Третья кость. Вверенные кости

1

Дождь, ливший три дня подряд, смыл с города даже остатки летней жары. Впервые за долгое время над улицами раскинулось синее небо; воздух стал прохладным, свежим и пах осенью. Ещё немного, и ягоды рябины потемнеют до густого, почти кровавого красного. С каждым дождём город всё глубже пропитывался осенними красками.

Дорога, по которой я шёл, не была исключением. Улица между библиотекой Нагаяма и Дайдодзи, за спиной у красных торий святилища Нагаяма. Дорога, ведущая к особняку Сакурако. Старинная аллея, где всегда возникало странное чувство, будто ты немного выпал из нынешнего времени, тоже становилась всё более осенней.

Пока я шёл, настроение у меня было до смешного сентиментальное. Я вовсе не ненавидел осень, но почему становилось так тоскливо? Стоило идти по улице, и в груди поднималась беспомощная тревога, как у потерявшегося ребёнка.

Может, потому что сегодня, в отличие от обычных дней, мне совсем не хотелось идти в дом Кудзё. Если подумать, такое чувство я испытывал только однажды: когда впервые пришёл туда. Я хотел поговорить с Сакурако, и в то же время от всего сердца надеялся, что её не окажется дома.

Тогда я считал Сакурако то ли преступницей, то ли кем-то ещё, но в любом случае страшным человеком. Сейчас, конечно, всё было иначе. И всё-таки я снова собирался вскрыть её вину. И снова хотел верить в её невиновность.

Словно отражая моё нежелание идти дальше, сегодня дом Кудзё казался ещё более неприступным, чем обычно. А огромная статуя Нитирэна в Мёдзэндзи смотрела на меня сверху таким свирепым лицом, будто ругала за нерешительность.

— …

На миг я всё-таки подумал, не повернуть ли назад, но в конце концов взгляд Нитирэна будто подтолкнул меня в спину, и я продолжил идти, не останавливаясь.

— …А.

Когда особняк Кудзё оказался совсем близко, я наконец понял, почему сегодня в нём чувствовалось что-то непривычное.

— Редкость какая… закрыто.

Старые деревянные ворота, обычно приоткрытые, сегодня были заперты. Я на всякий случай потянул за них, но замок и правда был опущен.

— Значит… и няни нет?

Я тихо пробормотал это себе под нос. Няня ещё недавно говорила, что у неё опять болит колено; может, они с Сакурако поехали на машине за покупками, а может, в больницу… Я подумал, не подождать ли немного, но тут во мне что-то с сухим треском переломилось. Я и так пришёл сюда без малейшего желания.

Если бы Сакурако хотя бы пользовалась смартфоном, всё могло бы быть иначе, но она не любила такие средства связи. Однажды я спросил, не неудобно ли ей хотя бы без телефонной книжки. Она ответила: «Я не забываю номера, которые набирала хотя бы один раз». Да ладно! — подумал я тогда, но, скорее всего, это была правда. Её память всегда меня поражала.

— …Ладно, в другой раз.

Ничего не поделаешь. Зайду как-нибудь потом. Да, ничего не поделаешь. Торт, который я принёс, пропадёт зря, но его можно съесть и самому. Уговаривая себя таким образом, я развернулся.

— Ничего не поделаешь, ничего не поделаешь.

Повторяя эти слова как заклинание, я снова пошёл, теперь уже к святилищу Нагаяма.

Даже обратная дорога домой сегодня давалась тяжело. Надо было ехать не автобусом, а на велосипеде. Глядя на приближающиеся красные тории, я выдохнул такой глубокий вздох, будто из лёгких вышел весь воздух.

2

Всё началось примерно месяц назад. В тот день в нашей школе проходил фестиваль культуры, Мэйсэйсай. Во второй день, когда школу открыли для посетителей, я был ужасно взвинчен.

— Ого, сегодня ты прямо разоделся.

Я ждал у школьных ворот один, и окликнувшему меня завхозу Хори в отличном настроении слегка поклонился. Хори работает у нас уже двадцатый год; каждый день он внимательно следит за каждым уголком школы и делает её чистой и удобной для нас.

