудинг?

— Потому что я его люблю... и потому что сладкое — лекарство, когда грустно или тяжело.

Пить чай на голодный желудок вредно, но завтракать ей, наверное, не хотелось. Поэтому хотя бы что-то лёгкое. Конечно, я имел в виду и это. Госпожа Сёко странно посмотрела на меня, потом с какой-то самоиронией тихо улыбнулась.

— ...Мне не так уж грустно. Просто будто силы вышли.

— Что?

Она тихо улыбнулась моему удивлению.

— Моя настоящая бабушка... не Кимико.

— ...Ч-что это значит?

Я думал, мы говорили о господине Сэйдзиро. Почему вдруг? Я растерялся от внезапного скачка темы и изо всех сил попытался успеть за её признанием.

— Но я не просто ребёнок наложницы. Моя бабушка была родной младшей сестрой бабушки Кимико... её называли самой любимой женщиной дедушки.

— Сестрой...

Сердце глухо ударило. Они были чем-то похожи, да и госпожа Кимико так нежно заботилась о Сёко, что я был уверен: Сёко её родная внучка.

— Я слышала, они были очень близкими сёстрами. Даже после свадьбы бабушки она часто приходила в дом. А потом дедушка заметил её... и, когда бабушка была беременна, дедушка силой...

Госпожа Сёко выдавливала слова обрывками.

— Как...

Из моего рта вырвался стон. Я и сам не понял, что значит это «как»: «как можно быть таким жестоким» или «вам не нужно заставлять себя рассказывать». Но я не знал, можно ли позволять ей сейчас говорить об этом. И всё же госпожа Сёко не остановилась.

— Формально настоящая бабушка умерла после тяжёлых родов, но на самом деле, говорят, покончила с собой. Бабушка Кимико всё равно хорошо относилась ко мне и к маме, но маме здесь было очень тяжело... она ненавидела дедушку.

Ах... вот почему госпожа Сёко не любит родной дом.

Я тихо подумал о том, что у неё в душе. И мне показалось, что я краем глаза увидел, откуда в ней столько мягкости, рассудительности и силы. Возможно, что-то в ней было таким от рождения, но происхождение явно закалило её.

— Говорят, я похожа на бабушку, поэтому дедушка меня очень любил. Думаю, почти как законную внучку он обращался со мной именно из-за этого. Но мама, кажется, не могла простить даже меня. Мучилась, мучилась... и так ушла от болезни.

Госпожа Сёко влажно выдохнула. Это было не столько вздохом, сколько попыткой выпустить наружу что-то из груди.

— Нельзя сказать, что мне совсем не грустно из-за смерти дедушки. Но сильнее я сейчас чувствую облегчение. И будто силы покинули меня... Почему люди уходят так легко и внезапно?

После этого госпожа Сёко попросила оставить её одну примерно на час. Я боялся, что она может уйти в тяжёлые мысли, но когда она снова вышла из комнаты, уже выглядела спокойнее и начала заниматься разными приготовлениями вместо ещё не вернувшейся госпожи Кимико.

— Большую церемонию прощания всё равно придётся устраивать отдельно, поэтому завтра утром его сначала кремируют.

— Что? А поминок и похорон только для семьи не будет?

Я впервые слышал о прощании, где кремация проходит раньше церемонии, и удивился.

— Дедушка не был религиозен.

Но разве из-за этого не проводят церемонию? Я удивился, хотя то, что Сэйдзиро был нерелигиозен, звучало убедительно. Вряд ли он верил в богов. Он не казался человеком, который на что-то полагается.

Тело Сэйдзиро вернули в дом Тодо почти в два часа дня. Мы думали, что в такое время будем только мешать, поэтому хотели попрощаться и сразу уехать. Но живущие поблизости родственники один за другим приходили с соболезнованиями, и в доме Тодо не хватало рук. Не хотелось заставлять людей в глубоком горе работать через силу, и я помогал чем мог, хотя в основном это были мелочи. Так незаметно наступил вечер, и в итоге мы остались ещё на одну ночь.

И всё же после десяти вечера посетители перестали приходить, и дом Тодо затих. Это не были официальные поминки, да и людей и так было много, поэтому госпожа Кимико быстро всех разослала. В особняке снова остались те же, что вчера. Через некоторое время после ужина в дверь постучали. Это оказалась Ятиё.

— Мать Кимико сказала, может, хотя бы выпьем все вместе. Вчерашний алкоголь от Наоэ почти не тронут.

Ужинали все порознь, и, конечно, перед кремацией вполне естественно собраться семьёй и вспомнить умершего. Мне казалось, что нам с Сакурако там не место, но госпожа Кимико, как передали, очень просила пригласить и нас. Отказ выглядел бы грубо, поэтому мы решили присоединиться. Я подумал, что так обнаружится, что я не пью алкоголь, но госпожа Кимико, похоже, уже поняла, что я несовершеннолетний, а остальные мной не интересовались.

Лишь бы Сакурако вела себя спокойно. С этой мыслью мы направились в столовую. Там уже были старшая дочь семьи Тодо Кадзуми, Синтаро, Кодзи и госпожа Кимико. Все выглядели усталыми, атмосфера была холодной.

Супруги Нанао должны были прийти чуть позже, поэтому решили начать без них. Но даже когда мы сели и каждый взял напиток, мрачная атмосфера не изменилась: все молчали. Это было похоже не столько на скорбь траура, сколько на то же опустошение, что и у госпожи Сёко.

— Ну что, может, чокнемся?

В конце концов Ятиё, видимо не выдержав молчания, сказала это нарочито бодро.

— В такой вечер говорят «поминальный тост».

Кадзуми тут же поправила её. Кадзуми, кажется, была старшей из детей, наверное, лет шестидесяти. Лицом она больше напоминала Сэйдзиро, чем госпожу Кимико, но голос у неё был так похож на Кимико, что я сперва подумал, будто это сказала бабушка.

— Почему? Можно и «чокнемся». Всем же стало легче.

— Даже в шутку так говорить нельзя.

На этот раз её отчитала госпожа Кимико. Ятиё ничуть не смутилась и пожала плечами.

— Хорошо бы это была шутка. Хотя тебе, Кодзи, наверное, обидно. Он умер до того, как успел переписать завещание.

Кодзи, к которому внезапно обратились, удивлённо поднял лицо, а потом сразу помрачнел.

— Но остальные в душе рады, правда? Теперь отец больше не будет нами вертеть. Да и вообще, отец терпеть не мог такую тоскливую атмосферу. Он жил как хотел, делал что хотел и сколько хотел. Хорошая смерть в почтенном возрасте. Так проводите его со смехом.

Договорив, Ятиё одна сказала «за здоровье» и подняла бокал с пивом, после чего с видимым удовольствием выпила его залпом. Госпожа Кимико на миг ошарашенно смотрела на дочь, но вскоре её лицо стало мягче.

— ...Пожалуй, верно.

— Мама, и вы туда же!

Кадзуми вскрикнула таким перевёрнутым голосом, будто вот-вот упадёт в обморок.

— Я лишь подумала, что именно так отца и стоит проводить: со смехом.

Госпожа Кимико подвёрнула рукав кимоно, чтобы не мешал, и потянулась налить Ятиё ещё пива. Но Синтаро, сидевший между ними, тихо принял у неё бутылку и наполнил бокал Ятиё сам.

— Давайте поднимем заново. Синтаро.

Госпожа Кимико взглядом попросила: «Произнесите тост». Синтаро почти силой отдал свой бокал Канадзаве, который как раз принёс новое пиво, сам взял бутылку и обернулся к госпоже Кимико. Та кивнула. Он поднялся со стула, прижал бутылку к груди, словно рыцарь меч, закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— За председателя... за нашего Дон Жуана.

Дон Жуан — кажется, легендарный европейский красавец и соблазнитель. Когда Синтаро поднял бутылку, улыбки разошлись волной, и бокалы соприкоснулись. Только Канадзава стоял с бокалом в руке, опустив голову и сдерживая слёзы. Синтаро сочувственно похлопал его по спине, затем звонко коснулся его бокала бутылкой и сделал глоток прямо из горлышка.

После этого воздух как-то резко смягчился. Даже небольшая компания стала напоминать обычные поминки с тёплым настроением. Единственным, кто выглядел недовольным, был Кодзи. Он несколько раз пытался заговорить с сидевшей рядом Сакурако, та его игнорировала, и он всё сильнее дулся. Но когда Ятиё с озорным лицом принесла алкоголь со словами «давайте выпьем любимое отцовское», его настроение, похоже, сразу улучшилось.

