Первая кость. Проклятый мужчина

1

В первое воскресенье сентября, когда погоду ясным осенним днём можно было назвать разве что с натяжкой, я ехал по городу в машине Сакурако.

Где-то вдалеке, наверное, жгли поля. Я открыл окно, вдохнул сухой воздух, и в носу резко защипало. Но это тоже был запах осени. Пусть не самый приятный, от него всё равно становилось хорошо, и я, подставив лицо ветру, прищурился.

— По прогнозу завтра снова дождь.

Уцуми, сидевший на пассажирском сиденье, видимо, заметил, что я открыл окно сзади, и сказал это, даже не оборачиваясь.

— Надеюсь, не слишком сильный. Во время того ливня у нас перед домом люк на какое-то время почти не выдержал, вода поднялась чуть ли не до порога. Жутковато было.

— Да, тогда у нескольких домов и правда первый этаж затопило. А, госпожа Кудзё, после того круглосуточного магазина сразу налево, пожалуйста.

— Налево?

Я услышал, как Сакурако цокнула языком, явно имея в виду: раньше надо было говорить. Навигация Уцуми с самого начала была внезапной, и указания он давал с опозданием. Наверное, поэтому Сакурако сегодня вела машину грубее обычного.

— Т-тише, пожалуйста, ездим безопасно! Если нас сейчас ещё и оштрафуют, это же ударит по моей чести!

При резкой смене полосы Уцуми качнуло вперёд, и он, ничуть не смутившись, сказал это с каким-то «о-оп». Уцуми был полицейским. Он служил в полицейском посту недалеко от моего дома, а подружились мы после того, как однажды вместе взяли под защиту потерявшуюся девочку и искали её дом.

Так что, даже если сегодня у него был выходной, дорожное нарушение в машине знакомой для него и правда было бы не лучшей историей. Но если бы нас сейчас оштрафовали, я бы точно считал виноватым Уцуми. Скорее уж он сам нарвался, а Сакурако тут была пострадавшей стороной.

— Ну-у, просьба, конечно, странная вышла, правда простите меня.

Словно пытаясь разогнать воздух в салоне, слегка застоявшийся от нашего с Сакурако раздражения, Уцуми произнёс это высоким голосом и с какой-то дурацкой интонацией.

— Это не первый раз, когда ты внезапно ломаешь мой распорядок.

Сакурако ответила сухо.

— Ха-ха-ха, и правда, простите. Но, понимаете, больше мне не к кому обратиться. Госпожа Кудзё ведь не только красавица, но ещё и умница, и, как бы сказать, даже великие сыщики рядом с ней побледнеют. Правда, в прошлый раз тоже…

Это был явный укол, но Уцуми ответил со смехом. Он точно не считал себя виноватым. Когда он с прежней бойкостью пустился в разговор, я криво улыбнулся. Я сидел со стороны водителя и не видел лица Сакурако, но наверняка раздражение у неё было написано на всём лице.

— Уцуми, мы ведь не развлекаться едем? Постарайтесь чуть серьёзнее.

Я вздохнул. Сегодня мы ехали в одно место именно по просьбе Уцуми. Никакой весёлой прогулки на машине мы себе не устраивали.

— А, точно, извини, извини.

Он снова легко бросил извинение. Я не знал никого, кто так дёшево раздавал бы «прости», как Уцуми.

— Так вот… дело касается моего друга. Он недавно вдруг позвонил мне и начал говорить что-то странное.

— Странное?

— Угу. Сказал, что скоро умрёт.

— Умрёт… значит?

Слово «умрёт» прозвучало совсем нехорошо.

— Я сначала подумал, что болезнь или что-то такое. Но когда расспросил, оказалось, что дело не в этом.

— Тогда… какие-то неприятности?

Пусть Уцуми и был слишком несерьёзным человеком, но он всё-таки, «формально», полицейский. Страж закона, который защищает граждан. И хоть на первый взгляд он не казался надёжным, я знал: на самом деле он храбрый и внутри у него живёт твёрдое чувство справедливости.

— М-м… в том-то и дело, что он сам, похоже, не понимает.

— Не понимает?

— Да. Но говорит, что скоро, наверное, умрёт. Я сказал: даже если тема такая, что трудно говорить, я помогу, так что если что-то случилось, расскажи как есть. А он говорит, правда ничего такого. Не «что» и не «почему».

— В каком смысле?

— Ну, если попытаться выразить… что-то оккультное?

— Э-э-э?

Если причина не в неприятностях и не в болезни, что вообще может заставить человека уверенно говорить, что он умрёт? От этого мутного, неприятного разговора мне ужасно захотелось домой. Я плохо переношу оккультизм и страшные истории. К счастью, сегодня было скорее пасмурно, но сквозь облака иногда проглядывало голубое небо, и дождя, по прогнозу, не ожидалось. Хотелось хоть ненадолго сесть на кроссбайк и нормально провести выходной.

— Поразительно, как бессвязно ты рассказываешь. Говори по существу.

Раздражение Сакурако, видимо, дошло до предела. Остановившись на красный, она зло ударила по рулю, вымещая досаду. Уцуми растерянно, чуть ли не в панике, посмотрел на меня, но я только пожал плечами и не пришёл на помощь. Точнее, правильнее было бы сказать, что не смог.

— Э-э… в общем, собака.

— Что?

— Ну… собака. Похоже, причина в собаке.

— Собака?!

Наши с Сакурако голоса прозвучали хором.

— Ага. К моему другу привязалась проклятая собака. Говорят, все хозяева, к которым она привязывается, умирают.

— …Простите?

«Это шутка?» Моё лицо дёрнулось в натянутую полуулыбку. Но лицо Уцуми в зеркале заднего вида было до ужаса серьёзным.

— Друг, его зовут Фудзиока. Он забрал эту собаку у умершего родственника, но она, похоже, с дурной историей.

— Хотите сказать, она проклинает хозяина? Не то чтобы рядом с телом хозяина нашли огромные собачьи следы или что-то в таком духе?

— Следы?

— Нет, ничего…

Уцуми удивился. Похоже, Конан Дойла он не читал.

— Как бы сказать… она, кажется, переходила от одного родственника к другому, и её хозяева правда умирали один за другим. Пёс нелюдимый, жуткий, и в итоге родня решила уже усыпить его, но Фудзиока сказал, что это слишком жалко, и взял к себе… Дальше прямо, пожалуйста, — добавил Уцуми.

Машина поднималась по тихому жилому району на небольшой возвышенности в Асахиока.

— Усыпить… то есть отдать в приют или что-то такое? Да, правда жалко.

— Угу. Но это огромная страшная собака, прямо как адский сторожевой пёс. Воспитана она, правда, отлично, опасности вроде нет, но всё равно. Как ни крути, даже с большой натяжкой милой такую не назовёшь.

— Адский сторожевой пёс… грейт-ден, что ли?

— Не знаю. В породах я не разбираюсь, но он просто громадный.

Я тоже не так уж хорошо разбирался в собачьих породах. Но порода той демонической собаки из «Собаки Баскервилей» в «Гранада Холмс», кажется, называлась именно так. «Грейт» и «ден» вместе звучали ужасно внушительно, и это почему-то запомнилось мне как забавное.

Впрочем, даже если это не грейт-ден, любая такая большая и страшная собака без идеальной дрессировки будет пугать, и даже если она покажет какую-нибудь милую повадку, безоглядно назвать её очаровательной всё равно будет трудно. Я очень люблю животных, особенно собак. Но от мысли, что там, куда мы едем, может быть такая жуткая собака, мне всё же стало не по себе.

— И вот эта собака в последнее время вдруг начала к Фудзиоке липнуть. Казалось бы, домашний пёс привязался к хозяину, радоваться надо. Но сама привязанность, говорит, какая-то неприятная. Будто она за Фудзиокой следит: когда ни оглянется, она уже бесшумно маячит позади и ходит за ним.

Уцуми обернулся к заднему сиденью, распахнул глаза и произнёс это нарочито мрачным голосом.

— Причём предыдущий хозяин Фудзиоки, кажется, был его дядей, и перед смертью он говорил примерно то же самое.

— Ясно…

То, что хозяева умирали один за другим, конечно, звучало тревожно. Но если собака крупная, она ведь не будет ластиться как маленькая миленькая собачка; движения у неё, наверное, неизбежно получаются тяжеловатыми, медленными. Конечно, есть активные и очаровательные крупные породы. В саду у зоопарка Асахияма, куда я часто захожу, держат двух лабрадоров, Хани и Калинку, и они всегда весело скачут, такие милые. Но если бы огромный пёс вроде адского стража носился с той же резвостью, что Калинка и Хани, выглядело бы это очень внушительно и, наверное, страшно.

— Может, просто совпадение? В том, что домашняя собака со временем привыкает к хозяину, нет ничего странного. И даже если она пугает и кажется жуткой, всё равно из этого не следует, что он умрёт…

Когда я это сказал, Уцуми протянул задумчивое «м-м».

— Дело в том, что в роду Фудзиоки мужчины из поколения в поколение живут недолго.

— …Недолго?

— Его отец тоже умер в тридцать с небольшим. Дядя, кажется, внезапно умер, не дожив до пятидесяти. Поэтому он боится, что теперь его очередь. И из-за этого ему, похоже, ещё труднее игнорировать даже такие суеверные истории.

— Понятно… вот почему.

Честно говоря, «собачье проклятие» не очень укладывалось у меня в голове. Но если есть такая причина, я мог понять, почему любые дурные предзнаменования не дают ему покоя.

— Чепуха.

Сакурако, до этого угрюмо молчавшая и слушавшая наш разговор, наконец, похоже, не выдержала и бросила это резким, почти выплюнутым тоном.

— Сакурако.

— Когда совпадение повторяется дважды, трижды, люди начинают нести вздор про судьбу и прочую ерунду. Но пока вероятность не равна нулю, случиться может что угодно, и это естественно. Судьба — глупость. Верх нелепости.

— Может, и так, но…

Но ведь родственники и близкие этого Фудзиоки действительно умерли. Я тоже, если можно, не хотел бы верить в сверхъестественное. Но в мире, как мне кажется, правда бывают странные вещи, которые наука не может объяснить до конца.

— Да, история кажется невероятной, но так просто отрицать её…

Я попытался возразить Сакурако, отрубившей всё одним ударом, и посмотрел на Уцуми, надеясь на поддержку. Но он, глядя на меня через зеркало, покачал головой.

— Нет. Я тоже так думаю.

— Что?

— Не то чтобы я совсем не верю во всякие оккультные штуки, но… в такое не верю и не хочу верить. Потому что, понимаешь, если человек убедит себя, что умрёт по такой причине, это же слишком печально, правда? У Фудзиоки ведь семья есть.

Договорив до этого места, Уцуми глубоко нахмурился, и лицо у него болезненно дрогнуло.

— Поэтому я и хочу, чтобы госпожа Кудзё разобралась. Может, у того, что его родные правда рано умирают, есть какая-то причина, и если её понять, её можно будет избежать. А если причины нет, то Фудзиока, может, поймёт, насколько это глупая тревога.

Нет, он обязан понять, пробормотал Уцуми почти себе под нос. Морщины на его лбу казались то ли гневом, то ли попыткой сдержать слёзы.

— Если так, то Сакурако и правда может подойти лучше всех…

Но у неё, мягко говоря, язык не самый деликатный. Даже если в её словах есть доброта, звучат они не по-доброму. Лишь бы она, наоборот, не ранила этого Фудзиоку.

— Больше всего я хочу, чтобы она сказала ему прямо, как только что. Что проклятия — чепуха. Что он слишком накрутил себя. У него ведь только что родился ребёнок, а он говорит, что умрёт. Отец не должен такого говорить. Ни за что не должен…

Голос Уцуми постепенно охрип. Мне показалось неправильным дальше смотреть ему в лицо, и я нарочно перевёл взгляд в окно. Краем глаза я видел, как дрожит кулак Уцуми, сжатый на бедре.

Вдруг я подумал: а смог бы я, как он, так прямо переживать за друга, так тревожиться и страдать вместе с ним?

Обычно Уцуми до смешного легкомысленный, порой почти неприлично весёлый человек. Иногда он действует на нервы, но улыбка у него хорошая. Когда он улыбается, окружающие сами начинают улыбаться.

Что ж, оккультизм и адский сторожевой пёс пугают, но сегодня ничего не поделаешь. Глядя на проплывающий за окном пейзаж, я решил, что хочу спасти этого Фудзиоку. Ради Уцуми, и ни ради кого другого.

2

Даже если на кону, возможно, была человеческая жизнь, ехать в гости к «проклятым Баскервилям с демоническим псом» было всё равно страшновато. А когда машина наконец добралась до дома Фудзиоки, мой страх только усилился.

Машина Сакурако медленно поднималась по узкой дороге на склоне, где вдоль обочин стояло много припаркованных машин, и наконец выбралась на возвышенность. Дом Фудзиоки стоял в части Асахиока, откуда открывался хороший вид. В Асахикаве нет элитных жилых районов, как в Саппоро. Есть просто районы, где встречаются и дорогие дома. Но в Кагураока и в этой части Асахиока много зелени и жить удобно, поэтому тут кое-где стоят большие дома.

Дом Фудзиоки был одним из таких. Участок у него был просторный, и сам дом большой. Но это было совсем не такое изящное поместье, как у Сакурако или госпожи Сёко. Наверное, это называлось современным дизайном? Наружные стены были чёрными, формы угловатыми, и если бы не большие окна, как у кафе, я бы ни за что не подумал, что тут живут люди. Скорее какая-нибудь исследовательская лаборатория. Или чёрный гроб Дракулы. Дом резко выделялся, словно намеренно подавляя всё вокруг, впитывал солнечный свет и отбрасывал на землю густую тёмную тень.

Неловко так говорить, но слово «проклятие» ему очень подходило. Хотя я ничего не знаю о моде в архитектуре, даже не уверен, существует ли она, так что понятия не имею, насколько это на самом деле необычно.

— Большой дом. И совсем новый… очень современный.

Выйдя из машины, я сказал Уцуми что-то максимально нейтральное.

— Ага. Фудзиока вообще-то родом из хорошей семьи из Канто. В средней школе он переехал сюда из-за работы отца и чтобы лечить астму. А когда вернулся назад, всё равно не смог забыть Хоккайдо. Поэтому несколько лет назад свернул компанию и теперь живёт тут, торгует акциями.

— Понятно.

То есть это был так называемый дизайнерский дом, построенный богатым человеком, который раньше жил в большом городе вроде Токио. Дом давил странно, почти неестественно, но у основания чёрной арки перед входом я заметил маленькие жёлтые цветы, стелившиеся зелёным ковром, и зелёные лозы с красными ягодами, и мне почему-то стало легче. Жёлтые цветы, наверное, были лизимахией. Я недавно видел такие у мэрии, на клумбах напротив улицы Мидорибаси, так что они были у меня свежи в памяти.

— Йо! Фудзиока, сто лет не виделись.

— Рад, что ты пришёл.

Пока я смотрел на цветы, впереди вдруг прозвучали эти голоса, и я поднял голову.

— Слышал, ты здоровенный дом построил, но не думал, что настолько здоровенный.

— Ха-ха, ну, как-то получилось.

Человек, ответивший так, одновременно будто скромничая и хвастаясь, наверняка и был хозяином дома, близким другом Уцуми, Фудзиокой. Мужчина в чёрных брюках и чёрной рубашке, которые чуть ли не сливались с домом за его спиной, легко откинул волосы со лба. Было в нём что-то самоуверенное, даже высокомерное.