— Кого ждёшь? Семью?

— Не семью… М-м, даже не знаю, как сказать.

— Девушку?

— Да ну что вы! Нет. Подругу… наверное?

Мама сегодня не приходила. Мой старший брат, который живёт в Токио, попал в больницу с пневмонией. Кажется, запустил летнюю простуду; мама одновременно переживала и злилась, не понимая, что он там вообще за образ жизни вёл, и решила примерно на месяц уехать к нему.

Так что в этом году на фестиваль ко мне никто не собирался. Я рассказал об этом Сакурако, конечно, просто в обычной болтовне. Без всякого особого смысла. Но она, к моему удивлению, немного задумчиво склонила голову, а потом сказала: «Тогда я пойду».

Я правда удивился. И в то же время мне стало щекотно и радостно. Ведь она собиралась куда-то не ради костей, а ради меня одного.

— В общем, у нас не такие уж особые отношения.

Стараясь скрыть поднимающуюся радость, я махнул Хори ладонью. Когда меня спрашивали о наших отношениях с Сакурако, я всякий раз мучительно не знал, что ответить. Если подбирать самое точное слово, наверное, «учитель и ученик»? Хотя я вовсе не хочу учиться ни костям, ни трупам.

Пока мы болтали, мы заметили, что украшение на воротах начало отрываться от ветра, и подклеили его скотчем. Назначенное время уже прошло, но Сакурако всё не было. Я думал, что она, как всегда, не дружит со временем, и всё же уже начал тревожиться: а вдруг не придёт? И вот наконец она появилась.

— Вы опоздали! Я уже думал, вы не придёте!

— Вот как?

— Ну правда, если уж не телефон, то хотя бы часы вам стоит носить.

Под солнцем Сакурако в белом платье резко выделялась даже на фоне пёстрой суеты у школьных ворот. Наверное, дело было и в её высоком росте, и в красивой осанке, и в походке, но все взгляды разом потянулись к ней, а я, чувствуя странное превосходство, поспешил ей навстречу.

— Нет, ну всё-таки кто она тебе?

Я, конечно, не взял её за руку, но когда встал рядом с ней и мы пошли вместе, Хори вытаращил на меня глаза.

— Правда просто знакомая.

Конечно, мы с Сакурако, которая была красавицей, если молчала, смотрелись неожиданно. Но именно сегодня, честно говоря, я не считал нас настолько уж неподходящей парой.

— И всё-таки я не думал, что вы вдруг заинтересуетесь школьным фестивалем. Мой класс в этом году делает кафе с панкейками. Как хотите? Поедите?

От моего голоса, который стал громче обычного от возбуждения, Сакурако с раздражением прикрыла одно ухо, нахмурилась, а потом медленно заговорила:

— …Зачем ты спрашиваешь?

— Что?

— Ты ведь спросил, заранее зная, что я не скажу «нет».

Сакурако посмотрела на меня с таким видом, будто ей было лень это объяснять. И ведь она была права. Я прекрасно знал, что сладкоежка Сакурако не откажется, и всё равно спросил.

— Ну… потому что это называется общением.

— Я думала, ты знаешь, что я не люблю такие бесполезные разговоры.

Я был так рад, что она пришла на фестиваль, что от её холодных, отталкивающих слов мне вдруг словно плеснули в лицо ледяной водой.

— З-знаю, но я хочу с вами разговаривать, так что ничего страшного.

— И какая тебе польза от разговоров со мной?

Сакурако с полуизумлённым видом пожала плечами. Я уже собирался не сдаваться и возразить, когда к нам приблизился топот быстрых шагов. Я поднял голову и увидел, как белая, качающаяся фигура тянет к нам обе руки и идёт прямо на нас.

— И-и-и!

Присмотревшись, я понял, что это девушка в белом кимоно. К тому же её длинные волосы свисали вперёд, а от груди до пояса она была вымазана красной краской, похожей на кровь. Выглядело откровенно жутко.

— Госпожа Кудзё!

— …К-Когами?!