— Вино Данте.

Он взял одну бутылку.

— Это вино делают потомки Данте, известного «Божественной комедией». Дедушка хорошо знал Францию, но из вин любил именно итальянские. Эта винодельня была у него особенно любимой. А этот винтаж — его самый любимый.

Разглагольствуя, он забрал у Канадзавы штопор, с видом знатока вынул пробку и нарочито изящным движением налил в бокал. Похоже, хотел показать, что он разбирается в вине. Сноб, одним словом.

Потом он стал хвастаться уже госпоже Сёко: у его компании теперь филиалы не только в Японии, но и за границей, несколько дней назад он был в Сингапуре и приехал в дом Тодо прямо из аэропорта, и всё в таком духе. Разумеется, госпожа Сёко почти не слушала.

Вскоре в столовую вошли задержавшиеся супруги Нанао. Может, они поссорились: между ними сохранялось странное расстояние. Всё-таки из-за денег у них не ладится?

— Ну, может, вина.

Поскольку Сакурако и госпожа Сёко его игнорировали, Кодзи, похоже, решил переключиться на Нанао с мужем. Он налил красного вина в бокал и протянул Нанао. И именно тогда до нас донёсся особенно громкий всхлип Канадзавы — он явно больше не мог сдерживаться.

— Ну хватит плакать. Он же умер от болезни, это ещё хорошо. Я, например, думала, что отца когда-нибудь кто-нибудь убьёт!

Такое жуткое утешение произнесла, разумеется, Ятиё. «Опять она такое говорит, сейчас госпожа Кимико или Кадзуми её отругают», — подумал я. И в тот же миг раздался громкий звон.

— Э...?!

Я испуганно посмотрел на звук. Грудь Нанао, сидевшей напротив нас, была окрашена ярко-красным. Лицо у неё стало совершенно синим, губы дрожали. Меня пробрал холод. Это выглядело как кровь, и на миг меня чуть не замутило.

— Нет. Это вино.

Сакурако сухо сказала это, словно увидела моё смятение. Похоже, Нанао не сумела принять бокал, который ей протянул Кодзи. Красно-фиолетовым залило не только её грудь, но и лёгкие закуски на столе.

— Ужас, останется пятно.

Госпожа Сёко, видимо успокоившись от того, что это не кровь, поднялась с платком в руке. Напряжение разом ослабло, все снова заговорили. Муж Нанао, сидевший рядом, тоже сказал: «Что ты делаешь...» — и попытался вытереть её белой скатертью со стола.

— Не трогай!

— Нанао?..

Она оттолкнула его руку и, словно отталкивая самого мужа, отодвинулась. Снова все взгляды собрались на Нанао. Госпожа Кимико, заметив, насколько отчаянное у дочери лицо, тревожно подошла ближе.

— Простите, мама...

Нанао вскрикнула срывающимся голосом и вцепилась в грудь госпожи Кимико.

— За что?

Хотя одежда Нанао была насквозь мокрой от красного вина, госпожа Кимико, казалось, не обращала на это внимания и ласково гладила её по спине.

— За отца.

Нанао дрожащим от страха голосом прямо указала на мужа.

— Отца убили. Его убил этот человек... Тосиюки.

7

После внезапного признания столовая погрузилась в тишину.

Муж Нанао, Тосиюки, на миг растерянно заморгал, будто не понял, что услышал, потом покраснел до ушей и задрожал.

— Ч-что ты несёшь, Нанао!

Он попытался вцепиться в неё.

— Не-е-е-ет!

Нанао тут же закричала так, будто он собирался убить и её. Госпожа Кимико тоже спрятала дочь за спину, защищая. Всё-таки сёстры есть сёстры: Ятиё и Кадзуми тоже бросились к Нанао, словно прикрывая её.

— Мама, простите. Отца убил Тосиюки. Вчера ночью мы говорили: если он не одолжит денег, пусть лучше умрёт... тогда наследство нас как-нибудь спасёт.

Дрожа за спиной госпожи Кимико, Нанао продолжала:

— Я, конечно, наполовину шутила. Но он сказал, что по работе может достать мышьяк и, может, сумеет убить так, будто это пищевое отравление. Он говорил почти серьёзно... Поэтому наверняка, пока меня вчера не было в комнате, он...

— Хватит!

Тосиюки заорал.

— Зовите полицию!

Кодзи тоже поспешно крикнул и схватил Тосиюки.

— Неправда! Это не я! Вас всех обманывают. Убила Нанао!

На висках у Тосиюки от злости вздулись вены. Он вывернулся из рук Кодзи и указал на Нанао. Та, покраснев, возразила:

— Не лги!

— Что ты несёшь! Это ведь ты его убила! Хочешь свалить всё на меня?! Ночью из комнаты выходила ты! Сказала, что пойдёшь за алкоголем, и больше часа не возвращалась!

— Это...

Нанао внезапно смутилась и запнулась. Её потрясение было слишком очевидным, и все вокруг заметили странность.

— Да быстрее же! Звоните в полицию!

Нанао закричала, будто пытаясь скрыть это. Похоже, такого поведения хватило, чтобы у нас зародилось недоверие. Синтаро взял телефон, который передал ему Канадзава, но медлил с вызовом.

— Поверьте, я правда не убивал тестя. У меня нет никакого мышьяка.

Тосиюки вырвался из рук Кодзи и почти повис на Синтаро. Тот с беспроводным телефоном в руке переводил взгляд с Тосиюки на Нанао.

— В любом случае пусть полиция проверит. Синтаро, вызывай скорее.

Кодзи торопил его.

Но Синтаро всё равно не набрал 110. Наверное, думал: «А если это правда Нанао?» Добро это или зло, но сообщать в полицию на родного человека кто угодно не будет так сразу.

— ...Или есть что-то ещё, что приходит тебе в голову?

Однако Кодзи, кажется, решил иначе. Он уставился на Синтаро и сказал это низким голосом.

— Что?

Взгляд Синтаро стал жёстким.

— Значит, я прав. Я смутно боялся, что всё может так обернуться.

— Кодзи, о чём вы говорите?

Услышав его слова, госпожа Кимико недоумённо спросила.

— ...О Канадзаве. Это сделал он.

Кодзи медленно указал на Канадзаву, стоявшего рядом с Синтаро.

— Что сделал Канадзава?

— Убийство! Слуга Канадзава Масанори убил дедушку!

Кодзи шумно фыркнул и уставился на Канадзаву.

— Что? Нет, не может быть, я бы...

Канадзава выглядел искренне потрясённым, когда подозрение внезапно перекинулось на него. Он оглядел нас так, будто сам спрашивал, почему на него вообще пало подозрение.

— Верно. Канадзава много лет служит отцу! Как вы можете говорить такое!

Госпожа Кимико поспешно возразила.

— ...Ну, если он всё время был рядом с отцом, причин убить его у него сколько угодно.

Нанао, видимо обрадовавшись, что подозрение уходит от них, пробормотала это с облегчением.

— Именно. И перед нами живой пример.

Кодзи кивнул и многозначительно посмотрел на Синтаро.

— ...Это клевета.

Под этим взглядом Синтаро ещё сильнее нахмурился и уставился на Кодзи.

— Да ну? Расскажи гостю. Что дедушка сделал с Канадзавой. И кто твоя мать, Синтаро.

— Что?!

Я, до сих пор бывший не более чем наблюдателем, по-настоящему растерялся: теперь он направил стрелы на меня. Я поспешно посмотрел на Сакурако, ища помощи, но та, несмотря на весь шум, совершенно без интереса ела лежавший на столе виноград без косточек.

— Кодзи, прекратите!

Госпожа Кимико попыталась остановить его, но Кодзи смотрел прямо на меня и указывал на Синтаро.

— Его мать — жена Канадзавы. Дедушка увёл её и заставил родить. Канадзава всегда притворялся верным слугой, но наверняка всё это время ждал момента, когда сможет убить. Точно!

— Что?..

Канадзава опустил голову.

— Кх...

Синтаро тоже крепко сжал губы, и из горла у него вырвался досадный стон. От Ятиё я уже знал, что госпожа Кимико не его мать. Но чтобы его мать оказалась женой Канадзавы — это я услышал впервые, и меня потрясло.

Но... значит, поэтому он зовёт Сэйдзиро не отцом, а «председателем». Он, как и госпожа Сёко, не ребёнок госпожи Кимико. Я всё сильнее чувствовал, что не могу простить Сэйдзиро. Плохо говорить о мёртвых, но я теперь очень хорошо понимал слова Ятиё: «Его могли бы убить».