— Уцуми, ты всё ещё снимаешь жильё?

— А-а? Конечно, всё ещё. У меня даже жены пока нет.

— В твоём духе.

Фудзиока фыркнул. Мне показалось, что он смеётся свысока. Ростом он, наверное, был около ста восьмидесяти или выше, и даже Уцуми, который был выше меня, рядом с ним смотрел немного вверх.

Когда рядом с ним встал Уцуми в своей небрежной одежде: кудрявая, как гнездо, голова, розовая рубашка и хаки-карго до середины икр с узором, который он называл камуфляжем, а мне он напоминал только узор на узелковом платке, — Уцуми почему-то выглядел совсем жалко.

— Дейтрейдинг, значит, настолько прибыльная штука?

Но Уцуми беззаботно улыбнулся и посмотрел на дом, словно его это совсем не задевало.

— Было бы неплохо, если бы так. Ну… просто повезло.

Фудзиока кашлянул и ответил с видом человека, которому это совсем не неприятно. Хотя наверняка относился к тем, кто считает, что удача тоже часть таланта. Я как раз подумал, что он мне почему-то не нравится, когда из дома вышли женщина и белая пушистая собака.

— Сегодня слишком ветрено, чтобы стоять и разговаривать снаружи. Дорогой, пригласи гостей в дом.

Женщина, сказавшая это с улыбкой, была немного моложе Фудзиоки. Раз она назвала его «дорогой», скорее всего, это была его жена. В отличие от Фудзиоки она производила очень мягкое впечатление: коричневое платье из нежной хлопковой ткани, белый кардиган, накинутый на плечи. Полноватая, не особенно красивая, но очень располагающая к себе. А рядом с ней к нам понёсся белый комок шерсти.

— Хиё-о-о-о!

Уцуми, стоявший у входа, едва не столкнулся с выскочившим комком и, издав странный звук, отшатнулся. Он чуть не опрокинулся назад.

Белый комок оказался довольно крупной собакой, где-то между средней и большой. Полностью белая, с очаровательными круглыми чёрными глазами. Лёгкой походкой она подбежала ко мне, несколько раз крутанулась вокруг, а потом положила пушистые передние лапы мне на колени и «поздоровалась».

— Привет.

В детстве я погладил соседскую собаку по голове, и она меня укусила, так что я на собственном опыте усвоил: незнакомых собак нельзя сразу трогать по голове. Поэтому я осторожно протянул руку к подбородку и ласково почесал её. Собака вытянула шею, блаженно прищурилась, а потом подняла уголки пасти и «улыбнулась», после чего снова радостно понеслась к Сакурако. Милейшее создание.

— Какая милая соба…

Я уже собирался сказать это супругам Фудзиока, когда за спиной с губ Сакурако сорвался короткий вскрик «у», и одновременно Фудзиока крикнул:

— Гектор!

Я поспешно обернулся. Перед входом, на блестящей чёрной каменной дорожке, Сакурако сидела на земле, а пушистый пёс устраивал ей основательное крещение. То есть атаку облизыванием.

На мгновение я испугался, что он напал, но это явно было переполненное любовью выражение чувств, и я невольно тихо рассмеялся. Белая собака просто… любила Сакурако. Любила так, что сил не было.

Но Сакурако, хоть и сегодня была одета по-мужски, стильно, в белую рубашку и узкие джинсы, всё равно дёргала разведёнными ногами так, что я не знал, куда смотреть. Дело не в том, видно бельё или нет. Не в этом проблема. К тому же от собачьей возни у неё оголился белый бок.

— Да что ж…

Заметив, что Уцуми разомлело смотрит на Сакурако, я поспешил её спасать. Увидев меня, жена Фудзиоки и сам Фудзиока тоже бросились к Сакурако и собаке.

— У-у…

— Простите, обычно он так себя не ведёт…

— Простите, похоже, вы ему ужасно понравились.

Супруги Фудзиока оттащили любимца и извинялись, а Сакурако с мрачным лицом вытирала лицо рукавом.

— Значит, вас любят не только кости.

Сказав это, я протянул руку и помог Сакурако подняться.

— Замолчи, — буркнула она, обиженно надув губы.

Вместо извинений я протянул ей носовой платок, и она развернула его и без стеснения принялась яростно тереть лицо.

— Так, эм… а кто эти люди?

Тут жена Фудзиоки, видимо, наконец задумалась, кто мы такие, и посмотрела на Уцуми и мужа. Фудзиока, поймав её взгляд, слегка наклонил голову, словно говоря: «Кто знает?»

— А, это мои знакомые, госпожа Кудзё и Сётаро. Они, как бы сказать… занимаются чем-то вроде детективной работы.

Уцуми поспешно объяснил. Он, похоже, так сильно запомнил, что его едва не сбили с ног, что теперь держался на расстоянии от белой собаки, будто сдерживал её.

— Детективной?

— Ну, ты ведь говоришь про проклятие и всё такое, вот я и подумал попросить её разобраться.

— А-а…

Супруги Фудзиока переглянулись, потом с подозрением посмотрели на меня и Сакурако.

— Нет-нет, денег никаких не надо. У неё разгадки тайн вроде хобби… В общем, она тебе поможет. Точно.

Когда Уцуми уверенно это заявил, Фудзиока с неловким, явно не совсем радушным лицом всё же поклонился нам. Я поспешно поклонился в ответ. Сакурако же словно не замечала нашего обмена любезностями и, закончив вытирать лицо, вернула мне платок как есть, даже не сложив.

Жена Фудзиоки какое-то время смотрела на нас с Сакурако с любопытством, потом опустила глаза на пса, который радостно тяжело дышал, снова улыбнулась и сказала:

— Спасибо, что специально приехали.

— У вас очень милая собака.

Быстро сложив платок и сунув его в карман, я снова сказал это и погладил пса у шеи. Мех был пушистый, гладкий, очень приятный.

— Его зовут Гектор.

— Гектор?

— Как собака Сосэки, — ответила Сакурако.

— Сосэки? Того самого Нацумэ Сосэки?

Нацумэ Сосэки у меня первым делом ассоциировался с «Ваш покорный слуга кот». Про кошку я слышал, а вот о собаке — никогда.

— Вы знаете?

Но прежде чем Сакурако ответила на мой вопрос, Фудзиока подтвердил это.

— Имя происходит от Гектора, троянского царевича из «Илиады». Его убил Ахилл, но он до сих пор почитается как один из Девяти достойных, герой. Ромб на ошейнике, вероятно, тоже об этом. Говорят, современные карточные фигуры восходят к Девяти достойным, и валет бубен как раз изображает Гектора.

Я как раз гладил Гектора рядом с ошейником и посмотрел ему под горло. И правда, посередине чёрного кожаного ошейника висело серебряное украшение в форме ромба.

— Первый хозяин, мой дядя, был книжным червём. Больше всего любил Сосэки.

Фудзиока сказал это возбуждённым голосом, будто был искренне поражён, что Сакурако заметила. Её наблюдательность и знания, кажется, произвели на него впечатление; неожиданно рассказ о том, что она «детектив», стал звучать правдоподобнее. Он немного ослабил настороженность и пригласил нас в дом.

Гектор лихо побежал следом, обогнал хозяина, остановился уже в прихожей, поднял одну переднюю лапу и оглянулся так, будто звал нас поторопиться.

— Уо!

Уцуми, пытаясь увернуться от Гектора, который почти силой протиснулся мимо, снова едва не упал.

— Правда милый. Такой пушистый.

— Это самоедская собака, порода из Сибири. Они добродушные и умные.

— О-о.

Понимал ли Гектор, что говорят о нём? Он снова широко улыбнулся.

— Он правда будто улыбается.

— Наверное, и улыбается. Когда у него хорошее настроение, он делает такое лицо – ответил Фудзиока.

— Предки кошек и собак одни и те же, но, в отличие от кошек, которые, как считается, сами выбрали сосуществование с человеком, собаки имеют очень долгую историю одомашнивания. История совместной с человеком эволюции, вероятно, способствовала развитию у них очень богатой мимической мускулатуры. Самоеды — чистокровная порода, близкая к примитивным собакам. Поскольку в них не примешана кровь волков и подобных видов, их способность к общению с человеком, вероятно, выше, и на самом деле…

Сакурако собиралась продолжить, но в тот момент, когда она наклонилась снять обувь, Гектор снова лизнул её в лицо, и лекция оборвалась.

— Так… проклятая собака — это?

— Да, он.

Я передал Сакурако платок ещё раз и спросил супругов, а Фудзиока указал на Гектора.

— Э-э…?

Чтобы убедиться, я посмотрел на супругов Фудзиока. Оба с серьёзными лицами кивнули. Потом я посмотрел на Уцуми, и он тоже несколько раз закивал.

— Но вы же говорили, адский сторожевой пёс…

Я снова посмотрел на Гектора. Он повёл круглыми чёрными глазами, посмотрел на меня, мило наклонил голову и снова открыл пасть в улыбке. Вот так адский сторожевой пёс. Не выдержав, я потянулся к Гектору и принялся почти грубо, обеими руками, трепать его по шее и голове.

— Уцуми! И это вы называете страшной собакой? Он же ужасно милый!

— Страшный! Я терпеть не могу животных!

Когда я повысил голос, потому что это уже было слишком преувеличенно, Уцуми вцепился в открытую дверь и дрожал. Я подумал, что он валяет дурака, но, похоже, он и правда боялся собак. Если подумать, он с самого начала держался от Гектора подальше.

— И всё-таки он, значит, проклятый.

— Хи-и!

Хотя Гектор был таким милым, стоило ему только посмотреть на Уцуми, тот подпрыгнул. Ну… если человек боится собак, то Гектор, которого маленьким не назовёшь, и правда может казаться ему очень страшным. Но для меня, не боявшегося собак, Гектор, уже успокоившийся, был тихим, очаровательным и совсем не похожим на существо, приносящее хозяевам несчастье.

— Да… я тоже не мог поверить, но его хозяева действительно умирали один за другим.

— Хотя он такой милый, как белый медвежонок…

Я невольно пробормотал это, и Фудзиока кивнул. Да, услышав, что такого пса собираются усыпить, невольно захочешь забрать его, даже если за ним тянется дурная слава.

— Правда, обычно он не такой дружелюбный. Он почти никогда так не радуется гостям.

— Правда?

Фудзиока продолжил, пока мы переходили в солнечную гостиную. Интерьер дома тоже был монохромным и выдержанным в современном стиле. Даже картины на стенах были абстрактными, только белыми, чёрными и серыми.

У входа в гостиную висел постер с именем Энди Уорхола, похожий на тест Роршаха. Я невольно пробормотал: «Как череп жирафа», и Сакурако посмотрела на меня с улыбкой.

Нам предложили сесть на диван в гостиной. Диван был удобным, но, как и ожидалось, обит чёрной кожей. Впрочем, гостиная, похоже, была и территорией жены. На диванах, полках и стенах тут и там лежали мягкие цветные ткани, стояло несколько комнатных растений, и наконец-то мне показалось, что я попал в человеческое, спокойное место.

— О, камин.

Уцуми, спасаясь от Гектора, сидел на диване, поджав даже ноги, и вдруг заметил это. Я проследил за его взглядом: перед нами и правда стоял небольшой камин с чёрным конусообразным кожухом. Не такой тяжёлый и давно не используемый, как в доме Сакурако.

— Да, я всегда мечтал о жизни с камином.

— Ты в детстве говорил. Вы с отцом как-то ночевали в пансионе, там был камин, и ты ужасно радовался.

— Ха-ха, надо же, ты помнишь.

После слов Уцуми Фудзиока смущённо улыбнулся.

— Поэтому, когда решил переехать на Хоккайдо, я был уверен: в доме обязательно будет камин.

— Только хлопот с ним хватает, — продолжила жена с кривой улыбкой.

— Правда?

— Конечно. Дрова же колоть надо.

Она сложила руки на груди и ответила на мой вопрос так, будто это была большая беда. Ну да, чтобы топить камин, нужны дрова. А чтобы пережить долгую суровую зиму Асахикавы, дров понадобится немало.

— Но когда комната прогреется, тело потом прямо до костей согревается.

— Эффект дальнего инфракрасного излучения?

Как бы она ни ворчала, камин жене, похоже, нравился. Она радостно улыбнулась и сказала, что в нём даже можно запекать батат или тыкву.

— Вот так, в итоге жене тоже нравится, поэтому к зиме я каждый день усердно колю дрова.

Фудзиока показал бицепс на тонкой руке и сказал, что благодаря этому у него появились мышцы.

— Муж никак не мог бросить курить. Он часто выходит в сад с сигаретой, и теперь у него правило: выкурил одну сигарету — расколи пять поленьев.

— Иначе вечно откладываю.

Фудзиока рассмеялся и снова предложил нам сесть. Когда мы опустились на диван, Гектор, словно только этого и ждал, положил подбородок на колени Сакурако и, глядя на неё снизу вверх, всем видом попросил погладить.

Сакурако посмотрела на меня, будто молила о помощи, и я стал гладить его вместо неё. Думаю, собак она не боялась, просто не привыкла, что к ней вот так липнут. Но пока я гладил Гектора, Сакурако тоже осторожно зарыла руку в белую шерсть, а потом уже без стеснения принялась его ласкать.

— Похоже, вы ему понравились.

— И правда. Даже со мной он так себя не ведёт.

Фудзиока сказал это с кривой улыбкой.

— Но вы же говорили, он в последнее время привязался?

— Нет… скорее не привязался, а будто следит. Серьёзно, когда ни замечу, он всегда стоит позади и пристально на меня смотрит.

Да, это и правда немного жутко, подумал я, и тут жена, принесшая из кухни кофе, спросила:

— Вам сахар и молоко?

Кофейные чашки были тёплыми, коричневыми, из неглазурованной керамики. Конечно, у мужа и жены не обязаны совпадать вкусы, но когда всё так явно разделено, у них точно всё хорошо? Я невольно забеспокоился о чужой семье.

— Эм… тогда молоко, пожалуйста.

Рядом со мной Сакурако быстро ответила:

— Не нужно.

— Что?

Сакурако, сладкоежка Сакурако, не хочет ни молока, ни сахара в кофе? Что на неё нашло? Я удивился, но оказалось, она хочет отказаться от самого кофе.

— Мне достаточно воды.

— Что? Но…

— А, Сакурако не любит кофе.

Я поспешно пришёл на помощь растерявшейся жене.

— А что вы обычно пьёте? Чай?

— Нет, кажется, она любит горячий шоколад. Чай тоже пьёт только вместе со сладким. Вкус как у ребёнка.

Правда? Я посмотрел на Сакурако, и она на мгновение сморщила нос, но кивнула. Видимо, ей было досадно, что она не может отрицать «детский вкус».

— Простите, мы с мужем сладкое не любим. Странно звучит при моей фигуре, правда? Но я просто очень люблю углеводы.

Жена шутливо сказала это и рассмеялась. Я понимал, что смеяться невежливо, но у неё было такое обаятельное, милое выражение лица, что губы сами дрогнули.

— О, у нас есть яблоки, нам подарили. Недавно муж купил какой-то серьёзный соковыжиматель по интернету, сказал, для ребёнка. Один раз воспользовались и всё. Раз уж он есть, может, сделать сок?

Жена хлопнула ладонями, будто её озарила прекрасная идея.

— Серьёзный соковыжиматель звучит интересно. Можно посмотреть?