Девушка, почти врезавшаяся в Сакурако, оказалась Когами Юрико из другого класса. Когда я узнал её по голосу, она подняла длинную чёлку и с улыбкой поклонилась.

— Ничего себе, я тебя сначала вообще не узнал…

Когами была в белой юкате, стереотипный такой «призрак». С её прямыми длинными чёрными волосами костюм подходил идеально. К тому же она надела юкату задом наперёд, так что с первого взгляда было непонятно, где перед, а где спина.

— Концепция такая: призрак со свёрнутой назад шеей.

Когами хлопнула по чёрному поясу, завязанному как раз на животе. Из-за того что спина юкаты оказалась там, где должна была быть грудь, ворот, кажется, неприятно стягивал шею. А поскольку в груди не оставалось свободы и всё перетягивал пояс, её фигура подчёркивалась сильнее обычного. Когами… похоже, была куда стройнее и красивее сложена, чем я думал.

— Т-тебе идёт.

Сказав это, я невольно отвёл взгляд.

— Правда? Когда решили делать комнату ужасов, меня выбрали единогласно.

Когами гордо выпятила грудь, а я от этого только сильнее растерялся. Надеюсь, не заметно, что у меня лицо покраснело.

— …Рада видеть тебя бодрой.

Вдруг тихо сказала Сакурако. Лицо Когами просияло.

Благодаря Сакурако дело с пропавшей бабушкой Когами разрешилось, и, похоже, Юрико теперь её просто обожала. Раздвинув чёлку обеими руками, Когами звонко засмеялась. Сакурако на миг растерялась перед её беззаботностью, но потом улыбнулась своей обычной мягкой сияющей улыбкой и тонкими длинными пальцами убрала волосы, прилипшие к губам Когами.

Глядя на них двоих, я почувствовал, как во мне медленно поднимается липкое раздражение. Но на кого оно было направлено и из-за чего — я сам толком не понял.

— Юри! На вход!

Вдруг за спиной Когами какая-то девочка позвала её. Когами поспешно ответила: «Иду!»

— Госпожа Кудзё, потом загляните и к нам в класс, ладно?

Снова закрыв лицо длинной чёлкой, Когами сказала это чуть смущённо. Я заметил белую резинку у неё на лбу и, приглядевшись, понял, что на затылке у неё ещё и маска. Когами улыбнулась и мне:

— Татэваки, тебе этот наряд тоже очень идёт!

— Правда?

— Угу. Когда стоишь рядом с Сакурако, прямо настоящий дворецкий.

Да, сегодня на мне был чёрный официальный костюм, который отдал мне Арихара, белые перчатки и очки без диоптрий: самопровозглашённый дворецкий-лук. Наш класс делал мейд-кафе. Изначально наша школа была женской, а потом стала совместной, поэтому мальчиков у нас мало. Сначала говорили, что косплей будет только у девочек, но в итоге, благодаря разошедшимся не на шутку одноклассницам, мальчикам тоже пришлось нарядиться дворецкими.

Хотя, честно говоря, я и сам думал, что выгляжу неплохо.

— В тебе так естественно проступает ощущение слуги. Правда очень идёт.

— …Погоди, это ты меня сейчас хвалишь?

Что значит «ощущение слуги»! Я невольно выкрикнул: «Когами!» Она только звонко рассмеялась, помахала мне рукой, развернулась и вернулась в класс.

Если смотреть только на одежду, казалось, будто она уходит, всё ещё повернувшись лицом к нам; как плёнка, прокрученная задом наперёд. Получалось довольно хоррорно. Маска на затылке была с героиней-трансформером из аниме, которое любят маленькие девочки, но эти пустые глаза, похожие на дупла, почему-то выглядели жутко.

— Ну Когами даёт…

Я тихо пробормотал это, но, как бы ни было досадно, благодаря ей атмосфера как-то смягчилась.

— Мой класс сюда.

Я взял Сакурако за руку, помахал Когами-призраку, сидевшей на входе в комнату ужасов, и довольно решительно потащил Сакурако к своему кабинету. Наш класс находился через два кабинета от класса Когами. Сакурако не сжала мою руку в ответ, но и не отдёрнула свою.