И всё же я не верил, что Канадзава способен на такое. Я нахмурился. Сакурако всегда говорит, что убийственное намерение — болезнь. Я обернулся к ней, желая подтверждения. Но Сакурако, как ребёнок, отделяла крупные ягоды винограда одну за другой и выстраивала их в ряд на столе. Нет, на неё рассчитывать нельзя. Я отчаянно задумался.

— Эм... тогда почему именно вчера? Если нужно было изобразить смерть от болезни, можно было сделать это когда угодно, не выбирая день, когда в доме так много людей.

— ...Что?

Кодзи на миг растерянно посмотрел на меня. Кажется, подумал: «Если так сказать, действительно...» Но быстро мотнул головой и отверг мои слова.

— Нет... Но я вчера точно видел. Он нёс в комнату дедушки дуриан вместе с коньяком Наоэ.

— Дедушка... любил дуриан. И дуриан привезли в подарок вы, верно? Как это связано с его смертью?

Госпожа Кимико ответила, будто защищая Канадзаву. Похоже, супруги Сэйдзиро и Кимико очень доверяли ему.

— Проблема в том, что вместе с алкоголем! Дуриан и алкоголь — смертельно опасное сочетание! На месте все знают: так нельзя, желудок растворится! Вы что, не слышали?!

Кодзи с раздражением ударил по столу. Бокал рядом опрокинулся, и на скатерти расплылось новое красное пятно. Похоже, никто не знал о связи дуриана и алкоголя, и растерянность растеклась между нами. Я, если честно, про дуриан знал только то, что он воняет.

— Я почувствовал, что в комнате был кто-то ещё, и решил, что дедушка выпьет алкоголь, а дуриан будет есть другой человек. Но раз дедушка умер, причина может быть именно в этом. Нужно сдать этого человека полиции. Если всё так, это полноценное убийство.

— Но я лишь выполнил приказ господина...

Канадзава ответил с выражением полного замешательства. Возможно, нельзя исключать, что Сэйдзиро умер из-за дуриана и алкоголя. Но насколько тогда виноват Канадзава? Причинение смерти по профессиональной неосторожности? Но он, по крайней мере, не зная, просто принёс приказанное хозяином. Убийцей его назвать нельзя. Однако Кодзи, похоже, упрямо верил, что он преступник.

— Решил оправдываться?!

Кодзи рявкнул. Канадзава сжался. Но Синтаро поспешно вмешался:

— Это не оправдания!

— Этот человек всегда был рядом с председателем. Если бы хотел убить, давно бы убил. Не обязательно сегодня. Можно было и тогда, когда председатель раньше слёг.

— Я тоже так думаю. Если убийца хочет оставить следы убийства, возможно, день с большим количеством людей даже удобен, чтобы подставить кого-нибудь ещё. Но в этот раз смерть явно выглядит как болезнь. Если преступник Канадзава, убивать именно сегодня утром слишком неестественно.

Я продолжил мысль Синтаро и сказал это твёрдо. Больше всего я просто не верил, что Канадзава способен убить человека — тем более господина Тодо.

— У убийства всегда есть причина. Так же, как в человеческом теле есть кости.

Синтаро сильно кивнул моим словам, затем глубоко вздохнул, положил беспроводной телефон на стол и пробормотал:

— Да. Причина.

— Даже если дело в дуриане и алкоголе, этот человек, несомненно, лишь выполнял приказ. И кроме того, председатель вчера не принимал ни дуриан, ни коньяк.

— Что?

Кодзи подозрительно посмотрел то на Синтаро, то на Канадзаву.

— Это правда.

Синтаро сказал это ясно и устало опустился на стул.

— Не может быть...

— Нет. Я сам велел убрать. Поэтому ошибки быть не может. Я приготовил другой алкоголь. Председатель пил совсем немного.

— Ты просто прикрываешь Канадзаву! Ведь до тринадцати лет ты рос как его сын!

Кодзи сказал это вызывающе. Синтаро снова глубоко вздохнул, потом с мрачным выражением, будто принял решение, провёл рукой по волосам назад.

— Я не прикрываю. Не в этом дело. Нет.

Он обхватил голову руками и повторил:

— Нет.

— Да нет же. Пока дедушка не заметил твои блестящие способности, тебе ведь даже не говорили, что в тебе течёт кровь Тодо? Ты наверняка считал Канадзаву своим настоящим отцом. Вот и защищаешь его!

Кодзи сказал это самодовольно и огляделся: «Ну как?» — будто проверял, все ли считают его рассуждение безупречным. Но никто не кивнул, и он раздражённо сказал: «Позвоню сам», — доставая смартфон. Синтаро поднялся.

— Это я!

Он произнёс это грубо.

— Что?

— На самом деле всё иначе... потому что председателя убил я.

Кодзи застыл со смартфоном в руке, будто не понял услышанного.

— ...А?

— Это из-за тебя, Кодзи.

Синтаро выдавил слова с горечью.

— При чём тут я...

— Сейчас тебе доверено управление не только IT-компанией, но и туристической группой Тодо. Вчера председатель сказал мне, что так ты меня обгонишь. Я, в конце концов, не законный сын. А ты, пусть и не сын старшего, всё же законный ребёнок семьи Тодо. У тебя есть право наследовать.

Синтаро договорил, резким движением смахнул что-то со стола и, не обращая внимания, что пролитый алкоголь мочит одежду, опёрся локтями и закрыл лицо.

— Если я хочу занять его место, он велел мне работать в десятки раз больше, чем сейчас. Иначе я ему больше не нужен. Если всё равно хочу работать, могу стать слугой Кодзи, сказал он. А тогда мне стоит взять жену по вкусу Кодзи. Возможно, в этот раз ребёнок слуги действительно унаследует Тодо...

— Как...

Какие страшные слова. Насколько же жестоким был Сэйдзиро? Даже Кодзи, кажется, не нашёл ответа и только стоял с открытым ртом.

— В порыве я вспомнил о сливовом дереве в саду. Плоды ещё зелёные и незрелые. Я слышал, что в ядрах зелёной сливы есть яд, такой же, как цианистый калий. Я поспешил в сад, разбил плоды и косточки, достал ядра, положил их в вино и отнёс в комнату председателя. Решил, что вино скроет горечь.

Синтаро медленно поднял голову, взял бутылку вина, лежавшую у локтя, и посмотрел на неё.

— Э... это правда?

Кодзи спросил побледневшим голосом. Синтаро медленно, но уверенно кивнул.

Я посмотрел на Сакурако. Хотел узнать, действительно ли в ядрах зелёной сливы есть такой яд. Но, что совершенно невероятно, даже в такой ситуации она сидела, опершись локтем о стол, с закрытыми глазами.

— Кстати, вчера ночью кто-то приходил в сад. Я поспешно спряталась, поэтому лица не видела.

Когда Нанао сказала это, Тосиюки подозрительно спросил жену:

— А почему ты спряталась?

Нанао снова поспешно укрылась за спиной госпожи Кимико.

— Вальполичелла Классико... такое же вино. Я не проверил, выпил ли его председатель. Но раз он умер, значит, наверное...

— Что ты натворил!

Голос Канадзавы перекрыл слова Синтаро. На наших глазах Канадзава с силой ударил Синтаро по щеке. С шумом разбился бокал о пол, там же покатилась бутылка вина и заскользил телефон.

— Чему ты учился почти пятьдесят лет?! Людей убивать?!

— Отец...

Синтаро, почти сползший со стула, со стоном посмотрел на Канадзаву. От всего тела маленького и обычно мягкого Канадзавы поднималась такая ярость, такая мощь, что его было не узнать. Ятиё поспешно бросилась между ними.

— Перестаньте! Подождите, а бокал? Что было с бокалом? Он был грязный? Мы ведь ещё не знаем, правда ли отец выпил вино! Врач сказал, что это сердце!

Она опустилась коленями на пол, усыпанный осколками, и из колена у неё пошла кровь. Но Ятиё, кажется, даже не заметила и вцепилась в шею Синтаро, словно защищая его.

И правда, она права. Диагноз в больнице — инфаркт миокарда. Сакурако тоже говорила, что с его хронической сердечной недостаточностью приступ был вполне возможен. Если бы его правда убили цианистым калием, разве врач не заметил бы какие-нибудь признаки?