Наверное, стоило отказаться, но атмосфера вокруг неё была такой светлой, да и «серьёзный соковыжиматель» меня заинтриговал, так что я поднялся. Она кивнула: «Конечно». Единственным, кто был против того, что я встал, оказался Уцуми. Между ним и Гектором исчезла стена в моём лице, и он тут же почувствовал, что расстояние между ними резко сократилось. Жалобно пискнув «э-э-э», он съёжился.

Перед тем как пойти на кухню, жена заглянула в комнату в глубине гостиной. Похоже, это было пространство для младенца: совсем маленький ребёнок мирно спал в детской кроватке. Ребёнок был похож на маму.

На кухне тоже были цвета. Стены и полки оставались монохромными, но полотенца и половники были яркие, красные и оранжевые, и в этом чувствовалось тихое сопротивление жены.

— Так… сейчас…

Она встала на стул вместо стремянки, сдвинула полку и потянулась к коробке с соковыжимателем, убранной высоко наверх. Её пухлые бёдра опасно качнулись прямо передо мной, и я, не выдержав, сказал: «Давайте помогу», — и сменил её. Соковыжиматель оказался куда тяжелее, чем я представлял.

К счастью, он был не чёрный, а красный. Кажется, это называлось шнековой соковыжималкой без лезвий. Пока я собирал её с инструкцией в руках, хозяйка крупно и быстро резала яблоки.

Яблоки, похоже, были из окрестностей Асахикавы. Небольшие, не слишком ярко окрашенные, но стоило хозяйке хрустко разрезать одно, как свежий сок будто брызнул лёгкой дымкой. Кухню наполнил кисло-сладкий яблочный аромат, и у меня во рту сразу набралась слюна.

Наверное, она хорошо готовила: яблоки она дорезала привычными движениями и отправила в соковыжиматель. Я ожидал громкого шума, но аппарат работал в десятки раз тише нашего старого домашнего. Было забавно смотреть, как сбоку лениво выползает жмых, и я какое-то время не мог оторваться. Мне дали стакан на пробу, и сок оказался удивительно густым и вкусным.

Хозяйка тоже раз за разом повторяла, как вкусно. Мы совсем увлеклись и в итоге достали из холодильника не только яблоки, но и ананас, помидоры, морковь, решив сделать сок для всех. Я вообще слаб перед такой бытовой техникой.

— …Вы сказали, она детектив. А ты её помощник?

Я, чувствуя себя почти как на химическом опыте, расставлял разноцветные стаканы и любовался ими, когда она вдруг спросила это.

— Эм… ну, вроде того.

Я поспешно поднял голову и выпрямился. Наверное, сейчас я действительно выглядел по-детски. Если помощник такой ребёнок, она, конечно, могла подумать, что на нас не стоит полагаться.

— Уцуми… он правда волнуется за Такэси.

Но жена, глядя в сторону гостиной, сказала это чуть тише. Такэси, наверное, был Фудзиока.

— Простите за такую странную историю. Честно говоря… я тоже думаю, что проклятие — глупость. Но всерьёз забеспокоились за него и вот так пришли к нам домой только Уцуми и вы…

Она оборвала фразу и вытерла уголки глаз.

Точно. Из-за Сакурако и Гектора атмосфера совсем смягчилась, но Гектор всё ещё был проклятой собакой, а Фудзиока — проклятым мужчиной. Мы пришли сюда, чтобы его спасти.

— Мы сделаем всё, что сможем, чтобы развеять его тревогу.

Я постарался сказать это твёрдо, и жена улыбнулась покрасневшими глазами. Наверное, всё это время она тревожилась в одиночку.

— Ой, если будем мешкать, лёд растает и сок разбавится.

Она спохватилась, взяла лист кухонной бумаги, осторожно промокнула уголки глаз и сказала это уже светлым тоном. Я кивнул, поставил стаканы с соком на поднос и вышел из кухни.

Глядя на гостиную сквозь стаканы с ярким соком, я сразу понял: атмосфера там уже не такая, какой была, когда я уходил.

— Но я в это верю!

Фудзиока почти крикнул и ударил по столу. Уцуми привстал с дивана и смотрел на него почти в упор. Настроение было на грани взрыва. Гектор полностью занял моё место, развалился на диване и давал Сакурако себя гладить; от громкого звука он дёрнул ушами и попытался подняться, но рука Сакурако остановила его.

— У-успокойся. Никто не говорит, что тебе не верит. Просто это, ну, общий разговор, понимаешь?

Уцуми, видимо, заметил, что мы с хозяйкой вернулись, и поспешно замахал ладонью вниз, уговаривая Фудзиоку сесть.

Фудзиока тоже заметил нас, плотно сжал губы и грузно опустился в одиночное кресло. Мы с хозяйкой неловко раздали всем фруктовый сок.

Сакурако достался смешанный сок из яблока и ананаса. Она сделала глоток и поморщилась от кислоты, так что я поспешно поменял его на чисто яблочный. Но для неё даже он оказался кислым, и она, всё ещё морща лоб, цедила его маленькими глотками.

— …Завтра мне исполнится тридцать шесть. В тридцать шесть умер мой отец.

Похоже, увидев её хмурое лицо, Фудзиока решил, что она отвергает его мысли, и снова, уже вежливее, обратился к нам с Сакурако.

— Но ты же говорил, в больнице сказали, что проблем нет?

— Да. Позапрошлый месяц он проходил полное обследование, и врач заверил, что он совершенно здоров, разве что печень немного устала.

На вопрос Уцуми вместо Фудзиоки ответила жена.

— Да у меня то же самое. Просто пить поменьше, ха-ха-ха.

— Это не смешно!

Фудзиока снова с силой подался к столу.

— Отец тоже был здоров! До того ни одной серьёзной болезни, и вдруг умер! И дядя, предыдущий хозяин этого пса, тоже. До того был здоров, а потом мгновенно слёг и умер.

Фудзиока указал рукой на Гектора. Гектор снова насторожил уши, легко спрыгнул с дивана и подошёл к Фудзиоке, словно встал рядом с ним.

— …В любом случае, я наверняка умру. Я уже привёл дела в порядок, исходя из этого. То, что Уцуми говорит, будто ничего такого не случится, придаёт сил, но…

— Крайне глупо.

— Сакурако.

— В твоих домыслах нет никаких оснований.

Сакурако, до этого молча слушавшая, наконец, похоже, не выдержала. Голос был неприятный, с насмешкой. Я толкнул её локтем по руке, стараясь одёрнуть, но она не обратила внимания.

— Основания есть.

Фудзиока насупился.

— Вот как?

Когда Сакурако откликнулась с явной издёвкой, Фудзиока поднялся, взял с ближайшей стойки прозрачную папку и вернулся.

— Посмотрите.

— Что это?

Это был какой-то список.

— Я составил генеалогическое древо. Список родственников, умерших рано. Ушёл всего на три поколения назад, но указал возраст смерти и болезни. У некоторых точная причина смерти неизвестна, хотя они долго болели, но я записал всё, что смог выяснить, включая хронические заболевания.

На стол легло несколько аккуратно составленных листов. Чтобы капли со стакана не попали на бумагу, я отодвинул сок в сторону и заглянул в список. С первого взгляда было ясно: речь не об одном-двух людях.

— Диагнозы разные. Для прежних времён, конечно, короткая жизнь была понятнее, чем сейчас… но и в поколении отца и деда многие умирали вот так, молодыми. И после этого вы всё равно скажете, что я надумал?

Фудзиока посмотрел на Сакурако. Она мельком взглянула на него, потом опустила глаза к списку. То, что она не ответила, Фудзиока, наверное, счёл то ли согласием, то ли отрицанием: он с измученным лицом снова глубоко сел в кресло и закрыл лицо обеими руками.

— Вы понимаете, каково это — бояться заснуть? Тревога, что утром ты уже не проснёшься… Сначала я и сам думал, что это глупость. Было время, когда я самонадеянно считал, что не подчинюсь такой судьбе. Но теперь всё иначе.

Он оставил левую руку на лице, придерживая лоб, и тихо продолжил. Чуть хриплый голос, казалось, прямо выражал его муку, и у меня сжалось сердце. Для меня, привыкшего, что после сна всегда наступает утро, такой страх был по-настоящему невообразим.

— Если это неизбежная судьба, мне остаётся уйти достойно. И лишь подготовиться, чтобы после моей смерти жена и ребёнок жили спокойно и ни в чём не нуждались.

— Фудзиока…

— Уцуми. Когда я услышал, что ты стал полицейским, я смеялся. Но на самом деле это подходящая работа. Она тебе идеально подходит. В трудный момент на тебя можно положиться. Поэтому, если что-то случится, помоги моей жене и дочери. Защити их вместо меня.

Фудзиока снова подался вперёд, посмотрел на Уцуми серьёзно и сказал это. В отличие от прежних слов, в голосе была горячая, сильная просьба, и Уцуми растерялся.

— Ты чего несёшь? Я человек ненадёжный, только языком треплю. На меня полагаться бесполезно!

Уцуми рассмеялся своим обычным «ха-ха-ха». Но звучало это почему-то натянуто.

— Я говорю серьёзно, Уцуми!

Фудзиока снова повысил голос.

— Е-если что-то случится, конечно, я помогу. Но защищать их — это твоя работа, разве нет? Не говори, что умрёшь.

— Если бы я мог, я бы не просил тебя об этом!

Когда Фудзиока ещё сильнее подался вперёд, стакан опрокинулся. По чёрному столу растёкся сок из томата и яблока. Он был похож на ярко-красную кровь, и я побледнел. Подняв глаза, я увидел, что жена тоже смотрит на него с мелово-бледным лицом.

В итоге никто не смог сдвинуться. Мы оцепенело смотрели, как стакан катится, сок скользит по столу и капает на пол. Только Сакурако, держа в руках список, оставалась безучастной и даже не посмотрела.

— …Миюки, дай тряпку.

Наконец Фудзиока выдавил это, и жена поспешила на кухню. Я тоже взял с ближайшей стойки коробку бумажных салфеток и поднёс к столу, чтобы сок не растёкся дальше по полу.

На мгновение воздух натянулся до предела, но когда сок образовал красную лужицу на дорогом монохромном ковре, который, уж простите, напомнил мне пятнистую голштинскую корову, напряжение сразу ослабло. Уцуми попытался помочь, заметил, что Гектор стоит прямо рядом с ним, вскрикнул «хи-и!» и запрыгнул на диван, и тут даже Фудзиока невольно рассмеялся.

А сам виновник, вернее сам пёс, совершенно не интересовался Уцуми, дрожавшим на диване, сидя по-турецки. Он снова тёрся головой о колени Сакурако.

— …Похоже, он и правда очень вас любит.

Фудзиока закончил вытирать стол, передал жене мокрую тряпку и прищурился.

— Он довольно жуткий, так что я всё никак не могу просто взять и любить его без оглядки.

— Жуткий?

Пусть Гектора и называли проклятой собакой, с виду он был действительно милым. Слово «жуткий» к нему не очень подходило. Я наклонил голову, и Фудзиока криво улыбнулся, опустив взгляд к пустому стакану.

— Дядя был холост… и работал сам на себя, так что никто сразу не понял, что он упал. Когда его нашли, после смерти прошла примерно неделя. Этот пёс… всё это время провёл рядом с телом дяди, и с тех пор слишком радуется мёртвым животным.

— Мёртвым животным?

— Он, конечно, не подбирает с земли и не ест, но на прогулке вдруг срывается с места, идёшь за ним — а там мёртвый воробей. Такое часто бывает.

— А, вот оно что…

Я невольно понял и посмотрел на Сакурако. Она чуть пожала плечами и снова сделала вид, что это её не касается, продолжая гладить Гектора.

— Госпожа Кудзё, вы любите собак?

Вдруг спросил Фудзиока.

— Раньше у меня были две кошки, но с собаками я не особенно знакома. Зато люблю кости.

— Кости?

— У него выразительные толстые шейные позвонки. Он млекопитающее, так что принципиально от человека не отличается. Но ключиц у собак нет, а грудных и поясничных позвонков больше, чем у людей. И поскольку есть хвост, хвостовых позвонков, разумеется, тоже больше.

Говоря это, Сакурако выпрямила Гектора и, проводя пальцами от шеи к плечам и дальше вдоль позвоночника, гладила его. Пальцы у неё были нежные, будто она любовалась костями. Наверняка её глаза видели кости Гектора, скрытые под пушистой шерстью, кожей и мышцами.

— Эм…

— А, д-да, простите!

Гектору тоже было приятно. Я невольно засмотрелся на её пальцы, потом заметил, что Фудзиока и остальные смотрят на нас с открытыми ртами, и поспешил объяснить.

— Видите ли, Сакурако по профессии не детектив, а остеолог-реставратор. Она делает скелетные экспонаты животных.

— Скелетные экспонаты?

— Да, экспонаты из костей. Такие, как в музеях или школах.

— …Теперь, когда вы сказали, я вспомнил: мы с женой видели такие в зоопарке Асахияма. Череп какого-то оленя с большими рогами. Кажется, там и другие были, «костяные панели» или как-то так?

Супруги Фудзиока, наверное, обладали довольно гибким восприятием. Услышав «скелетные экспонаты», они сразу поняли, о чём речь, и не проявили отвращения. Хотя, возможно, просто не подумали о том, как именно такие экспонаты создаются.

— Если поставить экспонаты в выставочном зале, люди без интереса к ним туда не пойдут. Поэтому в зоопарке Асахияма кости выставлены перед вольерами животных. Видимо, они хотят, чтобы посетители посмотрели на кости, а потом понаблюдали за живыми движущимися животными перед глазами. Ведь живые существа могут двигаться именно потому, что внутри у них есть кости.

— О-о…

Про костяные панели Асахиямы я тоже знал. Но я никогда не думал, что в их размещении есть такой смысл, и вместе с супругами Фудзиока невольно восхищённо протянул это.

— За исключением крупных экземпляров вроде азиатского слона в выставочном корпусе, почти всё сотрудники зоопарка делают сами. Я несколько раз помогала.

Сакурако уже собиралась перейти к конкретным подробностям, и я поспешно вмешался.

— Д-да, именно. Ещё из университетов и других мест иногда приносят тела животных, и Сакурако превращает их в костные экспонаты.

Вот я даю, чуть сам не заслушался. Если бы я не встретился глазами с побледневшим на диване Уцуми, у Сакурако точно начался бы урок о костях. Я украдкой, словно одёргивая самого себя, сжал пальцами собственное бедро.

— Конечно, у неё дома не валяются гниющие туши животных. Но я слышал, у собак нюх в сотни раз острее человеческого, так что, наверное, он улавливает от Сакурако такие запахи.

Я не стал конкретно рассказывать супругам, что Сакурако каждый день подбирает мёртвых животных, вскрывает их и варит в кастрюле, и объяснил всё в общих чертах. Но даже этого оказалось достаточно: оба с пониманием закивали, словно теперь им стало ясно, почему Гектор так к ней липнет.

Фудзиока ещё какое-то время смотрел на Сакурако и Гектора, а потом вдруг обратился к ней:

— У меня есть просьба.

— Какая?

— Если я умру… вы не могли бы забрать Гектора?

— Что?

— Да, у него дурная история, но к вам он относится иначе, чем к нам. А моей жене одной будет тяжело ухаживать за таким большим псом… Я понимаю, что прошу слишком многого. Но, пожалуйста, позаботьтесь о нём.

Матери с маленьким ребёнком одной ухаживать за крупной собакой и правда нелегко. Но всё же так внезапно просить забрать пса — это как-то…

— Отказываюсь.

Как я и думал, Сакурако ответила без колебаний. Фудзиока помрачнел.

— В этом нет необходимости. Саму историю о том, что ты умрёшь, я не считаю правдоподобной.