— Добро пожаловать домой, госпожа!

Стоило нам войти, как девочки в костюмах горничных и мальчики-дворецкие хором поприветствовали Сакурако. Она на миг удивлённо раскрыла глаза и посмотрела на меня. Сдерживая смех, я потянул её за руку и усадил на лучшее место у окна.

— Тогда, госпожа, прошу немного подождать. Я сейчас всё подготовлю.

Прижав руку к груди, я почтительно поклонился. Сакурако растерянно, но всё же кивнула. Она человек начитанный, так что наверняка знала, что такое мейд-кафе. В Асахикаве они тоже есть. Но, конечно, я не мог представить, что Сакурако когда-нибудь туда ходила; да и я сам, если уж на то пошло, тоже не ходил.

И всё-таки она, похоже, совсем не вписывалась в эту атмосферу. За соседним столиком одноклассница, покачивая юбкой с оборками, рисовала сердечко шоколадным соусом на панкейке гостя, и Сакурако смотрела на это как-то тревожно.

Сакурако настоящая барышня. Пусть у неё всего одна пожилая няня, но она действительно живёт под присмотром слуги, так что я думал, что уж ей-то это место должно подходить идеально. Но, похоже, я сильно ошибался. Если подумать, она вообще не очень любит «людей».

— Я положу вам побольше сливок и шоколада. Специально.

Увидев её беспомощное выражение, я почувствовал себя виноватым, что привёл её сюда, и тихо прошептал это. Сакурако слабо усмехнулась, кивнула и, словно спасаясь от шума класса, перевела взгляд через украшенное окно на школьный двор.

Я прошёл в импровизированную кухню, отделённую занавеской, положил панкейки на бумажную тарелку, выдавил щедрую гору взбитых сливок, от души полил всё шоколадным соусом и подал вместе с апельсиновым соком.

Сакурако посмотрела на тарелку, улыбнулась и начала есть. Панкейки были приготовлены заранее, холодные и суховатые. На самом деле вкусными их назвать было трудно, но Сакурако не показала недовольства, и я немного успокоился.

Наше мейд-кафе пользовалось приличным успехом, и, поглядывая на Сакурако, я всё равно был занят обслуживанием других гостей. Мне было почему-то приятно уклончиво отвечать на вопросы лучшего друга Имаи в кухне, кто такая Сакурако, и отбиваться от подколок девочек. К тому же обслуживание в костюме сначала казалось ужасно стыдным, но стоило привыкнуть, и оно даже стало весёлым.

— Татэваки, отнеси это, пожалуйста.

— А, угу…

Вернувшись в зал с переданным мне панкейком, я вдруг заметил, что Сакурако уже нет на месте у окна.

— Что случилось?

— Да вот, Сакурако… моя гостья куда-то пропала.

— А, красивая взрослая девушка? Она недавно вышла из класса.

— Что?

Неужели рассердилась и ушла домой? Я поспешно выскочил из класса и первым делом побежал к Когами.

— Не-а, сюда она не приходила.

Когда я спросил Когами на входе, она качнула чёрными волосами. Ну да, конечно. Не похоже, чтобы Сакурако обрадовалась комнате ужасов.

— …Да быть не может.

Неужели всё-таки ушла? Пока я мучился, в голову вдруг пришло одно место. Я, расталкивая людей, помчался по коридору, услышал зловещий звук, будто где-то в костюме лопнула нитка, и, не обращая внимания, сбежал по лестнице через три ступеньки.

— А…

К счастью, я угадал. Хотя, наверное, правильнее сказать, что кроме этого места ей было просто некуда идти.

— Ну вот опять… что за человек.

Я вздохнул у двери кабинета. Это был кабинет биологии. Сегодня он служил складом для какого-то класса; повсюду валялись картонные коробки и обрывки ватмана. Дверь, похоже, была не заперта. Сакурако находилась внутри.

— Эй.

Сделав глубокий вдох, я вошёл и окликнул её спину. Сакурако с увлечением рассматривала препараты в стеклянном шкафу.