— ...Верно. Ещё не решено, что он умер от вина Синтаро, Канадзава.

Кадзуми, до сих пор молча слушавшая, тяжело выдохнула и сказала это.

— Потому что... не только Синтаро хотел убить отца. Нанао ведь тоже желала ему смерти.

Кадзуми бросила взгляд на Нанао и её мужа, потом медленно прошла вперёд, подняла с пола бутылку вина, поставила её на стол, встала рядом с Синтаро и опустила голову.

— Я тоже хотела, чтобы отец умер... и, наверное, это я его убила.

— ...Сестра?

Ятиё, услышав голос над головой, изумлённо вдохнула.

— На прошлой неделе я видела в новостях: людям с сердечными заболеваниями нельзя принимать препараты от эректильной дисфункции. Поэтому я подарила их отцу под видом шутки. Такие препараты ведь можно использовать как возбуждающее средство даже тем, кому лечение не нужно? Он смеялся, что для меня это неожиданно остроумно.

На этом горло Кадзуми тихо перехватило, будто она боялась говорить дальше. Но всё же она не остановилась.

— ...Вчера ночью домработницы Нанако не было видно. Наверное, она была в комнате отца. Возможно, он использовал лекарство.

— И ты тоже... зачем...

Наверное, это и называют «потянуть за одну нитку». Одно убийственное намерение открывалось за другим, и госпожа Кимико ошеломлённо покачнулась, будто сейчас упадёт. Госпожа Сёко поспешно подхватила её. Кадзуми, как капризный ребёнок, замотала головой на слова матери.

— Но отцу уже девяносто! Мама велела молчать, поэтому я никому не говорила, но отец в прошлом году тоже сделал домработницу беременной! А теперь увлёкся Нанако. Сколько лет он собирается повторять такой позор?!

— Но всё равно... ты правда... что же ты...

— Если бы он умер от такого лекарства, отец был бы только рад, и это была бы его вина! Но я не думала, что он правда воспользуется. Я...

Кадзуми вдруг громко разрыдалась. И тут я впервые увидел, как человек с кровью Сэйдзиро плачет вслух. Если подумать, это странно. В ночь смерти отца или деда в семье нет никого, кто горевал бы чисто и просто. Но это, наверное, и отражало жизнь Сэйдзиро.

— ...Ничего не поделаешь. Все мы хотели, чтобы он умер.

Ятиё обняла рыдающую сестру за плечи и пробормотала, словно утешая.

— Нет на свете человека, которого можно убить!

Госпожа Кимико сказала это резко, с возмущением.

— Красивые слова! В глубине души вы ведь тоже хоть раз хотели убить отца. Он же всю жизнь вас предавал!

Но Ятиё не уступила и огрызнулась на госпожу Кимико. Та на миг отпрянула.

— Я не ненавидела вашего отца. Да, было время, когда мне было тяжело, но только поначалу. Я была счастлива быть его женой.

— Неправда!

— Правда! Иначе как, по-вашему, я могла бы вынести жизнь его жены?

Госпожа Кимико выкрикнула эти слова, словно выплёвывая огненный шар гнева. Их эхо прокатилось по столовой, и все умолкли.

— ...Что бы вы ни думали, я была счастлива. Ведь я держала на руках столько младенцев. И могла радоваться тому, как растут многие дети и внуки. Что это, если не счастье?

С каждым словом голос госпожи Кимико влажнел, и наконец из покрасневших глаз покатились слёзы. Ятиё больше не стала её отрицать. Нет, не только Ятиё. Никто. Столовая затихла.

— ...Я пойду в полицию.

После слишком долгого молчания, когда между членами семьи словно выросла ледяная стена, Кадзуми тихо произнесла это.

— Да зачем! Врачебное заключение — инфаркт миокарда! Отец достаточно нас намучил! Уже... хватит ведь!

В конце концов Ятиё тоже заплакала. Я не знал, что делать, и в растерянности посмотрел на госпожу Сёко. Перед обнявшимися сёстрами она стояла без выражения и кусала губу.

— Нет, нельзя. Но... в полицию пойду я. Именно то, что сделал я, непростительно. Мне нужно понести наказание.

Синтаро ответил твёрдо.

— Нет... ошибки детей — ошибки родителей. Вместо тебя пойду я. А ты... ты защити дом Тодо до конца.

Это сказал Канадзава с мрачной решимостью.

— Отец...

Лицо Синтаро болезненно исказилось.

И в этот миг по столовой вдруг раздался смех.

— Са... Сакурако?

Сначала я не понял, что происходит, и не мог поверить, что это смех. Но чем дольше слушал, тем яснее становилось: это действительно смех. И он, невероятно, лился с губ Сакурако.

— Ну что, вы ещё не закончили?

Я думал, она спит. Но Сакурако, смеясь, медленно открыла глаза, потом удовлетворённо выдохнула «ха-а...» и спросила это ни у кого конкретно.

— Что?

Кодзи ошарашенно посмотрел на неё.

— Я спрашиваю, сколько ещё будет длиться этот нелепый фарс. Мне завтра вести машину. Я бы уже хотела удалиться в комнату.

То ли она так не хотела разговаривать с Кодзи, но сразу ответила с крайне неприятным выражением.

— Фарс? Что вы такое говорите, Сакурако!

Даже Сакурако должна понимать, что можно говорить, а что нельзя. Пусть к людям, которые ей неинтересны, она бывает до конца равнодушна, но это уже оскорбление. Я поспешно попытался её остановить.

— А как ещё это назвать, если не фарс? Пусть это и пир в честь господина Тодо, любителя оперы, но даже детский спектакль был бы лучше. Скука невероятная.

— Да что... невероятная... Как вы можете! Вы вообще слушали, что сейчас рассказывали?!

— Слушала. Поэтому и говорю: фарс. Господина Тодо никто не убивал.

— ...Что?

Кодзи, открыв рот от изумления, снова переспросил. Сакурако резко сморщила нос и с досадой топнула ногой.

— Не заставляй повторять. Господина Тодо никто не убивал.

— Но...

Все взгляды в столовой разом схватили Сакурако. Она раздражённо нахмурилась и тяжело опустилась на стул.

— Дедушку правда не убили?

Госпожа Сёко спросила это.

— Да. Могу утверждать.

— ...Почему ты так уверена?

От вопроса Кодзи нос Сакурако опять сморщился. Такое красивое лицо, а она его портит. Она откинулась на спинку стула, слегка закинула ногу на ногу, сложила пальцы треугольником и прижала их к губам. Так она часто делает, когда думает.

— Начнём с того, что причина смерти не отравление мышьяком. При мышьяке бывают рвота и понос, а ещё характерный чесночный запах. Если уж говорить о запахе, от тела господина Тодо исходили только слабый запах алкоголя и запах смерти.

Сказав это, Сакурако посмотрела на Тосиюки, мужа Нанао.

— Что касается твоей супруги, вчера ночью она выходила из комнаты не затем, чтобы убить отца. Она предавалась совокуплению с молодым мужчиной, который ждал снаружи. Именно поэтому она и хотела комнату во флигеле: рядом чёрный ход, удобно впускать мужчину.

— Ч...

Лицо Нанао стало ярко-красным.

— Так я и знал!

Похоже, у Тосиюки были основания подозревать. Он тоже покраснел от злости и уставился на жену.

— Если хотите знать, правда это или нет, спросите того, кто отвечает за безопасность дома. У чёрного входа есть камера. И да, в следующий раз лучше выбирай место. Из окна моей комнаты ваше свидание было прекрасно видно. Лунный свет ярче, чем ты думаешь.

Первую часть Сакурако сказала всем, вторую — Нанао, после чего ухмыльнулась. Женщины, кроме Нанао, смущённо ахнули: «Ну надо же...» и «Какой ужас...». Нанао от стыда уже не краснела, а синела.

— Что до дуриана и бренди, медицинских оснований считать такое сочетание вредным, похоже, нет. Рассказывают, что от переедания можно умереть, но я не встречала случаев, где у человека растворился желудок. В Японии есть похожее поверье про угря и маринованные сливы. Хотя говорят, что опьянение может стать тяжелее.

— Но на месте правда...

Кодзи поспешно возразил.

— Я тоже слышала эту историю. Но она не выходит за рамки суеверия. К тому же тебе уже сказали, что их убрали до того, как он съел. Это тоже можешь проверить на кухне. Теперь вино и зелёные сливы.

Сакурако распрямила длинные скрещённые ноги и подалась к Синтаро.