Услышав это, только жена рядом с ним тихо выдохнула с облегчением. Но Фудзиока, похоже, не принял её слова: он поник, разочарованно и всё же с видимостью смирения кивнув.

— А прежние хозяева, которые умерли?

— Да, эти сведения я тоже собрал.

— Вот как?

— Вот. Сначала, кажется, его держал друг моего дяди. Когда тот умер, дядя забрал пса. Потом дядя внезапно умер, и его взял другой дядя…

Мы заглянули в аккуратно составленную распечатку. Наверное, это и был тот самый «дядя». Там, куда указывал Фудзиока, было написано: «Фудзиока Тацуо. 48 лет. Умер 20.07.2012. Цирроз печени».

— Он вообще странный пёс. В семье, где держали его мать, случился пожар. Хозяин погиб, мать и щенки тоже. Один Гектор тогда как раз лежал в ветклинике из-за энтерита. Так ему повезло избежать пожара.

Фудзиока посмотрел на Гектора. Мы тоже посмотрели, а тот удивлённо наклонил голову и, словно спрашивая «что такое?», раз-другой лизнул ладонь Сакурако.

— Я думаю, не только сам он приносит несчастья. Возможно, он чувствует смерть или что-то подобное. Поэтому, наверное… он и учуял смерть, которая приближается ко мне.

Фудзиока сказал это, не отрывая взгляда от Гектора. Глаза у него были тёмные, мрачные.

— Трудно представить, что у собаки есть такая способность… впрочем, ладно. Давай разберёмся и с твоим так называемым проклятием.

Сакурако посмотрела на Фудзиоку, будто хотела что-то сказать, но в итоге проглотила слова и ответила так. Может, решила, что дальнейшие возражения только раззадорят его и ни к чему не приведут. А может, ей просто надоело с ним разговаривать.

— Пожалуйста.

Жена поклонилась. Фудзиока тоже сдержанно склонил голову. Увидев это, Уцуми последовал их примеру. А рядом со мной, пока я сидел на диване, немного напрягшись, Сакурако, даже не прикрывая рот рукой, широко зевнула вместе с Гектором.

3

Наверное, им стало немного неловко; оставив нам папку, супруги Фудзиока вышли. Жене пора было кормить младенца, а Фудзиоке, похоже, захотелось покурить. Из-за маленького ребёнка курить в доме было запрещено, поэтому он вышел в сад на одну сигарету.

Глядя на его спину, когда он время от времени покашливал, я подумал: тогда уж лучше бы не курил. Я не был яростным противником курения, но если человек не хочет умирать, о здоровье стоит подумать.

Гектор вышел в сад вместе с хозяином. Иногда он кокетничал с нами через большое стекло веранды, а потом гонялся за птицами или совал морду в траву. В саду были сложены дрова для камина. Довольно много, но на всю зиму, наверное, ещё не хватит. Я поймал себя на мысли, что потом хотел бы попробовать поколоть дрова, и вернул взгляд в комнату.

Так или иначе, оставшиеся в гостиной мы трое решили каждый просмотреть папки. Их было три вида: копия семейного древа, список родственников, умерших молодыми, и список людей, державших Гектора.

У меня в руках оказался самый толстый список умерших. Годы смерти, возраст, причины смерти и хронические болезни были тщательно изучены и записаны.

— …Да уж, многие умерли совсем молодыми.

Перелистывая страницы, я невольно пробормотал это.

— Угу…

Уцуми, заглядывавший в мой список сбоку, тоже низко откликнулся. Я слышал, что в этом роду жили недолго, но всё равно не думал, что настолько. Если сверяться с копией семейного древа, которую держал Уцуми, странность бросалась в глаза ещё сильнее.

Может, именно потому что жили недолго, семья Фудзиока, похоже, была многодетной. При этом женщины, наоборот, жили так долго, что их можно было назвать долгожительницами. А вот мужчины — больше половины — не доживали до пятидесяти. Особенно в поколении отца Фудзиоки: у отца было девять братьев и сестёр, семь из них мужчины, и все семеро умерли, не дожив до пятидесяти. Среди них был и тот, кто умер в пятнадцать.

Когда я подумал, что он был примерно моего возраста, грудь пронзило что-то острое. Причина смерти — сердечная недостаточность. Приписка, что он умер во время бейсбольного матча, только сильнее заставляла думать о его сожалении. Наверное, это правда была внезапная смерть.

— Это… слишком много.

Уцуми пробормотал это сдавленным голосом. Я кивнул со стаканом в руке, и свежий сок, который я проглотил, показался горьким.

— Хм.

Сакурако, сидевшая напротив нас, коротко выдохнула. Вид у неё был неудовлетворённый.

— Что такое?

— Ничего. Просто подумала, что всё изучено весьма скрупулёзно.

Она сказала это с подозрением.

— Ну это же может касаться его собственной смерти. Разве не естественно изучить?

Если есть возможность узнать хоть что-то, он, конечно, захочет узнать. Наверняка Фудзиока перепробовал всё, лишь бы найти способ прогнать смерть.

И всё же страннее всего были причины смерти. Если бы они у всех совпадали, это было бы ещё понятно. Но в списке причины были самые разные. Были несчастные случаи, были болезни. Именно отсутствие единства, наоборот, напоминало о слове «проклятие». Причины разные, но все они действительно умерли молодыми.

— …Сердечная недостаточность встречается часто.

Впрочем, это не значит, что общего не было совсем. Чаще всего в списке причиной смерти значилась сердечная недостаточность.

— Сердечная недостаточность — что-то вроде общего названия для болезней сердца.

Но Сакурако ответила, даже не посмотрев на меня.

— То есть они умерли из-за болезни сердца?

— Нет. Когда человек умирает, сердце останавливается само собой. Возможно, так написали, потому что точная причина смерти была неясна. Ничего определённого сказать нельзя, очень удобный диагноз.

— А от кожной болезни… можно умереть?

Рядом со мной Уцуми теперь сказал это. Он указывал на человека, у которого причиной смерти было написано «неизвестно». Зато хроническими болезнями значились заболевание дыхательной системы и кожная болезнь.

Его старший брат, умерший от почечной недостаточности, похоже, страдал тем же. Людей с заболеваниями дыхания и кожи в списке было ещё несколько.

— Кожная болезнь, способная привести к смерти, значит. Ну, из распространённых вариантов это, наверное, рак кожи.

Сакурако хмыкнула и глубоко откинулась на спинку дивана.

— Из редких… пожалуй, есть синдром Стивенса — Джонсона. Он развивается, например, как побочное действие лекарств, и в худшем случае приводит к смерти. Считается аллергической кожной реакцией. Но если причиной было хроническое заболевание, скорее дело в дыхательной системе.

«Точного диагноза тут нет, так что непонятно, что это была за болезнь», — пробормотала Сакурако и закинула ногу на ногу. Ноги у неё, как всегда, были длинные и красивые.

— Да, рак лёгких или что-то такое тоже возможно.

У молодых болезнь, наверное, развивается быстрее. Я через стекло веранды посмотрел на спину Фудзиоки, докурившего вторую сигарету. Вскоре он отошёл в сторону и, похоже, начал колоть дрова. Раздались звонкие удары: кон, кон. Я удивился, что дрова раскалываются так легко.

Гектор высунул морду из травы, встряхнулся не только головой, но и всем телом, потом снова подошёл к веранде, несколько раз крутанулся и с глухим стуком лёг, прижавшись спиной к стеклу. Наверное, стекло было прохладным и приятным.

— …Кожная болезнь и проблемы с дыханием. Может, атопия и астма?

Вдруг тихо сказал Уцуми.

— Что?

— Ну, у нескольких человек одни и те же симптомы, будто передаются по наследству.

Он показал нам семейное древо и провёл пальцем по линиям. По моему списку я этого не заметил, но если смотреть на древо, и правда было очевидно.

— Его прямая линия.

Пробормотала Сакурако.

На древе эти болезни значились у нескольких близких по крови родственников Фудзиоки: дяди, деда и других. Рядом были и диагнозы вроде рака печени, поэтому, возможно, непосредственная причина смерти у этих людей была другой, но болезнь действительно выделялась только у части семьи, словно передавалась по наследству.

— Кстати… Фудзиока часто кашляет.

Вспомнив, как он несколько раз кашлял во время разговора, я кивнул Уцуми.

— Он же изначально в средней школе сюда приехал лечить астму. Меня тревожит, что при этом сейчас он заядлый курильщик… но привычки такие, что уж.

Уцуми посмотрел в сад, будто вспоминая, как Фудзиока с удовольствием курил. Правда, в поле зрения ему попался только Гектор, и лицо он сморщил совершенно откровенно.

— У моей сестры астма, а в детстве ещё атопия была сильная, намучилась она. Мне даже смотреть было больно. Хотелось поменяться с ней местами. Особенно астма: когда начинался приступ, ей было так тяжело, что в детстве я боялся — вдруг сестра умрёт…

Он несколько раз растрепал свою голову-гнездо, потом сцепил руки на затылке, опустил глаза и заговорил, словно глубоко погрузился в воспоминания. В том, что ему было больно смотреть на чужие страдания и хотелось взять их на себя, проглядывала доброта Уцуми.

— Раз в детстве, значит, сейчас ей лучше?

— Сейчас да. Недавно, при переезде, из-за пыли у неё впервые за много лет астма разыгралась, жаловалась. Но такие аллергии вроде в какой-то степени наследуются, так что когда у неё появились дети, сестра очень переживала.

После этих слов я вспомнил милых близнецов, которых Уцуми раньше приводил в дом Сакурако. У обоих, как у Уцуми, были пышные кудри, и когда я увидел всех троих рядом, едва не рассмеялся.

— К счастью, близнецы, как видишь, бодрые. Ну, правда, голова у них, как у сестры и у меня, вот такая.

Уцуми потянул себя за волосы и рассмеялся, и я невольно улыбнулся вместе с ним. Да, дети были очень живые и здоровые. И за свою голову Уцуми, оказывается, всё-таки переживает. Но подумать только: у его сестры такая же.

— Нет, ну кудри — доминантный признак. И мочки ушей, кстати, тоже вроде доминантные. То есть я, знаешь ли, при таком виде чрезвычайно превосходен. Понимаешь? У Будды тоже кудри и большие мочки.

Наверное, стесняясь своей недавней серьёзности, Уцуми снова заговорил привычным лёгким тоном.

— Мочки ладно, но голова Будды, по-моему, не имеет отношения к кудрям.

— То есть ты хочешь сказать, что Будда сделал химическую завивку? Такие кудряшки, что даже осакская тётушка побледнеет. Или что? Он каждое утро сам себе их накручивает?

— Нет, это тоже неприятная картина… то есть вы же знаете законы Менделя? Вы понимаете, что «доминантный» не значит «превосходный»?!

— Няня сказала, что можешь снова привести их.

Пока мы смеялись над кощунственным Уцуми, Сакурако, притворяясь, будто сосредоточена на списке, вдруг тихо бросила это. Наверное, она тоже смущалась. Доказательством было то, что до этого она вовсе не так уж внимательно изучала список.

Но указывать ей на это, конечно, было не нужно. Я снова улыбнулся уголком губ и посмотрел на Сакурако. Недавно я понял: Сакурако любит детей. Может, потому что они, в отличие от взрослых, чисты? Для неё дети, наверное, куда проще взрослых.

— Но наследственность, значит…

Чтобы вернуть неожиданно смягчившийся воздух к теме Фудзиоки, я глубоко вдохнул.

— То, что передаётся от родителей, нельзя недооценивать.

Я почти не помню отца, но мне часто говорят, что я похож на него. И правда, кажется, похож на молодого отца с фотографий. А с дедушкой по маминой линии у нас особенно странно совпадает волна, да и вкусы в еде похожи, так что иногда я думаю: вот оно, наследство.

Сакурако однажды сказала, что вкусы похожи потому, что похожа среда. Но ведь, например, когда у родственника, с которым почти не видишься, вдруг находишь какую-то общую черту, словно судьбоносную, будто она вырезана в крови или передана через некое чутьё, и чувствуешь: «А, мы связаны», — наверное, такое переживал каждый.

Тогда… может, и проклятие тоже передаётся по наследству?

— Кровные линии, где действительно живут недолго, существуют. Иногда причина в смертельном наследственном заболевании, иногда конкретного объяснения дать не получается.

Сакурако сказала это так, будто заглянула в мои мысли.

— Значит, это всё-таки проклятие или кара, что-то такое?

— …Я не верю в духов, кару и прочие загадочные истории. Если существуют явления, которые мы не понимаем, это лишь значит, что наука пока их не объяснила. К сожалению, в этом мире разобрано ещё не всё.

Сакурако сделала глоток яблочного сока, где растаявший лёд уже разделил жидкость на два слоя, и продолжила:

— Кроме того, у семьи часто схожие привычки, так что риск одинаковых болезней образа жизни закономерен. Рак и диабет относятся к факторам с высокой вероятностью наследования. Аллергия тоже, разумеется, не без связи с наследственностью. Считается, что и вкус в определённой степени наследуется. Было исследование на шимпанзе: в зависимости от региона у них заметно различались вкусы, которые они чётко воспринимали. У людей, чьи гены совпадают с ними на девяносто девять процентов, вероятно, результат был бы таким же. В итоге внутри одной группы вполне может складываться одинаковое предпочтение в еде. А питание напрямую связано со здоровьем.

— То есть из-за нескольких наследственных факторов человек всё-таки может прожить меньше?

— Именно, — кивнула Сакурако.

— Но если сам Фудзиока сейчас здоров, значит, прямо сейчас волноваться не о чем?

Уцуми уточнил. Сакурако немного подумала и слегка наклонила голову.

— Я не врач и не могу утверждать, что он действительно здоров.

— Ну да, конечно…

«Особенно в молодости болезнь иногда развивается быстро», — добавила Сакурако. Уцуми разочарованно опустил плечи.

— В любом случае, если он хочет проверить наследственные проблемы, нужны соответствующие анализы. Нельзя исключать, что обычное обследование что-то пропустило.

В этот момент хлопнула дверь, по полу застучали когти, послышалось короткое дыхание, приближающееся к нам, и Уцуми снова поспешно обхватил колени на диване. Почти одновременно в гостиную ворвался белый комок.

— С возвращением, Гектор.

Гектор улыбнулся мне, в знак приветствия слегка положил морду мне на колено, а потом сразу же подпрыгивающей походкой вернулся к Сакурако. Её колени окончательно стали для него постоянным местом для морды.

— Что-нибудь поняли?

Чуть позже неторопливой походкой вернулся Фудзиока. Он слегка кашлянул и спросил нас. От него тянуло остаточным запахом табака, похожим на шоколад.

— Слушай, Фудзиока. У тебя ведь астма, да?

Спросил Уцуми.

— Да, она и сейчас меня мучает.

Тогда брось курить, подумал я, но вслух сказать не смог. Слова Уцуми о том, что «привычки такие», показались мне очень взрослым проявлением такта. Даже если что-то немного вредно для тела, любимое остаётся любимым, и в этом есть своя правда. Это тоже часть собственной жизни.

— У твоего дяди тоже была?

— Не знаю.

Уцуми спросил ещё, но Фудзиока пожал плечами. Мы задали ещё несколько вопросов: о питании и разных мелочах, которые пришли в голову, но Фудзиока отвечал неопределённо: «точно не знаю», «не помню». Вскоре жена, видимо уложив ребёнка, заглянула в гостиную.

— Дорогой, можно попросить тебя сходить в магазин?

Она поманила Фудзиоку.