— …Что?

— Сюда нельзя посторонним.

— Я смотрела препараты.

— Я вижу.

Сакурако сказала это так, будто не сделала ничего плохого. Но сегодня кабинет биологии не был открыт для посетителей.

— И это всё?

Проигнорировав моё замечание, Сакурако недовольно спросила меня.

— Ну… по-моему, тут довольно много.

На мой ответ она слегка надула губы и посмотрела ещё более недовольным взглядом. Но это обычный школьный кабинет, а не музей. Я не знаю, сколько препаратов должно стоять в кабинете биологии нормальной старшей школы, но, по крайней мере, по сравнению с моей средней и начальной школой у нас их было много.

— Для обычной школы этого достаточно. Это же не ваш дом.

Я показал на скелеты кролика, мыши, воробья, коллекции насекомых, прозрачные препараты рыб… Но Сакурако смотрела на всё это с каким-то сожалением.

— Поэтому давайте скорее выйдем. Если учитель увидит, нам влетит.

Сакурако откровенно поморщилась.

— …Ладно, совсем чуть-чуть. Только посмотреть. Я подожду пять минут.

Но я прекрасно знал, как Сакурако любит кости. Тащить её отсюда силой казалось как-то жалко, и в итоге я растопырил пять пальцев. Однако она всё ещё выглядела недовольной.

— …Ладно, десять минут. Хорошо? Ровно десять. Я поставлю таймер.

Ничего не поделаешь. Но дальше я уступать не собирался, так что решительно сказал это и выставил таймер на смартфоне, достав его из внутреннего нагрудного кармана.

— Вот вернусь в класс, меня точно отругают…

Пока я ворчал, Сакурако с явным восторгом потянулась к скелету кролика на полке.

— Трогать нельзя.

— Но при таком способе экспозиции красота кроличьих костей совсем не раскрыта.

— Всё равно нельзя!

Но Сакурако не послушала. Она протянула руку к скелету кролика, немного подумала, мягко сдула тонкий слой пыли с поверхности и поправила положение маленьких лап и позвоночника.

— Смотри. Так он гораздо больше похож на кролика.

— …

Я не сразу нашёл, что ответить, потому что она действительно была права: после её правки скелет стал куда более кроличьим, сразу понятным. До этого я, честно говоря, с первого взгляда даже не мог бы сказать, чьи это кости.

— …Да, так правда лучше, но трогать всё равно запрещено. Больше нельзя, ясно?

— Поняла. Больше трогать не буду.

Сакурако легко пожала плечами, но всё ещё смотрела на другие препараты так, будто ей очень хотелось их потрогать. Я, держа её под взглядом, проверил таймер и машинально прислонился к стене.

— У…

За спиной вдруг раздался неприятный треск, и я поспешно отпрянул. Оказалось, край плаката с полным человеческим скелетом, висевшего на стене, съехал с кнопки под моим весом и немного порвался.

Простите… мысленно пробормотал я и переставил кнопку в целую часть.

Humerus — плечевая кость, Radius — лучевая, Ulna — локтевая, Carpal — кости запястья, Metacarpal — пястные… Глядя на названия костей руки рядом с повреждённым местом, я вдруг кое-что вспомнил.

— Улна?

U-L-N-A — улна.

Значит, так это читается. Я когда-то видел это слово и думал, может, «ульна»? Но где же я его видел?.. Кажется, у Сакурако дома…

В этот момент дверь вдруг с грохотом открылась, и меня, стоявшего у двери и задумавшегося над плакатом, хлопнули по голове свёрнутыми бумагами.

— Эй-эй.

— У-учитель Исодзаки?!

У двери, опираясь на косяк и держа в руке свёрнутую программу Мэйсэйсая, стоял мой классный руководитель, учитель Исодзаки. Он преподавал биологию, ему был тридцать один, он был холост. Прозвище — «Принц».

— Вы меня напугали!

— Это я тебя напугал? На двери, кажется, было написано, что вход запрещён.

— Я знаю, но…

Когда я пробормотал это, учитель громко вздохнул:

— Ругать-то меня будут.