— Позволь спросить. Сколько ядер зелёной сливы ты положил в вино?

— ...Около десяти.

— Десять. Понятно.

Сакурако подняла уголки губ. Это была насмешка.

— Да, зелёные сливы содержат цианогенный гликозид амигдалин, и если съесть много ядер, смерть возможна. Но даже если речь о цианиде, это не цианистый калий. Цианистым калием обычно называют щелочные цианиды. Амигдалин же когда-то даже называли витамином B; сам по себе он нетоксичен. При приёме внутрь он разлагается в кишечнике и в итоге превращается в цианистый водород. Это тот же яд, что и у цианистого калия. Но смертельная доза для взрослого — примерно двести-триста ядер. От каких-то десяти не умирают. Если очень не повезёт, максимум живот скрутит.

— Двести... триста?

Синтаро повторил это потрясённо. Глядя на него, Сакурако довольно хихикнула.

— Каким бы страшным ни был яд, у него всегда есть смертельная доза. Тот же дигиталис, который считают сильным ядом, в малых дозах становится сердечным лекарством.

Сакурако опёрлась локтем о стол, взяла опрокинутый бокал и провела пальцем по краю. Кончик пальца намок от красной капли, бокал тихо зазвенел.

— Кроме того... ты сам, похоже, вина не пьёшь. Вчера ты пил виски с содовой.

Синтаро пожал плечами, словно спрашивая: «И что?» Но слова Сакурако, похоже, были верны. И сегодня он не потянулся к открытому Кодзи вину.

— Тогда неудивительно, что ты не понял. Но покойный господин Тодо был взыскателен к алкоголю. Поэтому он никогда не стал бы пить хорошее вино в небрежном состоянии. Вино он тоже знал прекрасно.

— ...Декантация.

Госпожа Сёко быстро сказала это.

— Мой муж тоже любил вино. Хорошее выдержанное вино он всегда переливал в стеклянный сосуд, чтобы оно соприкоснулось с воздухом, раскрыло сладость и аромат, и только потом пил.

Сакурако кивнула словам госпожи Сёко и щёлкнула пальцем по бокалу: линь. Наверное, это означало «верно».

— Именно. Другими словами, человек, называющий себя знатоком вина, не станет грубо наливать драгоценный винтаж прямо из бутылки и пить. Он непременно перельёт в декантер, даст вину как следует «раскрыться» и насладится ароматом в лучшем состоянии. А при переливании он заметил бы посторонние предметы. Декантация ведь служит и для отделения осадка.

Я посмотрел на Кодзи, который недавно просто наливал вино из бутылки. Он чуть съёжился и неловко опустил голову. Сакурако прищурилась на него. С радостью.

— Дальше и говорить не нужно. Господин Тодо, вероятно, не пил это вино. Он не мог не заметить постороннее, а заметив, не стал бы пить. И если бы он правда умер от цианидного отравления, мы с вами тоже не сидели бы так спокойно. Выдыхаемый воздух человека, умершего от цианида, крайне опасен. Цианистый водород — летучий яд.

Услышав объяснение Сакурако, Ятиё с облегчением положила руку на плечо Синтаро. Его рука легла поверх её руки и сжала. Она дрожала.

— Наконец, препарат от эректильной дисфункции. Его господин Тодо не использовал. Вчера на вечеринке я видела, как он отдал его одному гостю. Кажется, беспутному сынку второго сына. Проверьте и это. По словам господина Тодо: «Мне такое не нужно».

Сакурако договорила и уже громко рассмеялась. Женщины снова покраснели, мужчины переглядывались, не зная, что ответить. Мне стало стыдно за Сакурако, и я опустил голову. Только Кадзуми с облегчением прижала руку к груди.

— А домработница Нанако вчера ночью не ходила в комнату господина Тодо. Вчера вечером ей было нехорошо, и она ушла к себе. Скорее всего, она уже беременна.

Сакурако продолжила так, будто ничего особенного, всё ещё прокатывая смех в горле. Лица у всех сразу изменились. Только госпожа Кимико осталась пугающе безэмоциональной.

— Что вы сказали?.. Почему вы так решили? Нанако вам это сказала?

Госпожа Кимико произнесла это тихо. Глаза её холодно сузились.

— Нет, она ничего не говорила.

— Вот именно.

— Но когда ей стало плохо, вы сказали: «Съешь что-нибудь в комнате». При простуде можно посоветовать что-то питательное, но вы сказали иначе. Ваш тон был таким, будто вы знаете: если она поест, ей станет лучше. Бывают болезни, от которых становится дурно на голодный желудок, но обычно посоветовали бы принять лекарство. Это лишь моё предположение, однако причина её плохого самочувствия, вероятно, облегчалась едой. Иными словами, это был токсикоз. Судя по реакции госпожи Кимико, я не ошиблась.

— ...

Глаза госпожи Кимико стали суровыми.

— Неужели... это правда, мама?

Спросила Кадзуми. Но госпожа Кимико крепко сжала губы и не ответила. Между матерью и дочерью пробежало напряжение, между бровями Кадзуми легла глубокая складка. Наверное, она злилась. А значит, слова Сакурако были правдой. Я наконец понял причину той странности. И то, почему Нанако так боялась госпожу Кимико. Если ты носишь ребёнка хозяина дома, невозможно не бояться его жену, как бы добра она с тобой ни была.

— Мама, почему...

— В общем, я, как и врач, считаю причиной смерти господина Тодо инфаркт миокарда, грубо говоря, сердечную недостаточность.

Кадзуми начала упрекать госпожу Кимико, но Сакурако подняла руку и быстро перебила её.

— Белая пена у уголка рта появляется при правожелудочковой недостаточности, когда в лёгких скапливается лишняя кровь, то есть возникает отёк лёгких. Проще говоря, он почти утонул в собственных жидкостях. Ну что? Вы всё ещё хотите продолжать эти глупости про яды?

— Нет... Но если был умысел, за покушение на убийство всё равно должны судить. Я совершил достаточно, чтобы искупить вину.

Это сказал Синтаро. С мрачным лицом он потянулся поднять телефон, валявшийся на полу.

— Да. Но как ты это докажешь? Убийственное намерение в твоей груди видно только тебе.

— Но я действительно...

— Нет, Сакурако права! Синтаро, ты никого не убил. Ты всего лишь... всего лишь отнёс в комнату вино.

Кодзи, до того слушавший совсем сжавшись, поспешно подбежал к Синтаро и забрал у него телефон.

— ...Синтаро, я не собирался выгонять тебя из дома. Нет, я даже не думал, что так может выйти.

Кодзи глубоко вдохнул.

— Я просто... хотел проверить свои силы. Хотел, чтобы дедушка признал меня. И вообще... я не настолько самоуверен, чтобы думать, будто один смогу нести Тодо. Я не справлюсь.

«Конечно, мы с тобой не ладили...» — пробормотал Кодзи и опустил глаза. Они покраснели.

— Даже на мой взгляд ты нужен этому дому. Ты ведь с давних пор здесь именно для этого. Не говори, что пойдёшь в полицию. У каждого... бывает помутнение, разве нет? Тем более если это из-за меня... не надо. Останься здесь.

— Кодзи...

Кодзи, будто с него спало наваждение, отчаянно умолял Синтаро. Наверное, это и были его настоящие чувства. Он просто очень старался и был отчаянно занят собой, но плохим человеком тоже не был.

Синтаро смотрел на него с удивлением. Наконец Кодзи протянул ему руку, предлагая примирительное рукопожатие. Синтаро поколебался и ответил.

— ...В итоге мы все одинаковые. Боялись отца, льстили ему и отчаянно барахтались. Сестра тоже просто хотела защитить этот дом... правда?

Ятиё крепко обняла поникшую Кадзуми и сказала это. Похоже, дальше нам слушать не следовало. Теперь наступало время оставшихся.

Пока каждый начинал говорить, словно растворяя давние комки в груди, мы с Сакурако тихо вышли из столовой. У двери я обернулся и увидел госпожу Кимико. Отступив на шаг от своих детей, которые плакали, мирились, утешали друг друга и пытались хоть немного сгладить кривую форму семьи, она смотрела на этот шум. Её лицо застыло без выражения, и я не понимал, о чём она думает. Злится ли на то, что хотели сделать её дети? Или испытывает облегчение от того, что семья пытается стать единой?

— А...

В этот момент наши с госпожой Кимико взгляды встретились. Она тихо поклонилась нам. Когда она опустила лицо, мне показалось, будто на её губах мелькнула улыбка. Но, наверное, мне только показалось.