— Ты сама не можешь?

— Нодзоми спит, правда? Жалко будить её и тащить с собой, а если проснётся, пока меня нет, будет беда. Ну пожалуйста!

Жена, понизив голос, упрашивала Фудзиоку.

— Я хочу подать гостям торт. И совсем забыла, что сливки закончились.

— Нет-нет, не беспокойтесь.

Я поспешно поднялся и сказал это. Но жена подняла руку, показывая мне сесть.

— Нет. Я вообще-то повар. Такой уж у меня характер: если гости пришли домой, они должны уйти сытыми.

Ответив мне, жена снова посмотрела на Фудзиоку снизу вверх.

— Они ведь приехали ради тебя. Я хочу хотя бы вкусным их угостить.

Когда она сказала это, Фудзиока уже не смог отказаться. Он криво улыбнулся: «Ничего не поделаешь», — и повернулся к нам.

— …Тогда я ненадолго.

Гектор отреагировал на эти слова, тут же поднялся и лихо подбежал к ногам Фудзиоки. Я восхитился: какой умный, преданный пёс. Даже Уцуми, пусть и дрожа, удивился: «А он молодец».

— Спасибо, будь осторожен.

Жена с улыбкой проводила Фудзиоку у входа в гостиную. Потом, когда он вышел из дома и явно дорогая чёрная машина величаво выехала из гаража, она повернулась к нам.

— Ну что ж. Я могу вам что-нибудь рассказать?

Хозяйка сказала это внезапно, и я удивился.

— Он плохо умеет рассказывать людям о себе и о семье… но, наверное, потому что боится: если заговорит об этом, сам станет таким же. На самом деле он довольно трусливый.

Жена печально улыбнулась.

— Когда он вообще начал говорить, что умрёт?

— Когда?

Я невольно спросил, и хозяйка повторила это с удивлением, словно услышала незнакомое слово, и наклонила голову.

— Дайте подумать… по крайней мере, до встречи со мной. Наверное, почти с тех пор, как начал себя помнить. О детстве, наверное, Уцуми знает больше меня.

— Что?

Уцуми удивился, что разговор вдруг перешёл к нему, и выпрямился на диване.

— Каким Фудзиока был в детстве?

Я тоже спросил, и Уцуми скрестил руки, задумчиво протянув «м-м».

— Ну, как сказать… Фудзиока выделялся. Или был как будто выше всего этого. Не похож на ребёнка. Про него даже шептались, мол, родился в Токио, городской, вот и смотрит на нас свысока.

— Ох.

Услышав про сплетни, жена тихо рассмеялась.

— Но если с ним сблизиться, он вообще не такой. Добрый хороший парень. Просто немножко… держит оборону, что ли. Будто сердце в доспехах.

Когда Уцуми продолжил, жена, смеясь, закивала:

— Да, его легко понять неправильно.

— Я тоже сперва думала, что ни за что его не полюблю. Заносчивый неприятный тип. Но… когда мы стали ближе, оказалось, что это не так.

Да, моё первое впечатление тоже было не лучшим. Но если такие добрые люди, как Уцуми и жена Фудзиоки, говорят о нём так, значит, он, наверное, не плохой человек. Просто его трудно понять. Как Сакурако.

— В средней школе с дерева за зданием выпал птенец из вороньего гнезда. Учителя говорили не подходить, потому что родители-вороны нападут, опасно. А Фудзиока увидел слабого птенца и сказал: «Так он умрёт». Делать нечего, мы вдвоём его спасали.

— Что? Это же правда было опасно?

Вороны-родители очень агрессивные. Однажды на уличном дереве возле моего дома вороны свили гнездо. Городские службы быстро его убрали, но у ворон, похоже, есть привычка строить гнездо на том же месте, и они перестраивали его сразу после сноса, а в конце концов стали нападать на прохожих. В итоге дерево спилили и сделали клумбу. Вот насколько вороны страшны.

— Да, так и было. Родители-вороны злились ужасно! Нас обоих клевали, мы орали, всё в крови, но как-то спасли птенца и отнесли в ветклинику. Только…

Уцуми оборвал фразу.

— Не выжил?

Сакурако, до этого молчавшая, тихо сказала это. Уцуми снова печально изогнул брови и кивнул.

— Птенец, выпавший из гнезда, страдает не только от того, что лишился защиты родителей. От падения у него всё тело повреждено. Нам сказали: к сожалению, он, наверное, не выживет.

Уцуми глубоко выдохнул.

— Фудзиока вцепился в ветеринара, просил хоть как-то спасти. Но всё равно не вышло, и он ужасно пал духом… Честно говоря, мне тогда было жалко не столько птенца, сколько самого Фудзиоку. Он был такой несчастный, что я не хотел, чтобы птенец умер.

Уцуми криво улыбнулся.

— Теперь думаю: он был чувствителен к жизни и смерти живых существ. Серьёзно к ним относился. Может, из-за своей семьи. Поэтому, когда в третьем классе средней школы умер его отец, он, наоборот, был странно спокоен, будто уже приготовился. Если так подумать, да, похоже на правду.

Договорив до этого места, Уцуми сцепил руки перед лицом, потом нарочито посмотрел вверх и потянулся. Видимо, печальное воспоминание тронуло его сильнее, чем он ожидал. Он пытался сдержать слёзы. Я сделал вид, что не заметил его влажных глаз, а вот лишённая такта Сакурако решительно протянула Уцуми коробку салфеток.

— Он правда… добрый человек.

Я криво улыбнулся из-за бестактной Сакурако и, стараясь не смотреть на Уцуми, который смущённо тёр глаза, сказал это жене.

— Когда мы познакомились, он был гораздо более агрессивным. Будто весь в шипах. Наверное, отчаянно пытался бороться со своей судьбой. И в работе был очень напористым. Его даже прозвали Игроком.

Жена снова тихо рассмеялась. Игрок — да, метко. Наверняка именно потому, что он так выигрывал свои ставки, теперь он жил в таком роскошном доме.

— Когда можно держаться уверенно, всё хорошо. Но ведь бывает, что сердце простужается, правда? В такие слабые моменты ему, похоже, становилось очень тяжело…

На этом жена глубоко вдохнула. Пусть это и не были злословие или сплетни, мне всё равно стало неловко и даже немного совестно слушать такое в отсутствие самого человека. Наверное, жена чувствовала то же. Она на миг заколебалась, но всё-таки решилась и продолжила:

— Я была дочерью владельца западного ресторана, куда он часто ходил. А вкусная еда и хорошее вино открывают в сердце щёлочку. Я помогала в ресторане и иногда видела, как он сидит с таким тяжёлым лицом… Не смогла оставить его одного и стала слушать разные его истории.

Немного стесняясь, она тихо, фраза за фразой, рассказала нам, как познакомилась с Фудзиокой.

— И тогда я решила разделить с ним эту боль и бороться вместе. Поэтому вышла за него... Но знаете, мужчина и женщина, даже муж и жена, всё равно разные люди. Даже если фамилия стала одной, души не сливаются. Брак не меняет сущность человека.

Она сказала это печально и посмотрела в детскую комнату рядом с кухней, где, наверное, спал младенец. Я естественно посмотрел туда же. Увидел тёмно-коричневую детскую кроватку и несколько маленьких ярких игрушек, подвешенных над ней.

— Но ребёнок — другое. Ребёнок меняет человека. Ты действительно чувствуешь в нём частицу своей души. Когда он взял на руки собственного ребёнка, он правда изменился. Я родила дочь, веря, что он обретёт надежду жить. Но он, наоборот… стал бояться смерти.

— Разве это плохо? Лучше ведь, чем безрассудно сражаться.

— Нет.

На мои слова жена быстро покачала головой.

— Каждый день носился по делам, начал не только торговать акциями, но и инвестиционную работу. Я спросила, что случилось, а он сказал: думает о том, что будет, если он умрёт, и хочет оставить нам как можно больше денег. Я была потрясена. Человек, который боролся, теперь уже… принял свою смерть.

— Принял…

— Он уже готовится уйти один.

Когда я повторил, жена закусила губу и кивнула. Уцуми тоже с досадой ударил по подлокотнику дивана.

— Такая… такая готовность неправильная…

Я простонал.

— Раньше он забрал Гектора, потом унаследовал даже картину, которую тоже называли проклятой, и всё равно смеялся, что не умрёт. Тогда он ещё собирался бороться. А как родился ребёнок, вдруг изменился.

— Проклятая картина?

Сакурако, откинувшаяся на диван и будто скучавшая во время рассказа, вдруг выпрямилась.

— Да, но это обычный пейзаж с лесом и деревьями. Просто её владельцы тоже умирали один за другим, поэтому говорили, что она дурная. Но это ценная картина, написанная несколько веков назад и передававшаяся в его семье, поэтому он её унаследовал. Она не подходит этому дому, так что лежит убранная.

— Не висит? — спросила Сакурако.

— Нет. Он сказал, что она не в его вкусе.

«Он ведь вот такой человек», — сказала жена и оглядела комнату. Да, обычный пейзаж здесь выглядел бы чужеродно. Картины, которыми Фудзиока украшал дом, все были какие-то шершавые для сердца, неприятные.

— Наверное, из-за приближающегося дня рождения ему особенно тяжело. Это возраст, в котором умер его отец. Он совсем измотался. Особенно последний месяц: хроническая астма ухудшилась. Врач сказал, скорее всего, из-за стресса…

Как раз в этот момент снаружи донёсся звук машины, а затем до нас дошёл шум мотора поднимающихся гаражных ворот. Жена поспешно поднялась с дивана. Фудзиока вернулся.

— Я уже не знала, что мне делать одной. Поэтому сегодня, когда вы пришли, мне стало так радостно и спокойно… Правда, большое вам спасибо!

Жена поспешно поклонилась нам.

— Пусть это будет хотя бы повод. Даже если это ложь, ему нужно заклинание: проклятий нет. Поэтому, пожалуйста, спасите его. Прошу вас.

Сказав нам это в завершение, жена поспешила на кухню. Почти одновременно снова ворвались стук когтей и дыхание Гектора.

— С возвращением.

Хозяйка, словно всё это время занималась готовкой, вышла из кухни. Она встретила вошедшего Фудзиоку улыбкой, а Фудзиока, помимо сливок, протянул ей прозрачный лоток с черносливом и виноградом.

— О, ты специально заехал в фермерскую лавку?

— Она же рядом. И ты недавно говорила, что если есть много фруктов, Нодзоми лучше пьёт молоко.

— Значит, это не для меня, а для Нодзоми, — жена посмотрела на Фудзиоку снизу вверх с притворным укором.

— Но если Нодзоми будет хорошо расти, ты ведь тоже будешь рада больше всего.

— Это правда.

Они обменивались такими лёгкими репликами и ушли на кухню. Со стороны они выглядели очень счастливой парой, и от этого мне стало невыносимо тоскливо. Я оглянулся: Уцуми тоже болезненно сморщил лицо и крепко сжал губы.

— …Может, уже какой-нибудь обряд проведём?

— Что?

— Ну, вроде: всё, проклятие снято! Главное, чтобы Фудзиока поверил, что всё это суеверия.

Уцуми тихо сообщил нам это. Сакурако, поглаживая пахнущего улицей Гектора, прищурилась. Наверняка хотела сказать, что это глупость. Затем, словно игнорируя нас, она взяла семейное древо и список и снова заглянула в них.

— …Но это правда суеверие?

— А?

Конечно, если это спасёт Фудзиоку, можно делать что угодно. Даже какой-нибудь подозрительный обряд, чтобы он поверил. Но правда ли это спасёт его?

— А если причина всё-таки есть? Люди ведь действительно умирали. Причём только мужчины. Это всё равно слишком странно.

Уцуми глухо застонал. Мы говорили, исходя из того, что проклятий не существует, но мужчины в роду Фудзиоки правда жили недолго. Если бы умирали и мужчины, и женщины, это ещё можно было бы принять. Но умирали поразительно именно мужчины. Слишком много людей для простого совпадения.

— Сколько бы ты ни повторял, в проклятия я не поверю. Но наследственные болезни сердца действительно существуют. При них сердце здорового на вид человека внезапно останавливается.

— Только у мужчин?

Я спросил Сакурако, которая прищуренно смотрела в сторону кухни. Да, это совпадало с историей об отце Фудзиоки, который казался здоровым, и объясняло, почему сердечная недостаточность встречалась так часто. Но как объяснить, что молодыми умирали именно мужчины?

— Именно.

— Что?

— В этой болезни странно как раз то, что симптомы действительно проявляются почти только у мужчин.

Сакурако, увидев моё растерянное лицо, самодовольно ухмыльнулась и кивнула. Потом подалась вперёд, явно не в силах дождаться, когда сможет вывалить на меня очередную порцию знаний.

— Но прежде меня беспокоит ещё кое-что.

Однако, прежде чем начать лекцию, она заметила появившегося в гостиной Фудзиоку и резко встала, словно встречая его.

— Насчёт обеда. Миюки говорит, ветер вроде немного стих, так что можно поесть в саду. Раз уж так, может, откроем немного вина? Вы ведь не торопитесь? Если хотите, можете даже остаться на ночь…

— Покажи руки.

Фудзиока с бутылкой вина в руках, в хорошем настроении, обратился к нам, но Сакурако резко протянула к нему руку. Это было так внезапно, что Фудзиока непонимающе моргнул.

— …Простите?

— Руки. Я хочу посмотреть на твои ногти. Покажешь?

— Ну…

С видом человека, совершенно не понимающего, о чём речь, Фудзиока передал бутылку вина Уцуми и протянул Сакурако обе руки. Сакурако взяла его за руку и присвистнула, интонация у свиста поднялась в конце.

— Эти ногти у тебя с рождения?

— Ногти?

Фудзиока посмотрел на Сакурако ещё более непонимающе. Мне стало любопытно, и я тоже заглянул ему в руки. Ногти у Фудзиоки были странно дурного цвета, словно с застоем крови, и поперёк них шли тёмные толстые полосы.

— На ногтях видны линии. Их называют линиями Миса. Они появились недавно?

— А… да. Врач сказал, может, лёгкая анемия.

— При анемии на ногтевой пластине тоже могут появляться линии. Но обычно продольные. И такой пигментации при этом нет. Здесь другая причина.

— Другая причина?

Фудзиока повторил слова Сакурако с ещё более недоумённым видом. Она кивнула и отпустила его руку.

— Ты говорил, что астма ухудшилась примерно за последний месяц. После того, как поднялась влажность?

— Если подумать… да.

Сакурако снова кивнула, словно всё стало на место, и сказала ему:

— Последний вопрос.

Уцуми рядом со мной, наверное, нервничал: я услышал, как он сглотнул.

— Картина висит.

— Картина?

Фудзиока обернулся к абстрактным картинам в гостиной.

— Не эта. Проклятая картина. Та, что ты унаследовал. Она ведь висит у тебя? И повесил ты её недавно. Скорее всего, там, где жена и ребёнок её не видят.

— Откуда вы…

— Дорогой! Ты же сказал, что уберёшь её, потому что она тревожит!

Фудзиока удивлённо, почти со стоном произнёс это, а жена вцепилась в него и повысила голос.

— Да, но когда устаю от работы, мне кажется, что если смотреть на неё, становится легче, вот и повесил в кабинете. Я говорил тебе туда не входить, так что, возможно, ты не знала…

Жена сказала, что если она входит убирать и хоть немного меняет расположение вещей, начинается ссора. Поэтому в кабинет она в основном не заходила, а уборку и прочее оставляла ему.

— Ты мог хотя бы сказать мне!