Вот именно такие вещи и делали его Принцем. Он высокий, стройный, но, несмотря на худощавость, неожиданно мускулистый, просто одежда скрывает. Черты лица мягкие, а от взглядов из его продолговатых глаз бесчисленные мамы из родительского комитета теряли голову. Волосы чёрные и гладкие-гладкие, одевается он стильно, одним словом, красавчик. Но причина, по которой учитель до сих пор не женат, проста: он обожает самого себя.

Учитель любит себя больше, чем учеников. Он запросто может сказать посреди урока: «Я устал, хочу домой», а однажды собирался не идти на спортивный праздник, потому что не хотел загорать. Ещё ходили слухи, что он посещает мужской салон красоты.

— Простите, мы сейчас выйдем.

Я поспешно взял Сакурако за руку и собирался вывести её из кабинета, но учитель Исодзаки подошёл ближе, словно загоняя нас обратно.

— …А это кто?

Заметив Сакурако, он наклонился ко мне и прошептал:

— А-а. Я-то думал, почему ты совсем не интересуешься девочками из класса. Тебе, значит, женщины постарше нравятся. Да ещё и красивые.

— Ничего подобного. Просто знакомая. Моя знакомая, Кудзё Сакурако.

— В непристойном смысле?

Сакурако действительно красива. Особенно сегодня, в белом платье, она выглядела прямо-таки чистой барышней. И мы вдвоём с такой красавицей в пустом кабинете… Да, наверное, выглядело подозрительно.

— Какой ещё непристойный! Учитель, у неё есть жених.

— Жених, значит.

— Поэтому между нами совсем ничего такого нет.

— Хм. По-моему, наличие жениха тут не так уж важно. Если сам влюблён, какая разница?

— Что?!

Учитель сказал это с таким недоумением, будто не понимал, в чём проблема. Мне впервые сказали что-то подобное, и я растерялся.

— Хотя человек, которому явно не трудно найти пару, вряд ли станет выбирать именно Сётаро.

Учитель без всякой деликатности звонко рассмеялся. Когда это говорят настолько прямо, становится всё-таки неприятно.

— Не спорю… Но Сакурако хоть и красавица, зато красавица с огромным минусом.

Говоря это, я посмотрел на неё. Она, будто наш разговор её совершенно не касается, уже снова тянулась к скелету мыши.

— Сакурако! Мы же договорились, что трогать нельзя!

— …Как можно молча смотреть на такое!

Стоило мне крикнуть, пытаясь остановить её, Сакурако вдруг резко ответила. Я опешил. На лице у неё было суровое выражение.

— С-Сакурако?

— В таком виде кости жалко. Как ты думаешь, ради чего с них сняли плоть и выставили вот так, обнажив кости? Всё ради того, чтобы они нам «сообщали». Они рассказывают нам, как движется тело живого существа, как оно себя поддерживает. И уж точно не ради того, чтобы пылиться в углу!

Я по-настоящему удивился. Она без сомнения злилась. Буквально была в ярости из-за препаратов, которыми в кабинете биологии пренебрегали. Покраснели не только её белые щёки, но даже горло, а изящные брови гневно взлетели.

— Са… Сакурако?

— Более того, все эти препараты действительно превосходны. Большая ошибка думать, будто человека, способного создать такое, можно найти где угодно! Это оскорбление и для самих препаратов, и для того, кто их создал. Вы это понимаете?!

Учитель Исодзаки удивился даже сильнее меня. Он смотрел на неё круглыми от изумления глазами.

— Эм… Сакурако работает остеологом-реставратором. В основном собирает скелетные препараты…

— Остеолог… реставратор?

Учитель пробормотал это, а потом вдруг словно очнулся и схватил меня за голову.

— Э?

— Вы совершенно правы. Мы должны были обращаться с ними куда бережнее!

Извинившись перед Сакурако, учитель почему-то насильно заставил и меня, стоявшего рядом, склонить голову. Честно говоря, я не очень понимал, почему должен извиняться перед ней. Но учитель ещё какое-то время не давал мне поднять голову.