Конец

Какую бы ночь ты ни пережил, солнце всё равно встаёт. Потрясшая дом Тодо траурная ночь прошла, и наступило утро. Честно говоря, я совсем не спал и думал, что в машине на обратном пути мгновенно вырублюсь. Сакурако тоже, видимо, недоспала и выглядела чуть раздражённой.

К моему удивлению, завтракать решили все вместе. Когда мы пришли в столовую, супругов Нанао там не было. Видимо, у них двоих теперь должен был состояться отдельный разговор.

Во главе стола сидел Синтаро. Слева от него — Кодзи, справа — госпожа Кимико, дальше Кадзуми и Ятиё. Синтаро и Кодзи всё время обсуждали какие-то рабочие дела. Госпожа Кимико мягко укорила их: «За столом не говорят о работе», но в её тоне не было строгости. Напротив, она казалась довольной, глядя на их увлечённость. Человек со стороны мог бы принять их за отца и сына. Говорят, прошлой ночью они тоже разговаривали допоздна. Враждебности между ними уже не было.

Не знаю, правильно ли это — чувство вины и единства от общего груза одного преступления. Желать убить человека — тяжкий грех, какие бы ни были причины. Но Сакурако сказала бы, что всё решает результат. И всё же я правда был рад, что никто не стал преступником. Я не хотел, чтобы эти люди стали виновными.

Конечно, проблемы с ребёнком в животе Нанако, наследство и многое другое ещё никуда не делись. Возможно, им придётся жить, неся в сердце вину. И финала «жили долго и счастливо» у них, наверное, не будет. Но я всё равно не мог не желать, чтобы впереди их ждало будущее с как можно меньшей болью.

После завтрака, пока родственники ещё не собрались к кремации, мы решили первыми вернуться в Асахикаву. У жителей Хоккайдо есть привычка: гостей нельзя отпускать с пустыми руками. Госпожа Кимико и Кадзуми подняли шум и приготовили нам в дорогу всё подряд: гостиничные банки с супом, дыни, подарочную коробку с сомэном. Похоже, весь объём багажа госпожи Сёко, которая оставалась, превратился в подарки.

Перед отъездом мы пошли в последний раз поставить благовония у господина Сэйдзиро. В комнате была Ятиё.

Сэйдзиро лежал на кровати в своей комнате. Лицо закрывала белая ткань, а пушок на синих руках, сложенных на груди, блестел в утреннем свете. Ятиё сидела на стуле у окна и всё время молчала, пока мы ставили благовония и складывали руки в молитве.

— ...До самого конца был самовольным человеком.

Когда я поднял голову, Ятиё тихо пробормотала это.

— Столько лет ломал нам жизнь... и даже после смерти заставляет страдать. Правда жестокий человек.

В её выдавленном голосе вдруг проступили слёзы.

— Знаете, в ночь вечеринки он говорил, что скоро всем вместе надо съездить в путешествие. Хотел в Швецию. Я там никогда не была и очень ждала... правда ждала. А он ушёл один раньше всех. Как всегда, ему нет дела до чужих чувств...

Из глаз Ятиё одна за другой покатились слёзы. Я удивился, что есть человек, который так оплакивает Сэйдзиро, и одновременно почувствовал странное облегчение. Всё-таки кровь гуще воды. Даже если ненавидишь, семья всё равно дорога.

— Швеция?

Сакурако вдруг подняла лицо.

— Скажу тебе одну вещь. В Швеции это законно.

— Законно?

Ятиё недоумённо повторила.

— Вы двое. Если общий только один родитель, то законно.

Поняла ли Ятиё смысл этих слов? Прежде чем я успел проверить, Сакурако поторопила меня и вытолкнула из комнаты.

— Законно? Что именно? О чём это вы?

— Ну... значит, он по-своему думал о детях.

— Что?

Я вообще ничего не понял.

— Лучше поспешим. Сегодня ещё есть время. После зоопарка Маруяма отвезу тебя в музей Хоккайдского университета. Я как следует обучу тебя костям!

Нет, я же сколько раз говорил, что не хочу учиться костям. Но сопротивляться ей бесполезно. Хотя... пожалуй, сегодня можно и составить ей компанию.

Перед тем как машина выехала из поместья Тодо, все в доме вышли нас проводить. Под солнцем их фигуры, провожающие нас, выглядели как одна семейная фотография.

В тот день, когда мы покинули дом Тодо и Тодо Сэйдзиро предали огню, было оглашено завещание. Что бы ни хотели сами наследники, Сэйдзиро законно, точно и каждому из детей оставил подобающую часть наследства. Говорят, наследование проходило среди радостей и огорчений: кто-то мирился, кто-то окончательно расходился. Госпоже Сёко, помимо недвижимости и прочего, досталась та самая картина с кошкой.

Однажды в книжном я заметил на выкладке экономический журнал Хоккайдо со статьёй о господине Тодо и взял его в руки. Там перечислялись его многочисленные греховные поступки и говорилось, что теперь компанию поведут два наследника.

Супруги Нанао, как и ожидалось, развелись. Потом, говорят, Нанао быстро снова вышла замуж за мужчину больше чем на двадцать лет младше. Женщины бывают сильными.

Так прошло почти около года после смерти господина Тодо, и однажды мы с Сакурако оказались у вокзала. Мы просто договорились там встретиться и на перекрёстке перед станцией, ведущем к пешеходной улице Каймоно-коэн, обсуждали, куда теперь пойти, когда со стороны вокзала нас окликнул женский голос.

— А, здравствуйте.

Я посмотрел и увидел госпожу Кимико. Игнорировать было бы невежливо, поэтому мы подошли поздороваться. Она переставила детскую коляску в тень и вежливо поклонилась. Сегодня на ней тоже было изящное кимоно.

— Вы куда? Может, к госпоже Сёко?

— Да. Хотела показать ей этого ребёнка.

Госпожа Кимико радостно чуть отодвинула козырёк коляски. Внутри лежала ещё совсем маленькая очаровательная малышка с красными щёчками и большими глазами.

— Её зовут Киёка.

— Красивое имя.

Наверное, это ребёнок Сэйдзиро и Нанако. Но спросить я, конечно, не мог, поэтому ответил безобидно. Сакурако, как ни странно, похоже, любит младенцев. Она заглянула к Киёке и улыбнулась.

— После того... Кадзуми чуть не выгнала Нанако, но с ним всё так закончилось, и в итоге она её простила. Так что эта девочка — последняя дочь, в которой течёт кровь Тодо Сэйдзиро.

— Это успокаивает.

Сакурако кивнула, и госпожа Кимико улыбнулась так, будто ребёнок был ей бесконечно мил. Это было лицо матери, смотрящей на своё дитя, лицо бабушки, смотрящей на внучку. В любом случае, выражение искренней, безграничной любви к младенцу. Честно говоря, я не мог не удивляться госпоже Кимико. Может ли даже добрая и понимающая женщина вот так любить ребёнка, по сути, любовницы мужа?

— Она правда до боли дорога мне.

Похоже, госпожа Кимико прочла мой вопрос.

— ...Все меня неверно понимают. Я... с самого брака не любила мужа. Просто подчинилась браку, решённому родителями. Но детей я обожала. Конечно, рожать каждый год было мучительно. Поэтому я решила: если вместо меня их будут рожать другие, этого достаточно.

— Но...

— Разумеется, чтобы научиться так думать, понадобилось время. Говорят, от любви до ненависти один шаг, но, наверное, бывает и наоборот. Ненависть, сделав круг, может превратиться в любовь. Сейчас я без всякой лжи благодарна мужу и люблю каждого ребёнка, в ком течёт кровь Тодо.

Сказав это твёрдо, госпожа Кимико взяла Киёку на руки. Она прижалась щекой и губами к мягкой щёчке малышки. Киёка заёрзала, смешно щурясь от щекотки.

— К тому же дети так милы, что заставляют забыть любую ненависть. Почти демонически милы. Стоит один раз взять на руки — и всё. Когда она плачет от голода, мне, такой старухе, кажется, будто грудь наливается молоком.

Госпожа Кимико изящно засмеялась. И правда, младенцы — демонические создания. Даже у меня при виде невинного спящего лица или улыбки становится чисто на сердце, хочется обнять, защитить, будто во мне просыпается что-то отцовское.

Сакурако, похоже, чувствовала то же самое. Она осторожно убрала пальцами тонкие мягкие волоски, выбившиеся из-под маленькой шапочки, и улыбнулась госпоже Кимико.