— Я не скрывал, просто…

— Ладно. Обсудите это вдвоём спокойно после того, как я уйду. Сейчас проведи меня в кабинет.

Сакурако сказала это, легонько поглаживая по голове Гектора, который растерянно метался между начавшими ссориться супругами.

— Твоё проклятие я сниму.

4

Кабинет Фудзиоки был на втором этаже. Дом и так был большой, но его ещё и спроектировали так, чтобы появлялось ощущение глубины, поэтому коридор тянулся долго. Кабинет находился в самом конце, по словам Фудзиоки, напротив большого шкафа.

— Мы специально сделали его подальше от детской и нашей спальни. Если слышно звуки, я отвлекаюсь.

Мы шли за Фудзиокой, который показывал дорогу. Жена всё ещё выглядела немного сердитой и крепко сжимала губы.

— Здесь.

Фудзиока остановился перед чёрной дверью. Сакурако жестом велела открыть. Фудзиока на мгновение недовольно поморщился, но в итоге подчинился и открыл дверь. Однако, когда он собрался войти, она остановила его.

— Не приближайся.

— Что?

— Войду только я.

— Но…

— Вероятно, это вредно.

Сакурако сказала это чётко. За моей спиной жена коротко ахнула. Сакурако мельком посмотрела на неё, надела свои обычные нитритные перчатки, размяла пальцы и собиралась войти. Я поспешно схватил её за руку.

— Юноша, не мешай.

— Нет. Если это опасно, я не могу позволить вам идти.

Тогда пойду я. Стоило мне сказать это, как Уцуми поспешно вклинился между нами:

— Нет-нет, нет-нет. Если опасно, это как раз задача представителя закона!

Он отдал честь.

— Ну что за люди…

Сакурако посмотрела на нас обоих с раздражением, а когда поняла, что мы настроены всерьёз, коротко вздохнула.

— Ладно. Старайтесь не вдыхать.

— Вдыхать?

— Да. Прикройте рот платком или чем-нибудь таким.

Я достал из кармана платок, который недавно одалживал Сакурако, и прижал ко рту. Платок, которым вытирали слюни Гектора, пах псом сильнее, чем я ожидал. Уцуми, похоже, вообще не взял платок. Жена, не выдержав, протянула нам целую коробку одноразовых масок.

Фудзиока тоже, следуя нашему примеру, надел маску. Жена, увидев это, ничего не сказала, но брови у неё тревожно сошлись. На самом деле она, наверное, не хотела, чтобы он дальше делал что-то опасное.

— Картина в глубине, за столом.

Кабинет Фудзиоки был аккуратно убран. Все бумаги разложены по папкам, на столе стояли один чёрный ноутбук и один настольный компьютер. Мир, как всегда, находился под властью чёрного. Даже глобус на столе, и тот был металлический, монохромный.

И единственным пятном цвета в этом мире была пейзажная картина на стене за столом.

— Это она?

Спросил Уцуми.

— Да. Изначально ею дорожил мой прадед. Потом она переходила к деду и дядям, пока в итоге не досталась мне. Кажется, ей несколько веков.

— Красивый зелёный цвет.

На проклятую картину она совсем не походила. На ней был густой глубокий лес, поваленное дерево, на которое падал один луч света, выделяя поросшую мхом кору. Живых существ видно не было, всё наполняла только строгая тишина. Когда смотришь на неё, становилось торжественно и спокойно.

— Шеелева зелень. Пигмент, который использовали в живописи до изобретения изумрудной зелени. Вероятно, эту картину написали где-то между восемнадцатым и девятнадцатым веками.

— Она вредная для здоровья?

— Соединение мышьяка.

— Что?! Мышьяк — тот самый ядовитый мышьяк?!

Сакурако легко ответила на мой вопрос. Я потрясённо посмотрел на Фудзиоку. Фудзиока смотрел на меня мертвенно-бледным лицом. А жена побледнела ещё сильнее, будто вот-вот упадёт, и вцепилась в шею Гектора.

— Удивляться нечему. Мышьяк в составе красок — вовсе не редкость. Сейчас он считается ядом, но раньше это было привычное вещество: его использовали и в красителях для платьев, и в лосьонах для отбеливания кожи. И сама по себе краска на картине не проблема.

Сакурако слегка потянулась, пытаясь снять картину со стены. Мы с Уцуми поспешно сменили её. Я впервые в жизни держал настоящую картину. Она оказалась куда тяжелее, чем я ожидал. Наверное, не столько сама картина, сколько богатая рама. Я вспомнил передачу, где молодой актёр ненадолго поступал в ученики к итальянскому мастеру рам, и тогда я с удивлением понял, насколько важна отделка рамы.

Мы осторожно положили картину на стол. Я держал её голыми руками, и мне ужасно хотелось немедленно их вымыть, но я тревожился, что сделает Сакурако, и не мог отойти. Уцуми, наверное, чувствовал то же: он следил за каждым её движением, но всё время вытирал руки о карго-шорты за спиной.

— Ты говорил, раньше картина не висела?

— Да, я достал её только недавно.

— Не хочу говорить грубо, но хранили её небрежно, верно? А ещё погода последних дней. Сентябрь — самый дождливый месяц в году.

Сакурако перевернула картину.

— А…

Если присмотреться, на обратной стороне рамы расползались белёсые мутные пятна.

— Плесень. Из-за конденсата и прочего задняя сторона рамы легко становится рассадником плесени. И, вероятно, плесень вроде скопуляриопсиса накладывает на эту картину проклятие.

Сакурако сняла задник рамы, убедилась, что плесень уже начала поражать и обратную сторону картины, поморщилась и вернула всё обратно. Потом направилась к окну.

— Это лишь моя гипотеза, но в этой картине, вероятно, использовано большое количество мышьяка. В сырое время, когда много влаги и плесени, он, должно быть, выделял арсин. В комнате иногда не стоял запах, похожий на чеснок?

— Если подумать…

Фудзиока кивнул. Авангардный дом, похоже, и окна имел нестандартные. Сакурако немного повозилась, открыла окно и впустила в комнату свежий воздух. Её красивые чёрные волосы зашевелились на ветру.

— Воспаление дыхательных путей, ороговение кожи — это симптомы, встречающиеся при отравлении мышьяком. Твои ногти тоже доказательство, что мышьяк вредит твоему телу. В старых книгах пишут, что у костей людей, отравленных мышьяком, бывают фиолетовые пятна… ну как? Были пятна на костях твоего дяди? Или это тоже суеверие?

Сакурако сняла маску и вдохнула свежий воздух. Потом, опершись о окно, повернулась к нам.

— Твой дядя умер в сезон токийских дождей. Он тоже держал эту картину рядом?

— …Именно. Не дома, но в комнате, которую снимал для работы, она висела.

Фудзиока снова кивнул.

— Если отравление мышьяком становится хроническим, кроме ороговения кожи оно вызывает заболевания дыхательной и пищеварительной систем, в том числе рак. Особенно при отравлениях токсинами нагрузка на печень и почки велика. Кажется, твой дядя умер от цирроза печени.

— Значит, дядя из-за этой картины…?

— Наверняка можно будет сказать только после исследования его тела, но такую возможность можно рассматривать. И в твоём организме действительно видны признаки отравления мышьяком.

— Не может быть…

Фудзиока рухнул на колени. Закрыл лицо обеими руками и издал низкий мучительный стон. Уцуми положил руку ему на плечо и помог выйти из комнаты.

— К счастью, похоже, у тебя ещё лёгкий случай. Нужно сразу избавиться от картины или изменить способ хранения, а тебе — пройти правильное лечение. Всё будет хорошо. Ты не умрёшь.

Когда Фудзиока медленно вышел из комнаты, жена вцепилась в него. Фудзиока спрятал лицо в её мягких волосах у шеи и крепко обнял.

— Это одно из твоих проклятий. Вот уж правда… благодари друга и жену. Ещё немного, и эта картина убила бы тебя.

— Одно? Есть ещё что-то?!

Жена почти всхлипнула.

— Да. Твой род. Мужчины в твоей семье часто умирали от болезней сердца. Причём ты сказал, что отец был здоров и умер внезапно?

— Да, именно. Он умер через два месяца после того, как на обследовании ему сказали, что проблем нет.

Первую часть Сакурако сказала жене, вторую — Фудзиоке, а сама перевернула мусорное ведро, щедро высыпав на пол измельчённую в шредере бумагу. Потом выдернула из него пакет, положила внутрь картину и плотно завязала. Герметичности не было, но, видимо, это всё равно лучше, чем держать её на стене.

— Это моя гипотеза, но причина, возможно, в болезни разочарования.

— Бо…?! С-Сакурако!

В такой момент шутить нельзя. Я укоризненно окликнул её.

— Я не шучу. От сильного стресса действительно можно внезапно умереть. Когда человек подвергается мощному стрессу, надпочечники увеличиваются и выделяют большое количество кортизола. Но через несколько месяцев они, наоборот, словно сдуваются. Если функция коры надпочечников прекращается, это серьёзно угрожает жизни.

Сказав это, Сакурако провела рукой в районе солнечного сплетения, чуть выше пупка. Вероятно, где-то там и находятся надпочечники.

— Кроме того, большое количество кортизола резко повышает риск сердечно-сосудистых заболеваний. Это моя догадка, но, возможно, в твоём роду есть наследственная особенность коронарных артерий. Неправильное расположение или даже отсутствие одной артерии на самом деле не такая уж редкость. В списке было написано, что твой дядя, умерший подростком, скончался во время бейсбольного матча. Даже при аномалии коронарных артерий в обычной жизни может не быть никаких проблем. Но сильная физическая нагрузка даёт на сердце крайне тяжёлое напряжение.

— Коронарные артерии…?

Фудзиока нахмурился и покачал головой.

— Не может быть! И я, и отец проходили обследования, врачи говорили, что отклонений нет!

— К сожалению, обычные проверки этого не покажут. Чтобы это увидеть, нужна коронарная КТ, которая строит трёхмерное изображение. Или коронарография, когда вводят катетер и напрямую подают контрастное вещество.

— Но… как тогда объяснить, что это касается только мужчин?

Фудзиока сжал кулак у груди и спросил снова. Сакурако легко пожала плечами.

— Количество выделяемого кортизола индивидуально, но в целом считается, что у мужчин оно выше, чем у женщин. И, похоже, женщины как биологические существа обладают крайне высокой устойчивостью к стрессу. А мужчины, наоборот, могут в буквальном смысле умереть от потрясения после несчастной любви.

Она тихо рассмеялась. Смех был злой. Мне стало неприятно: здесь совсем не над чем смеяться. Наверное, Сакурако просто не знает, как больно потерять любовь.

— Кроме того, у мужчин в молодом и зрелом возрасте может быть много стресса из-за работы. Так что в том, что они умирали сравнительно рано, нет ничего невозможного.

Я слышал, что и по статистике самоубийства среди мужчин происходят примерно вдвое чаще, чем среди женщин. Причём у женщин главной причиной часто называют проблемы со здоровьем, а у мужчин значительно чаще — работу и деньги.

— Стресс… из-за работы.

Из-под маски Фудзиоки вырвался глубокий вздох.

— Мой отец умер… в 1991 году.

Он закрыл лоб рукой и сказал это. Я не понял, какое значение имеет этот год, и стал ждать пояснения. Сакурако заметила моё недоумение и медленно покачала головой.

— Это год после краха экономического пузыря.

— А…

Больше объяснений не требовалось. Сакурако велела нам выйти из комнаты и сама тоже вышла.

— Если причина известна, есть способы предотвратить это заранее. Это второе твоё проклятие. Ну как? Когда понятна причина, ничего особенного в нём нет. Не волнуйся. Ты не умрёшь. Сверхъестественных проклятий не существует.

Она сказала это супругам Фудзиока, прижавшимся друг к другу в коридоре. Жена кивнула со слезами в глазах и погладила Фудзиоку по спине. Фудзиока со свистом втянул воздух. Он плакал. Но если подумать о том, что он носил в себе всё это время, он имел бы право плакать хоть месяц подряд.

— Ну что? Стоит разобраться, и проклятия оказываются вот такими. Да, возможно, твоя семья действительно склонна к несколько более короткой жизни. Но умерли не все. Люди, когда совпадения накладываются друг на друга, склонны видеть в них мистику. Если у тебя действительно наследственная аномалия сердечно-сосудистой системы и ты принадлежишь к такой семье, несколько человек вполне могли уйти именно из-за неё. Говорят, реальность страннее вымысла. Даже при сколь угодно низкой вероятности, если возможность существует, может случиться и невероятная реальность. В итоге множество разных совпадений наложились друг на друга и породили глупую фантазию под названием проклятие. Разве не так?

Сказав это, она вытащила из заднего кармана смятый список и грубо порвала его. Белые листы принтерной бумаги подхватил ветер из открытого окна коридора; они закружились маленьким вихрем по полу.

— Теперь ты понимаешь? У тебя нет ни одной причины сдаваться и считать, что ты должен умереть.

— Я же говорила! Ты точно не умрёшь!

Жена отстранилась от Фудзиоки и сказала это сильным голосом.

— Проклятий нет. Ты будешь жить со мной до ста лет, и мы станем прадедушкой и прабабушкой для внуков Нодзоми!

— Миюки…

Из глаз обоих горячими каплями посыпались слёзы. Я вдруг посмотрел рядом: Уцуми тоже рыдал навзрыд и бормотал: «Хорошо, как же хорошо». Я криво улыбнулся, но этого доброго полицейского я очень любил, поэтому достал из кармана пахнущий псом платок и протянул ему.

— Пойдём в больницу. Немедленно, как можно скорее.

Вскоре жена, улыбаясь покрасневшими глазами, хлопнула Фудзиоку по руке.

— У моего дяди есть знакомый кардиолог. Если попросить его, всё будет в порядке. Я сообщу и о мышьяке. Дай мне телефон.

Сакурако сказала это и ещё раз оглянулась на картину.

— А насчёт картины: поменяйте раму и посоветуйтесь с галереей, можно ли её отреставрировать. Выбрасывать её и правда жаль, хорошая работа. Наверняка найдётся способ, кроме утилизации.

— Да… Но сначала я умоюсь. С таким лицом нельзя выходить.

Фудзиока вытер слёзы рукавом чёрного пиджака. Но лицо у него всё равно было мокрым и опухшим от слёз.

— Ха-ха, в твоём духе, любитель держать вид.

Уцуми смеялся сквозь слёзы. Смех, словно рябь, разошёлся по всем нам, и только Гектор удивлённо водил круглыми чёрными глазами, глядя на нас.

5

Ребёнок проснулся, и мы снова спустились на первый этаж. Фудзиока ушёл умываться и, кажется, привести себя в порядок. Вместо него жена принесла к нам младенца, и гостиная сразу смягчилась. Мы с Уцуми сидели на диване, пили айс-кофе и разговаривали с хозяйкой, державшей ребёнка, о недавней погоде и прочих безопасных мелочах. То, что все словно нарочно обходили тему Фудзиоки, наверное, значило: даже узнав причину, они всё равно переживали за него.

— Гектор, всё хорошо.

Только Гектор был недоволен, что хозяин исчез, а его одного оставили в гостиной, и всё время лаял перед закрытой дверью. С таким напором, что Уцуми вздрагивал.

— Собака шумит. Юноша, заставь его замолчать.

Сакурако, держа трубку, сердито сказала мне. Она заняла телефон Фудзиоки и звонила знакомому врачу своего дяди. Опершись о стойку, она хмурилась.

— «Заставь замолчать»… Гектор, давай лучше поиграем тут.