— …Извинений не нужно. Я просто хочу, чтобы это исправили. Кости не украшение.

Сакурако сказала это и попыталась заставить меня поднять голову. Учитель всё равно не отпускал.

— Кажется, вы госпожа Кудзё? Раз уж я всё равно прошу прощения, можно ещё кое о чём вас попросить?

Глядя сверху на меня, дёргающегося и бормочущего, что у меня болит шея и поясница, Сакурако как бы нехотя спросила:

— Попросить о чём?

— Помочь с разбором.

— С разбором?

Спросил я раньше Сакурако.

— Дело в том, что один учитель биологии, который раньше работал в нашей школе, внезапно умер, пока ещё числился здесь. Он долго был, так сказать, хозяином этого кабинета: сидел в препараторской и делал множество скелетных препаратов. И всё это с тех пор так и осталось здесь, годами нетронутое.

Учитель сам слегка поклонился, наконец отпустил мою голову и обернулся к двери препараторской в глубине кабинета.

— Препараторская с призраком…?

Я пробормотал это, и учитель кивнул.

— Конечно, настоящих призраков там нет. Просто внутри набито костями, вот и пошли такие слухи.

Это была одна из школьных семи тайн: призрак в препараторской. Говорили, что из кладовой за препараторской по ночам слышны мужские бормотания и женские всхлипывания, и все её боялись.

— Директор уже сколько раз, сколько раз говорил мне наконец всё разобрать, но как я один с этим справлюсь! Поэтому, если можно, помогите с сортировкой. Я тоже думаю, что раз препараты такие ценные, то те, которые можно выставить, стоит нормально показать ученикам.

Учитель посмотрел на препараты в стеклянном шкафу и горько скривился.

— Правда… денег на оплату не дадут, так что я смогу разве что угостить вас едой, что-то в этом духе.

Сказав это, он снова поклонился и снизу вверх посмотрел на Сакурако. Она немного подумала и ответила:

— Хорошо.

— Правда?!

Лицо учителя, резко поднявшего голову, просияло.

— Но тогда вместо еды пусть будет торт. Тот, что недавно покупал юноша.

— А, из «Дэндилайона»?

Точно, недавно мама сказала, что неудобно постоянно приходить с пустыми руками, и велела отнести гостинец, так что я купил несколько тортов в хорошей кондитерской рядом с домом.

— Тот тыквенный монблан… великолепен. Купи мне три штуки. И, разумеется, няне ни слова.

Сакурако произнесла это мечтательно. Да, тыквенный монблан там и правда вкусный. На хрустящем слоёном пирожке, порезанном на удобные кусочки и пахнущем хорошим маслом, лежит такой же удобный маленький влажный бисквит, а сверху щедро выдавлены сладкий густой крем и тыквенное пюре. Три вида текстуры можно есть по отдельности или вместе, крем сладко тает на языке и пахнет чудесно. А главное, тыква вкусная. Даже не будучи Сакурако, хочется съесть штуки две.

— Но, Сакурако, даже если вы скроете, вы же потом не сможете ужинать, и няня всё поймёт.

— Неважно. Съесть успею, а там дело сделано. Ради трёх таких монбланов я готова часами пропускать мимо ушей няню.

— Ну вот опять…

Я криво усмехнулся, немного тревожась, не отругают ли вместе с ней и меня, и повернулся к учителю.

— Вас устраивает?

— Да без проблем. Там вкусные торты. Я люблю клубничный тарт. И крем-брюле. Обожаю стучать ложкой по хрустящей корочке.

Учитель, тоже сладкоежка, прочувствованно кивнул и велел мне как-нибудь купить ему заодно. Деньги он даст, но сам идти не собирается.

— Ну вот, хорошо же.

Я повернулся к Сакурако, и она кивнула с самой счастливой улыбкой. С её точки зрения, она сможет вдоволь любоваться костями и ещё получит вкусный торт. Конечно, она рада.

— Тогда я тоже помогу.