— Если это правда, почему вы убили господина Тодо?

— ...Что?

Моё лицо застыло. Я только что смотрел на умилительную сцену.

— ...Что вы сказали?

Госпожа Кимико тоже застыла. Лицо её дёрнулось, и она уставилась на Сакурако, словно спрашивая, что та несёт.

— Я выразилась неудачно. Тогда почему вы, зная, что господин Тодо умрёт от болезни, позволили этому случиться?

— Сакурако, что вы...

— Все говорили, что вы тщательно следили за здоровьем господина Тодо. И мне не кажется естественным, что такая женщина не изучила побочные действия лекарств.

Почёсывая указательным пальцем левой руки висок, Сакурако фыркнула.

— Господин Тодо принимал дигиталис. Я видела его среди лекарств на подносе. Проблема в том, что вместе с ним он принимал кальций как добавку.

— К-кальций ведь важен? Мужу было девяносто. В таком возрасте перелом был бы бедой.

— Да. Кальций действительно важное питательное вещество. Но с дигиталисом он сочетается крайне плохо. Концентрация кальция в клетках сердечной мышцы повышается, и аритмия при дигиталисной интоксикации может ухудшиться. От небольшой добавки не возникнет немедленного тяжёлого состояния, но при постоянном приёме негативное влияние вполне возможно. Приступ мог случиться в любой момент.

— Не может быть...

Я невольно застонал.

— Госпожа Кимико. Вы должны были знать.

— Нет, не знала.

— Разве в больнице вас не предупреждали? Или, зная, что он принимает лекарства, вы не уточнили у врача? Вы следили даже за питанием с точки зрения нутриентов, но совершенно об этом не беспокоились?

— Добавки для здоровья захотел пить сам муж. Я его не заставляла. И всё равно, если бы я вмешалась, он не стал бы меня слушать. Даже если бы я знала, сказать я ничего не могла.

Голос госпожи Кимико, до того такой же мягкий, как у госпожи Сёко, внезапно стал резким.

— И почему вы говорите об этом теперь? Не тогда, а спустя столько времени?

— Я просто хочу знать. Я не собираюсь обвинять вас в преступлении или кому-то раскрывать. Меня не интересуют ни вина, ни зло.

— Тогда почему...

— Потому что я не вижу. Поэтому хочу знать. Я хочу знать истину, кость этого события. До нестерпимости хочу.

Сакурако с той страстью, которую почти никогда никому не показывает, отчаянно обратилась к госпоже Кимико. Та удивлённо смотрела на неё, но вскоре тихо, будто сдаваясь, выдохнула.

— ...Я расскажу вам только одну историю. Историю не обо мне, а о ком-то другом.

Жила одна женщина.

Она вышла замуж за человека, которого ненавидела, но то были времена, далёкие от любви. Женщине оставалось только терпеть. А мужчина был чрезвычайно энергичен и почти каждую ночь требовал от неё покорности. Женщине было отвратительно, невыносимо отвратительно.

Но когда она впервые прижала к груди ребёнка, мир изменился. Она поняла, что нет дара чудеснее. Мягкий, тёплый, беспомощный малыш касался её крошечной рукой, и каждый раз от радости текли горячие слёзы. Впервые она почувствовала, что живёт.

Мужчину она по-прежнему ненавидела, но научилась терпеть. Ведь если потерпеть, ей дадут подержать на руках милого младенца.

Со временем мужчине стало мало одной жены. Он начал ходить к её младшей сестре и к женщинам на стороне.

Конечно, поначалу это было больно. Тем более из-за этого мужчины женщина потеряла младшую сестру, дорогую ей как жизнь. Но одновременно поняла, что спасена. Ведь другие делали вместо неё то неприятное, что требовал мужчина. Ночи, когда он не возвращался домой, приносили ей радость.

Более того, мужчина одного за другим приносил женщине новых детей. Тогда рожать было куда опаснее, чем сейчас. Часто случались мертворождения, роды угрожали жизни женщины. Как было другим женщинам, она не знала. Но для неё мысль, что вместо неё родят младенца, была настоящей радостью.

Так мужчина, даже старея, продолжал приносить ей детей. Повзрослевшие дети рожали внуков, и женщина была по-настоящему счастлива. Она ненавидела мужчину, но странным образом их шаги совпадали. Как кусочки мозаики, их будущие словно стремились к одному месту.

Но однажды, когда мужчина слёг от болезни, всё изменилось.

Мужчина заболел и впервые понял, что состарился. Он внезапно ослаб духом и, кажется, решил, что содержать новых детей будет тяжело.

Поэтому он заставил избавиться от уже дарованного ребёнка. Убил его до рождения. Узнав об этом, женщина скорбела до глубины души. Почему ты не дал мне подержать этого ребёнка, разве быть отцом не было и твоим счастьем? — спрашивала она.

И тогда мужчина ответил ей:

«Мне нравится только одно: силой подминать под себя женщину, которая плачет и кричит от страха забеременеть».

Мужчина говорил, что детей больше не хочет, но не собирался прекращать делать то, от чего они появлялись.

Женщина по-настоящему горевала. Если всё продолжится, дальше будут отняты жизни многих младенцев. Это были поистине адские дни. Каждую ночь сердце кричало от тревоги. Так нельзя, его нужно остановить, думала она.

Но мужчина был не из тех, кто слушает жену. Поэтому женщина решила сделать вид, что не замечает опасного способа, которым он принимает лекарства.

В конце концов, он и так не слушал чужих советов. Разве есть вина в том, чтобы промолчать?

Окружающие тоже не беспокоились. Чтобы они не беспокоились, женщина ещё усерднее притворялась преданной. К тому же в его возрасте принимать кальций ради здоровья вполне естественно, правда? Лучшего способа она не видела.

Единственной ошибкой было то, что мужчина умер не сразу. И всё же в свой день рождения его сердце наконец остановилось. Это смутило детей, но наконец... всё закончилось.

Маленькая жизнь была спасена.

— Госпожа, так подойдёт?

Внезапный голос вернул меня в реальность. Я обернулся: за нами стояла Нанако. Почему-то она выглядела спокойнее, увереннее, чем раньше. Может, материнство делает человека таким.

— Да, спасибо.

Госпожа Кимико ответила. В руках у Нанако был ярко-красный бумажный пакет из кондитерской.

— Представляете, я забыла подарок в поезде. Мы решили, что иногда приятно неторопливо съездить на поезде, но, видимо, не стоит делать непривычные вещи.

Госпожа Кимико изящно засмеялась.

— В последнее время мы с Сёко очень близки. Знаете, мне будто снова школьные годы вернулись и я разговариваю с младшей сестрой. Хотя мы обе уже совсем не школьницы.

Она сказала это радостно, потом увидела, что Нанако толкает коляску к стоянке такси, поспешно поклонилась: «До свидания», — и быстрым шагом пошла за ней. В мгновение ока они с ребёнком сели в такси и уехали от нас. Я ошеломлённо проводил их взглядом.

Даже когда госпожа Кимико скрылась, контраст её бледно-голубовато-зелёного кимоно и яркого красного пакета отчётливо отпечатался у меня в глазах. Под солнцем меня слегка качнуло.

— То, что она рассказала... правда?

Я наконец выдавил эти слова. Сакурако, похоже уже удовлетворённая, шла к перекрёстку.

— Подождите! Сакурако!

Я поспешил за ней, но она только мельком взглянула на меня и не ответила.

— Но если это правда... разве это не преступление?

— Что плохого? Одна жизнь действительно была потеряна, зато благодаря этому спаслась другая маленькая жизнь. Баланс сошёлся.

— Но...

Светофор для пешеходов загорелся зелёным, и Сакурако шагнула вперёд. Мои ноги сразу не сдвинулись, и я остался стоять.

— ...Юноша. Ты любишь гранаты?

— Гранаты? Фрукт?

— Да. Те самые гранаты, полные красных, словно кровь, зёрен.

Сакурако обернулась, будто спрашивая, не иду ли я, и вдруг заговорила.

— Я их не ел. Они вкусные?

Я ответил, всё ещё стоя. Гранаты я, конечно, знал. Но на Хоккайдо они не растут, поэтому не были для меня привычной едой. В супермаркетах видел импортные, совсем не дешёвые, но как-то не думал купить.

Я посмотрел на Сакурако, не понимая, к чему это. Она в итоге остановилась и коротко выдохнула.