Делать нечего, я попросил у хозяйки игрушку для Гектора. Его любимой, похоже, был мягкий резиновый мячик, изначально предназначенный для младенца. Я несколько раз бросил его, и Гектор, словно нехотя, побежал за мячом.

— Гья!

Когда Гектор промчался совсем рядом, Уцуми снова вскрикнул.

— Ну что вы, Уцуми. Гектор не страшный. Пора уже привыкнуть.

— Нет, я-то, знаешь ли, животных вообще… от одного вида мурашки…

— Настолько не любите?!

Уцуми уже не довольствовался сиденьем дивана: забрался на спинку и дрожал. Мы с хозяйкой невольно рассмеялись.

— Тогда, может, хорошо, что сейчас здесь только Гектор. У нас дома ещё есть кошка, но сегодня она куда-то ушла. А в спальне мы держим ящерицу.

— Ящерицу?!

Мы с Уцуми удивлённо воскликнули в один голос.

— Да. Я тоже сначала удивилась, но когда привыкаешь, она неожиданно милая.

Хозяйка озорно рассмеялась.

— Кажется, это какая-то редкая разновидность. Когда он выпьет, сразу хочет показывать её гостям.

Услышав это, я подумал, что если она милая, то хотел бы посмотреть, но Уцуми побледнел по-настоящему.

— Я в этом доме точно откажусь, если мне предложат выпить…

— Ой, не говорите так! Когда Такэси поправится, обязательно приходите к нам снова все вместе. Я ведь и отблагодарить вас не смогу как следует.

«В следующий раз точно приготовлю много угощений», — сказала хозяйка, прижимаясь щекой к младенцу. Улыбка у неё была счастливая, и мне тоже стало тепло. Я очень хотел когда-нибудь попробовать еду, которой она так гордится.

— Но правда, хорошо, что вы пришли, Уцуми.

— Да я ничего не сделал. Всё благодаря госпоже Кудзё…

Уцуми смущённо, неловко почесал мохнатый затылок.

— Да, госпоже Кудзё я очень благодарна, но её привели вы. И ещё…

Жена приложила руку к губам и слегка понизила голос.

— Сегодня утром он очень волновался, говорил, что придёт важный друг.

— Важный друг?

Уцуми удивлённо моргнул.

— Да. Лучший друг.

— Л-лучший?!

Уцуми так удивился, что чуть не сполз со спинки дивана.

— А разве с вашей стороны не так?

Глядя на покрасневшего Уцуми, хозяйка спросила это со смешком.

— Нет, не то чтобы не так. То есть мне, конечно, приятно… просто я не думал, что он так считает. Он даже на письма не отвечал…

Договорив до этого места, Уцуми опустил голову и шмыгнул носом.

— Дурак он… Лучший друг, да мы просто в средней школе немного вместе тусовались. Хотя для меня это тоже было время, которое не забудешь.

Он сказал это смущённо, гнусаво. Пытался сделать голос невозмутимым, но в нём всё равно просачивалось: он ужасно рад.

— Вот ведь. Тогда пусть нормально пишет. Я ведь только недавно узнал, что он вернулся в Асахикаву.

— Хм…

Я вдруг вспомнил дорогого мне друга детства, который ещё в средней школе переехал из Асахикавы. В последнее время мы почти перестали писать друг другу, но, наверное, вернусь домой и впервые за долгое время отправлю ему письмо. И тут в голове у меня возник один вопрос.

— Подождите. Тогда… почему он вдруг позвонил именно вам?

— Ну, юноша, это называется моя добродетель.

— Уцуми!

Когда Уцуми важно выпятил грудь, я невольно ткнул его в неё кулаком.

— Да ладно, ха-ха. На самом деле недавно я случайно встретил его на прогулке с собакой. Мы поговорили, как у кого дела, сказали: надо как-нибудь нормально посидеть. Я сказал, что стал полицейским, и он ужасно удивился. Смеялся: мол, самый ненадёжный из компании — и вдруг. Ха-ха-ха.

Уцуми снова беззаботно рассмеялся. За его спиной Гектор снова яростно залаял. Сакурако с трубкой в руке смотрела на нас с выражением полного раздражения.

— Гектор, ну хватит!

В конце концов младенец тоже заплакал, и жена одёрнула Гектора. Тогда Гектор подбежал к Сакурако, положил лапы ей на колени и отчаянно залаял, словно пытался что-то донести. Похоже, ему ужасно хотелось, чтобы дверь открыли.

— Гектор, прости. Сакурако сейчас важный звонок…

Я подошёл к Сакурако, пытаясь придержать Гектора, и заговорил с ним. Но не успел договорить, как Сакурако вдруг крепко схватила меня за шиворот.

— Сакурако?!

— И правда… почему сейчас «Уцуми»? У него есть и другие друзья. Почему он позвал сюда настолько ненадёжного, легкомысленного человека?

Выражение у неё было очень серьёзное. Белые щёки слегка порозовели, и я сперва подумал, что она злится.

— Нет, ну, потому что моя добродетель…

— Уцуми!

Я снова повысил голос. По напору Сакурако я понял: сейчас не время шутить.

— Пусть будет добродетель. Но почему сейчас? Почему именно в этот момент?

— Эм… потому что скоро возраст, в котором умер его отец…?

Я кое-как выдавил это из сдавленного горла.

— Не все в его роду умерли в одном и том же возрасте. Даты тоже разные. Почему из-за дня рождения ему понадобилось так спешить к смерти?

— Кто знает…?

— …Где Фудзиока?

Сакурако огляделась.

— И правда долго. В туалете, может?

— А… после умывания он сказал, что уберёт дрова. Всё равно собирался ещё выходить курить, поэтому оставил топор и дрова снаружи. Но с точки зрения безопасности нехорошо, вот и пошёл убрать…

Уцуми ответил беззаботно, а жена тоже наклонила голову:

— Если подумать, он долго.

— Эм… Сакурако, мне больно…

— …Нет.

— Что?

В трубке кто-то звал её. Сакурако всё ещё держала меня за шею и с очень серьёзным лицом о чём-то думала.

— Сакурако, вы же разговариваете по телефону…

— Нет! Нас обманули!

— Э?!

Она грубо бросила трубку и толкнула меня.

— Что вообще…

— В сад!

Не обращая внимания на то, что я сильно сел на пол и ушиб поясницу, Сакурако крикнула:

— Уцуми, идём!

Она рывком открыла дверь и побежала, одновременно зовя Уцуми. Он понял по её срочному тону, что дело плохо, и сразу бросился следом. Мимо него во весь дух промчался Гектор. Мы с хозяйкой переглянулись, и я тоже поспешил за ними.

Сакурако, похоже, выбежала босиком. Я схватил в прихожей её кроссовки и вылетел наружу. Чтобы попасть в сад, нужно было обойти дом; я успел увидеть, как Сакурако и остальные первыми свернули за угол.

— Фудзиока-а-а!

В тот же миг по саду разнёсся крик Уцуми.

— Уцуми!

Я тоже поспешно завернул за угол и увидел Фудзиоку, скорчившегося рядом с пнём для колки дров.

— Ух…

Стоило мне шагнуть ближе, как ударил густой запах крови. Сырой, солоноватый, железный запах едва не заставил меня задохнуться. Вокруг Фудзиоки всё было залито ярко-красной кровью.

— Такэси!

Жена, которая задержалась, потому что держала младенца, тоже закричала почти визгом.

— Юноша! Скорую!

Сакурако резко сказала мне, натягивая перчатки. Я поспешно достал смартфон и спросил у хозяйки адрес. Она была так растеряна, что не смогла сразу его назвать. Я прикрикнул на неё, приводя в чувство, и набрал 119. Ответили сразу.

«Пожарная служба. Пожар или скорая?»

— А, эм, скорая! Нужна скорая!

— Скажи, что порезался топором!

Крикнула Сакурако. От запаха крови и паники сердце колотилось, голос дрожал. Фудзиока, похоже, порезал ногу. Из места чуть выше колена лилась ярко-красная кровь. Рядом лежал окровавленный топор: рукоять почти сломана, головка странно согнута вправо.

— Уцуми, дай ремень.

— Что?

— Быстро! Надо остановить кровь!

Сакурако почти силой сорвала ремень с Уцуми и крепко затянула его на ноге Фудзиоки. Я сообщил диспетчеру, что знакомый ранен топором. Когда я сказал, что кровотечение сильное, мне твёрдо ответили, что уже выезжают, и я немного пришёл в себя.

— Сейчас приедут.

Когда я сказал это, на лице Сакурако появилось неопределённое выражение. В последнее время много говорят о проблеме необдуманных вызовов скорой. Я часто слышал истории, что из-за этого скорая ехала долго, и теперь просто молился, чтобы она приехала как можно скорее. Хозяйка тоже крепко прижимала к себе младенца, растерянно ходила туда-сюда и всхлипывала.

— К счастью, артерия не задета. Но крови много. Нужно быстро оказать помощь. И если такой способ остановки крови затянется, ткани ниже жгута могут омертветь.

Другого выхода нет, сказала Сакурако с горьким лицом.

— Что случилось, Фудзиока?

— То… топор вдруг сломался…

— Нет. Не так. Это не несчастный случай, это сделано намеренно.

— Что?!

Фудзиока мучительно ответил на вопрос Уцуми, но Сакурако сразу отсекла его слова.

— Помимо глубокой раны рядом есть ещё один пробный порез. Этот человек пытался покончить с собой, замаскировав всё под несчастный случай.

— Н-нет, ничего такого…

— Если рукоять износилась до такой степени, что могла сломаться, это нельзя было не заметить заранее.

Сакурако твёрдо опровергла его. Потом взяла топор и осторожно провела ладонью в перчатке по липкой крови.

— …Так и есть. Рукоять согнута только в одну сторону. Думаю, её специально пытались сломать, приложив сильную нагрузку с одной стороны. Причём сбоку. Если учитывать, как пользуются топором, такой боковой излом неестественен.

Теперь, когда она сказала, я и правда понял: странно, что топор, которым рубят сверху вниз, сломан сбоку.

— Этот человек, вероятно, сам сломал топор. Чтобы, инсценировав несчастный случай, порезать себя.

— Фудзиока не стал бы сам умирать! Правда, Фудзиока?!

Уцуми сказал, что это невозможно, и поспешно встал между ними. Но Фудзиока не ответил.

— …Фудзиока?

Короткая тишина.

— Ты что, правда сам себя…

— …Как… вы поняли?

— Дорогой?!

После мгновения, которого оказалось более чем достаточно, Фудзиока хриплым голосом наконец подтвердил это.

— Ты не был рад моему приезду.

Сакурако пожала плечами.

— Это не так…

— Нет. Ты не сотрудничал с нами. Ты не выглядел человеком, который правда боится проклятия и пытается от него сбежать. Сначала я решила, что ты просто смирился, но всё равно не могла отделаться от странного ощущения.

Говоря это, Сакурако осторожно обрабатывала Фудзиоку. Её белые носки на босых ногах, брюки на глазах пропитывались кровью.

— Кроме того, называя эту собаку проклятой, ты всё равно её любил, а проклятую картину сам повесил на стену. Если человек правда боится, что тоже умрёт от проклятия, он должен попытаться удалить от себя и то, и другое. Но ты, получается, бережно держал их рядом. Это противоречит инстинкту самосохранения, и мне было странно.

Договорив до этого места, Сакурако медленно оглядела дом Фудзиоки. И вдруг слабо улыбнулась. Улыбка была печальная.

— …Чёрный часто считают цветом смерти, но на самом деле это не так. С точки зрения психологии чёрный рождается из желания стать сильнее, бороться, сбежать от смерти и страха. Чёрный — не отчаяние. Это надежда. Цвет тех, кто хочет жить. Ты отчаянно пытался убежать от смерти. Поэтому мне было странно: почему ты сам принял другие «цвета», зная, что они зовут смерть?

От этих слов у меня больно сжалась грудь. Мне стало стыдно, что я думал о нём: вот, всё чёрное, выпендривается. Он не выпендривался. Просто, чтобы жить и не поддаться проклятию, он бессознательно надел доспехи чёрного цвета.

— И ещё. Подробно выяснить не только даты смерти родных, но и причины — непростая работа. А потом вбить это на компьютере и распечатать для чужих глаз — слишком уж подготовлено. Наверняка ты с самого начала собирался покончить с собой. Верно? — спросила Сакурако. Фудзиока посмотрел на неё бледным, исказившимся от боли лицом и вскоре молча кивнул.

— Чтобы выдать смерть за несчастный случай, ты использовал суеверие о проклятии и короткой жизни рода. Уцуми ты позвал, вероятно, чтобы создать впечатление, будто не собирался умирать. Решил, что если он полицейский, это придаст истории достоверности? Тем более Уцуми, как видишь, человек такого характера. Ты решил, что обмануть его легко.

Сакурако криво улыбнулась и обернулась к Уцуми.

— Но почему ты… зачем такая глупость…

Уцуми не смог договорить. Красный от злости, раздражения и боли, он ударил кулаком по пню и крепко сжал рот, словно пытаясь удержать переполняющие чувства. По щеке Фудзиоки покатилась одна слеза.

— …Я запаниковал.

Изо рта Фудзиоки вырвался глубокий вздох.

— Когда в больнице я впервые услышал сердцебиение своего ребёнка, я подумал: нельзя мне так просто умереть. До этого мне казалось, что я ничего не боюсь потерять. Но впервые я начал тревожиться о том, что будет после моей смерти.

Он склонил голову, будто обхватив её обеими руками, и продолжил говорить — фраза за фразой.

— Поэтому я занялся инвестициями, хотя не привык к такому. Думал, это даст гораздо более осторожный, стабильный доход, чем прежде. Но несколько месяцев назад в политических и деловых кругах разразился чудовищный скандал, и несколько вложений обернулись ничем. Сейчас экономика северного Хоккайдо в беспрецедентном кризисе.

— А…

Большой скандал, потрясший экономику северного Хоккайдо. Это было не что иное, как дело, в котором мы участвовали. Печальный случай, родившийся из истории мести, которую Сакурако разрушила до основания. Меня едва не раздавило чувство вины.

— …Оглянуться не успел, а на руках остались одни долги. Стыдно признаться, но я загнан так, что не понимаю, как мы проживём следующий месяц.

— Что… почему ты не сказал мне?! — вскрикнула жена. Похоже, она совсем не знала об этом. Младенец беспокойно захныкал, а затем громко заплакал. Фудзиока посмотрел на ребёнка. Я никогда не видел такого печального и полного любви взгляда.

— Странно, да? Раньше я боялся, что утром не проснусь, а в последнее время всё время думал: лучше бы не просыпаться.

Ха-ха, самоуничижительно рассмеялся Фудзиока.

— Поэтому, раз я всё равно могу умереть, решил сам поставить точку. Но если станет известно, что это самоубийство, страховку не выплатят. Значит, мне нужно было умереть от болезни или несчастного случая. Топор сломался, и я погиб — чем не проклятый мужчина?

Фудзиока говорил возбуждённо, но без сил, тихо посмеиваясь. Наверное, из-за большой потери крови голос у него правда был слабым.

— …Наверное, Гектор заметил моё решение. Поэтому всё время следил за мной, пытался остановить. Но даже это я решил использовать. И картину тоже. Я должен был оставаться несчастным человеком, погибшим от проклятия.

Когда смех стих, Фудзиока обмяк и привалился к пню. Уцуми поспешно поддержал его за плечи. Лицо Фудзиоки было мертвенно-бледным. Но сознание он, похоже, ещё сохранял и слабо улыбнулся Уцуми.