— Каждый раз, когда я вижу госпожу Кимико, почему-то вспоминаю именно их. Этот странный плод, в маленьком теле которого тесно заперты семена.

— Госпожа Кимико? Эм... я не очень понимаю...

— Знаешь Кисимодзин? В буддизме это одна из якш.

— А?.. Нет.

Речь Сакурако перескакивала слишком бессвязно, и я растерялся. Она нахмурилась с лёгким раздражением, словно не понимала, почему до меня не доходит.

— Она родила много собственных детей, но при этом пожирала чужих. Будда, видя это, спрятал одного из её детей. Только тогда она впервые узнала боль и страх матери, потерявшей ребёнка. С тех пор она раскаялась и стала покровительницей лёгких родов и воспитания детей. Её атрибутом считается гранат.

— Гранат...

— Гранат — символ многодетности. В некоторых странах он означает грудь или женские половые органы. Образ женщины, которая зачинает и рожает. Гранат — плод цвета крови, уродливый, но полный плотной жизни.

Сказав это, Сакурако сжала кулак у своей левой груди. Словно изображала сердце. Жизнь. В моей памяти снова всплыл красный бумажный пакет. Красный, цвета крови.

В этот момент рядом прошла незнакомая мать, крепко держа ребёнка за руку, и её весёлый смех вернул меня в себя.

Она улыбалась и одновременно выглядела чуть растерянной, глядя на своего ребёнка, который только прыгал и никак не шёл нормально. Потом заметила, что светофор начал мигать, поспешно подняла ребёнка на руки и быстро перешла дорогу.

Я не мог идти.

— Недаром говорят: страшна Кисимодзин из Ириая. Материнство порой бывает чрезвычайно пугающим. Ради любимого ребёнка женщина становится якшей.

Глоссарий

Банана-яки (バナナ焼き, banana-yaki) — асахикавская сладость в форме банана, разновидность о-яки с начинкой из белой бобовой пасты. Несмотря на название, самого банана в традиционной начинке нет.

Джундог (ジュンドッグ, jundoggu) — местный рисовый фастфуд: жареную начинку, чаще всего креветку в панировке, заворачивают в рис так, чтобы блюдо можно было есть руками. Джундог появился в соседнем Биэе, но прочно вошёл в число «душевных блюд» Асахикавы.

Асахикавский рамэн (旭川ラーメン, Asahikawa rāmen), синко-яки (新子焼き, shinko-yaki) и солёный хорумон (塩ホルモン, shio-horumon) — характерные блюда Асахикавы. Для местного рамэна типичны соевый вкус и бульон с использованием свинины; синко-яки представляет собой зажаренную половину молодой курицы, а солёный хорумон — жаренные с солью свиные субпродукты, популярность которых связана с давней традицией свиноводства в регионе.

Якинику и сотояки (焼き肉・外焼き, yakiniku / sotoyaki) — якинику обычно означает мясо, которое жарят на решётке или жаровне, а также соответствующий тип ресторанов. В главе подчёркнута асахикавская привычка называть этим словом домашнюю жарку мяса и овощей на углях во дворе или у реки; 外焼き буквально означает «жарить на улице».

Дзингисукан (ジンギスカン, Jingisukan) — одно из самых узнаваемых блюд Хоккайдо: баранина или ягнятина, которую жарят вместе с овощами. В главе упоминается 味付ジンギスカン — заранее замаринованное мясо для такого блюда, обычный товар в супермаркетах Хоккайдо.

Токиби (とうきび, tōkibi) — распространённое на Хоккайдо название кукурузы. В русском переводе оно естественно передано просто как «кукуруза», но в оригинале это слово дополнительно подчёркивает местный, хоккайдский колорит речи рассказчика.

Соцудзю (卒寿, sotsuju) — традиционное японское название празднования девяностолетия, один из особых юбилеев долголетия. Именно поэтому день рождения Сэйдзиро воспринимается семьёй не как обычная дата, а как повод для большого собрания родственников.

Кусусан и маймайга (クスサン / マイマイガ, kususan / maimaiga) — кусусан — крупный японский ночной мотылёк из семейства павлиноглазок, особенно заметный благодаря характерному сетчатому кокону. Маймайга, переведённая как «непарная шелкопрядка», известна периодическими вспышками численности, о которых и говорит Сакурако.

Цубо (坪, tsubo) — традиционная японская единица площади, до сих пор широко употребляемая при описании земельных участков и недвижимости. Один цубо приблизительно соответствует площади двух татами, поэтому упоминание «восьмидесяти» или «ста цубо» звучит для японского читателя как вполне привычная характеристика размера участка.

Фудзита — Леонар Цугухару Фудзита (藤田嗣治, Fujita Tsuguharu) — знаменитый японо-французский художник XX века, один из наиболее известных представителей парижской школы. Кошки были одним из его любимых и узнаваемых мотивов, поэтому старая «небрежная» картина с кошкой в доме Тодо оказывается весьма недешёвым подлинником.

Метод протеолитического ферментного разложения (タンパク質分解酵素法, tanpakushitsu bunkai kōso-hō) — способ подготовки костных и скелетных препаратов, при котором протеолитические ферменты разрушают и удаляют мягкие ткани, оставляя кости. Такой метод применяется при изготовлении анатомических и музейных скелетных образцов.

«Робот-кот» и «герой с головой из сладкой булочки» — Дораэмон (ドラえもん) и Анпанман (アンパンマン) — в оригинале персонажи намеренно не названы прямо, но отсылки совершенно прозрачны для японского читателя. Сакурако предлагает использовать ритм их известных аниме-песен как мнемонический ориентир при компрессиях грудной клетки.

Трупные пятна (死斑, shihan) — посмертное окрашивание кожи, возникающее из-за стекания крови в нижележащие участки тела после прекращения кровообращения. На ранних стадиях пятна ещё могут смещаться при изменении положения тела; вместе с другими признаками это помогает приблизительно оценивать давность смерти.

Трупное окоченение (死後硬直, shigo kōchoku) — посмертное уплотнение и неподвижность мышц, возникающие вследствие биохимических изменений после смерти. Степень окоченения челюсти и конечностей может использоваться для приблизительной оценки времени смерти, хотя скорость его развития зависит от множества условий.

Табэавасэ (食べ合わせ, tabeawase) — представление о том, что некоторые продукты якобы вредно употреблять вместе. Классический японский пример — угорь и умэбоси, маринованные плоды умэ; в главе это старое пищевое суеверие сопоставляется с рассказами об опасности сочетания дуриана и алкоголя.

Ядра зелёной умэ и амигдалин (青梅の仁・アミグダリン, aoume no jin / amigudarin) — ядра косточек незрелой умэ содержат цианогенные гликозиды, в том числе амигдалин. При расщеплении таких соединений в организме может высвобождаться цианистый водород; поэтому в главе этот химический механизм рассматривается как возможный способ отравления.

Декантация (デキャンタージュ, dekyantāju) — переливание вина из бутылки в декантер. Оно позволяет отделить осадок и дать вину соприкоснуться с воздухом, поэтому в сцене привычка Сэйдзиро декантировать старое вино становится важной деталью рассуждений Сакурако.

Дигиталис (ジギタリス, jigitarisu) — общее название сердечных гликозидов, исторически получаемых из наперстянки и применяемых при некоторых заболеваниях сердца. Эти препараты имеют узкий терапевтический диапазон, а нарушения кальциевого и электролитного баланса способны повышать риск опасных аритмий; на этом взаимодействии строится медицинская часть разгадки в главе.

Кисимодзин и гранат (鬼子母神・石榴, Kishimojin / zakuro) — Кисимодзин, японская буддийская форма богини Харити, первоначально представлялась демонической женщиной, пожиравшей чужих детей. Согласно преданию, Сякамуни спрятал одного из её собственных детей, заставив её понять страдания родителей; после раскаяния она стала покровительницей деторождения и детей. Гранат с множеством зёрен считается её атрибутом и символом многочисленного потомства.

«Осорэ Ирия но Кисимодзин» (恐れ入谷の鬼子母神, osore Iriya no Kishimojin) — старинная шуточная игра слов: выражение 恐れ入る (osoreiru, «быть поражённым», «признать превосходство») обыгрывается через название токийского района Ирия и знаменитую Ирия-Кисимодзин при храме Сингэндзи. В русском переводе «страшна Кисимодзин из Ириая» эта языковая игра почти неизбежно теряется; Сакурако дополнительно переосмысляет её буквально, связывая «страшную» Кисимодзин с пугающей силой материнства.