— Фудзиока, держись!

— …Мышьяк до последнего был вне плана. Поэтому, чтобы закрепить версию «несчастного случая», я и позвал Уцуми. Он наверняка мне поверит, а если полицейский подтвердит, даже при некоторых странностях окружающие тоже поверят в несчастный случай.

— Дорогой… какую же глупость ты сделал.

Жена крепко прижала к себе плачущего младенца и словно рухнула на колени в саду.

— Мой отец сорил деньгами, и мать очень настрадалась. Поэтому я решил, что никогда не позволю жене нуждаться в деньгах. Тем более ребёнок только родился. Теперь я не смог придумать другого способа обеспечить их. Поэтому я не хотел, чтобы мне мешали — пробормотал он.

— …И что с того, что денег не хватает?

Услышав это, жена, уткнувшаяся лицом в живот ребёнка, наконец не выдержала и заговорила глухо.

— Почему ты не подумал, что жить без тебя гораздо больнее, чем жить без денег? Ты что, думал, я с тобой ради денег?! Продадим дом, всё, что можно превратить в деньги. Если семья рядом, разве этого мало?

Она подняла лицо и теперь сказала это сильным голосом, красная от взорвавшегося гнева. Фудзиока растерялся.

— Но…

— Моей мечтой с самого начала было состариться вместе с тобой.

Жена глубоко вдохнула и сказала это твёрдо. Губы Фудзиоки задрожали. Вскоре издалека донёсся звук скорой.

— Плохо. Сюда скорая будет долго добираться!

Уцуми, словно вдруг спохватившись, вскочил и протянул Фудзиоке руку. Но тот не поднялся. Он без сил навалился на пень и часто, коротко дышал.

— Дурак ты, Фудзиока!

Сказав это, Уцуми с рычанием «уо-о-о-о!» взвалил Фудзиоку себе на спину.

— У… Уцуми?

— Ты мне теперь на всю жизнь должен!

Сказав это, Уцуми побежал, неся на спине человека выше себя.

— И вообще, твоё гнездо здесь! Жена, ребёнок. Что тебе ещё нужно?!

Сирена скорой приближалась и становилась громче, а Уцуми, бегущий с Фудзиокой на спине, кричал нарочито бодрым голосом:

— Ты же не воронёнок. Понимаешь? У тебя есть тёплое гнездо. Зачем самому из него падать?

— Уцуми…

Лицо Фудзиоки исказилось, из глаз хлынули слёзы. Кивая, он уткнулся лицом в затылок Уцуми. Щёки Уцуми тоже были мокры от крови и слёз.

Как и опасался Уцуми, припаркованные на улице машины мешали скорой повернуть к дому. Я ведь видел эти машины, но совершенно о них забыл. И снова понял, что Уцуми всё-таки настоящий полицейский.

Уцуми, неся Фудзиоку, яростно бежал к скорой. Заметив его, медики тоже бросились навстречу.

— Теперь всё будет хорошо, — пробормотала Сакурако.

— Правда?!

Я спросил, и она медленно кивнула, потом повернулась к жене.

— Да. И не только сегодня. Думаю, дальше тоже.

Жена, прижимавшая младенца и тяжело дышавшая, улыбнулась сквозь слёзы.

Конец

Фудзиока продал имущество и начал всё с нуля. Я попросил маму, и она сдала ему квартиру по низкой цене; жить там, вроде, оказалось вполне удобно. Позже жена прислала мне письмо: «Тут спокойнее, чем в прежнем доме (*^^*)».

По обе стороны от них жили семьи с маленькими детьми, так что у неё, похоже, появились подруги-мамы. На следующей неделе они все собирались в зоопарк Асахияма.

У Фудзиоки остались некоторые проблемы с ногой, но после лечения состояние стабилизировалось, и он устроился в IT-компанию. Его жена два раза в неделю подрабатывала в ресторане западной кухни, которым владел отец моей подруги Когами. Семье Когами как раз нужен был сотрудник, и, если всё пойдёт так, долги получится вернуть быстрее, чем ожидалось.

Тот самый соковыжиматель, поскольку занимал слишком много места, подарили Сакурако. Благодаря этому всякий раз, когда я прихожу к ней, няня с огромной радостью угощает меня свежим соком. Но дому Кудзё достался не только соковыжиматель.

— …В итоге Гектор стал не Фудзиокой Гектором, а Кудзё Гектором.

— Ничего не поделаешь. Жизнь в маленькой квартире для этого пса несколько тесновата.

В хорошо освещённый воскресный полдень мы с Сакурако и Гектором были в парке Кагураока. Вдыхая аппетитный запах чьего-то якинику, мы с купленным у киоска мягким мороженым в руках поднимались по пологому склону и гуляли с Гектором. Мороженое чуть пахло мёдом и было очень вкусным.

— Няня разве не возражала?

— Сначала выказывала недовольство.

— Ха-ха, так я и думал.

Кошку семьи Фудзиока благополучно забрали родители жены, а Гектор переехал к Кудзё.

Гектор любил Сакурако, а Сакурако хотела найти трупы животных. Как и говорил Фудзиока, Гектор чутко улавливал трупный запах и радовал Сакурако находками. Из-за этого Гектора мы ещё окажемся втянуты в непростые дела, но это уже другая история.

— Но когда он рядом, он ведь всё-таки милый?

— Он чрезвычайно умён. Теперь он полностью любимец няни. Она говорит, что для сторожевого пса он в самый раз.

— А для вас он не милый?

Когда я спросил, Сакурако тихо протянула «м-м…», посмотрела на Гектора и упрямо сказала:

— Не особенно. Просто во время дневного сна он удобен. Тёплый.

Внутри он ей наверняка был мил.

Гектор шёл ровно рядом с Сакурако и время от времени поглядывал на неё. Я рассмеялся, и Гектор тоже широко улыбнулся. Сакурако уже доела своё мороженое и с сожалением смотрела на бумагу, которая была обёрнута вокруг рожка; я передал ей своё, съеденное примерно наполовину, и Сакурако тоже улыбнулась.

Говорят, питомцы похожи на хозяев. Может, эти двое и правда должны были встретиться? Я едва не рассмеялся, глядя на Сакурако в белом платье, которая гуляла с Гектором. Они были похожи настолько, что это становилось смешно.

Посмотрев на маленькие синие цветы, названия которых я не знал, мы сели на скамейку. Я налил воды из термоса, и Гектор ловко стал пить из чашки. На пушистой белой шерсти осталось несколько капель, сиявших на солнце.

— Я хочу поблагодарить тебя.

Вдруг сказала Сакурако.

— Да ладно, это всего лишь мороженое.

— Я не о мороженом. О том мужчине, который был хозяином этого пса.

— …Что?

На мгновение я не понял смысла её слов.

— Простите. Что вы сейчас сказали?

— Сказала, что хочу тебя поблагодарить.

Сакурако надула губы, словно ей не нравилось повторять несколько раз, налила Гектору ещё воды в чашку и глубоко вдохнула.

— …Если бы ты тогда не задал вопрос, почему был выбран именно Уцуми, я бы тоже не поняла истинный замысел Фудзиоки.

— А, это пустяки…

«Не за что благодарить», — я улыбнулся. Она сказала это так серьёзно, что я уже подумал, случилось что-то важное, а оказалось — вот о чём.

— Это не смешно.

Но Сакурако нахмурила тонкие брови и сказала это резко.

— Без тебя тот мужчина умер бы. Когда человек теряет от трети до половины крови, возникает угроза жизни. По объёму это примерно около двух литров. Если бы мы не заметили быстро, он бы не выжил.

— Но это благодаря вашей догадке…

На мои слова Сакурако медленно покачала головой.

— Нет. Благодаря тебе, Сётаро. Ты отлично справился.

Сётаро.

Она впервые назвала меня по имени. У меня едва не остановилось сердце. Я был так счастлив, так смущён, что хотелось сорваться с места и бежать, а внутри всё щекотало невыносимо.

— …Четыре сантиметра.

Вдруг тихо сказала Сакурако.

— Что?

— Твой рост. С нашей первой встречи ты вырос на четыре сантиметра.

Сакурако положила ладонь себе на голову, а потом, как бы скользнув ею, измерила мой рост.

— Не угадали.

Я ухмыльнулся.

— Четыре с половиной. Сакурако, вы ещё не всё видите.

— Что?

«Всего-то полсантиметра!» — Сакурако надула губы.

— Я ещё вырасту.

Я сказал это с полной уверенностью. И правда думаю, что ещё вырасту. В последнее время суставы снова ломит.

— Скоро буду смотреть на вас сверху вниз.

Сейчас наши глаза почти на одном уровне. Но к этому времени в следующем году, наверное, я уже буду смотреть на неё с чуть большей высоты. Наверное. Точно.

— …Вот как?

Я думал, Сакурако на мои слова обидится, но она вдруг ухмыльнулась. В её лице читался вызов: ну попробуй, если сможешь. Вот теперь я точно вырасту ещё хотя бы на десять сантиметров. Даже став высоким, я не превращусь в кого-то вроде Арихары, но всё равно не позволю вечно называть меня только «юношей».

— Ладно, побежали, Гектор!

Недавно по телевизору говорили, что для роста важны физические нагрузки. Я схватил поводок Гектора и побежал, не обращая внимания на недовольство Сакурако.

Глоссарий

Комбини (コンビニ, konbini) — японский магазин формата convenience store, обычно работающий допоздна или круглосуточно. Помимо еды и товаров первой необходимости, конбини часто предоставляют банкоматы, оплату счетов, печать документов и другие бытовые услуги; в переводе это слово передано как «круглосуточный магазин».

Полицейский пост — кобан (交番, kōban) — небольшой районный полицейский пункт, характерный для Японии. Работающие там полицейские патрулируют окрестности, принимают сообщения о потерянных вещах, помогают заблудившимся и занимаются мелкими происшествиями; именно в таком посту служит Уцуми.

Центр здравоохранения — хокэндзё (保健所, hokenjo) — местное государственное учреждение санитарного и общественного здравоохранения. Среди его функций традиционно было и обращение с бездомными или отказными животными, поэтому в оригинале речь идёт не просто о «приюте»: родственники Гектора обсуждали передачу собаки с перспективой усыпления.

Зоопарк Асахияма (旭山動物園, Asahiyama Dōbutsuen) — зоопарк в Асахикаве на Хоккайдо, неоднократно упоминающийся в романе. В этой главе рассказывается и о его «костяных панелях» — ほねほねパネル (honehone paneru): костях животных, выставленных возле вольеров, чтобы посетитель мог сопоставить строение скелета с движениями живого животного.

Лизимахия (リシマキア, rishimakia) — род травянистых растений, многие виды которого используют как декоративные почвопокровные растения; по-русски некоторые лизимахии относятся к вербейникам. Герой предполагает, что именно лизимахией являются маленькие жёлтые цветы, стелющиеся у дома Фудзиоки.

Фуросики (風呂敷, furoshiki) — традиционный японский квадратный отрез ткани для заворачивания, хранения и переноски вещей и подарков. В переводе сравнение узора на одежде Уцуми передано как «узор на узелковом платке», тогда как в оригинале прямо упоминается фуросики.

Нацумэ Сосэки (夏目漱石, Natsume Sōseki) — один из крупнейших японских писателей эпохи Мэйдзи, автор романа «Ваш покорный слуга кот» (『吾輩は猫である』). В главе выясняется, что имя Гектора отсылает к собаке Сосэки, а через неё — к троянскому герою Гектору из «Илиады».

Нингэн-докку (人間ドック, ningen dokku) — распространённый в Японии формат комплексного профилактического обследования, обычно представляющий собой пакет различных анализов и диагностических процедур, проходящих за короткий срок. В русском переводе это передано как «полное обследование».

Препаратор и скелетный препарат (標本士, hyōhonshi; 骨格標本, kokkaku hyōhon) — специалист, изготавливающий музейные и учебные биологические препараты, и подготовленный для изучения или экспонирования скелет соответственно. Именно так в оригинале описана профессия Сакурако: она обрабатывает останки животных и превращает их в костные экспонаты для музеев, учебных заведений и зоопарков.

Болезни образа жизни (生活習慣病, seikatsu shūkan-byō) — закрепившийся в японском здравоохранении собирательный термин для заболеваний, риск которых тесно связан с повседневными привычками: питанием, физической активностью, курением, употреблением алкоголя и т. п. В главе Сакурако использует это понятие, обсуждая общие семейные привычки как возможную причину сходных заболеваний.

Ресторан ёсёку (洋食店, yōshokuten) — заведение японской «западной кухни» ёсёку: блюд европейского происхождения, адаптированных в Японии и давно ставших самостоятельной частью местной гастрономии. Поэтому «ресторан западной кухни» в переводе не обязательно означает ресторан собственно европейской кухни.

Линии Миса (ミーズ線, Mīzu-sen; Mees’ lines) — поперечные полосы на ногтевых пластинах, которые могут появляться после тяжёлого системного воздействия на организм, в том числе при некоторых отравлениях. В главе состояние ногтей Фудзиоки становится для Сакурако одной из подсказок, указывающих на воздействие мышьяка.

Шеелева зелень (シェーレグリーン, Shērē gurīn) — исторический зелёный пигмент на основе соединения меди и мышьяка, применявшийся в XVIII–XIX веках в красках и других материалах. Именно его Сакурако распознаёт по характерному зелёному цвету старой картины.

Скопуляриопсис (スコプラリオプシス, Sukopurariopushisu) — род плесневых грибов. В главе Сакурако предполагает, что плесень этого типа, разросшаяся на сырой раме старой картины, связана с высвобождением токсичных соединений из содержащего мышьяк пигмента.

Арсин (アルシン, arushin) — чрезвычайно токсичное газообразное соединение мышьяка с формулой AsH₃. В версии Сакурако именно образование арсина во влажной, поражённой плесенью картине объясняет постепенное отравление Фудзиоки; дополнительной подсказкой служит упоминаемый в сцене чесночный запах.

Цую — сезон дождей (梅雨, tsuyu) — характерный для значительной части Японии период продолжительных дождей и высокой влажности в начале лета; в районе Токио обычно приходится на июнь — первую половину июля. Упоминание о том, что предыдущий владелец картины умер именно во время токийского цую, важно из-за связи высокой влажности с плесенью.

Коронарная КТ и коронарография (冠動脈CT, kandōmyaku CT; 冠動脈造影検査, kandōmyaku zōei kensa) — методы исследования коронарных артерий, снабжающих сердце кровью. КТ позволяет получить их объёмное изображение, а при коронарографии через катетер вводят контрастное вещество и непосредственно визуализируют сосуды; в главе эти исследования предлагаются для поиска возможной врождённой аномалии артерий.

Крах экономического пузыря (バブル崩壊, baburu hōkai) — обвал японского финансового и имущественного «пузыря» на рубеже 1980–1990-х годов, за которым последовал длительный экономический спад. Поэтому дата смерти отца Фудзиоки — 1991 год — сразу приобретает для героев дополнительный смысл как время тяжёлого экономического стресса.

Номер экстренных служб 119 (119番, hyaku-jū-kyū-ban) — японский номер вызова пожарной службы и скорой помощи. Оператор сначала уточняет, что произошло — пожар или требуется медицинская помощь; именно такой диалог происходит при вызове скорой к Фудзиоке.

Якинику (焼き肉, yakiniku) — буквально «жареное мясо»; японский формат барбекю, при котором небольшие кусочки мяса обычно жарят непосредственно за столом или на переносном гриле. В финале главы запах якинику в парке Кагураока создаёт узнаваемую атмосферу японского отдыха на природе.