Как бы там ни было, оставлять Сакурако на одного учителя было нельзя. Да и мне самому, если честно, совсем чуть-чуть хотелось увидеть эту невероятную кладовую. Хотя потом я много раз думал: надо было отказаться, даже если просил учитель. Не надо было пускать Сакурако в кабинет биологии.

Ведь её всегда где-то ждёт мертвец.

3

Так или иначе, в субботу на следующей неделе после фестиваля мы втроём — я, Сакурако и учитель Исодзаки — снова были в кабинете биологии.

— И всё-таки… ничего себе.

— Правда? Я же говорил, одному с таким не справиться.

Учитель Исодзаки тяжело вздохнул. Кладовая, которую один за другим делали вид, что не замечают, и он, и прежние учителя, оказалась куда хаотичнее, чем я представлял.

Дело было не только в беспорядке: внутри, похоже, стояло ужасно много пыли, и учитель, явно не желая пачкаться, вооружился маской, косынкой и белым рабочим фартуком. Я подумал, ну что за вид, но ему это почему-то шло. Красавчикам всё сходит с рук, и это несправедливо.

— Ух, сейчас обвалится…

За препараторской, где обычно находились учителя и хранились учебные материалы, была кладовая примерно на десять татами. В ней под грудой вещей утонули стол и стулья, а повсюду до отказа были навалены разные энциклопедии и деревянные ящики. Одно неловкое движение — и начнётся лавина.

— Но, как сказала госпожа Кудзё, эти препараты вышли из естественного круга, где живые существа возвращаются в землю, чтобы рассказать нам что-то важное. Пусть они маленькие, но к ним нужно относиться с уважением.

Говоря это, учитель заглянул в ближайший деревянный ящичек. На мягкой вате внутри аккуратно лежали кости какого-то крылатого существа, кажется, маленькой птицы.

— Тогда… нужно бережно всё разобрать и нормально выставить.

Учитель решительно кивнул. Он очень любит слабых животных. Жизни, которые хочется защищать. Поэтому, наверное, на самом деле он любит и учеников. Хотя говорит, что терпеть не может о нас заботиться.

Мы уже не дети, чтобы безоговорочно верить взрослым. Сколько ни кричи «ради учеников!», такое редко попадает прямо в сердце. А учитель честный: ясно говорит, что любит, что ненавидит, и постоянно ноет. Именно поэтому его чувства до нас доходят. Про наш класс говорят, что мы дружные, и всё это потому, что наш классный — именно такой учитель Исодзаки.

— Морока, конечно, но придётся постараться. А то ещё кара настигнет.

— Да. Ничего, втроём мы быстро справимся.

Я тоже считал, что к костям нужно относиться с уважением. Возможно, это чувство очень японское, но всё-таки смерть — особенная вещь. И скелетные препараты, в которых она воплощена, тоже. Если обращаться с ними небрежно, кажется, что за это накажут.

— С чего начнём?

И вот, настроившись на бой с противником, с которым явно было не справиться легко, я повернулся к учителю с новой решимостью. Я хотел навести порядок, но понятия не имел, за что хвататься.

— Со списка.

— Что?

— Нужно вынести кости и составить список. Вы будете приносить, я проверю. В зависимости от состояния, некоторым потребуется реставрация. Отметим, что чинить, а потом отберём по научной ценности и редкости, расставим приоритеты. Как тебе? Кроме того, некоторые вещи, возможно, лучше заново залить в смолу, чтобы они подходили для занятий. Стоит сразу выбрать и те, с которыми надо поработать.

Сакурако говорила быстро и по делу. Сегодня, что редкость, она принесла с собой любимый маленький ноутбук. Кроме того, в большой сумке у неё лежали мягкие кисточки для удаления грязи и всякие вещи, нужные для ухода за препаратами.

— Тогда так и сделаем.

Учитель Исодзаки кивнул и слегка поклонился.

— Приступим.

Сакурако улыбнулась, как обычно, надела виниловые перчатки и щёлкнула ими у запястья. От этого звука мне вдруг стало не по себе. По спине пробежал холодок. Но я решил не обращать внимания: наверняка это просто условный рефлекс, как у собаки Павлова. Хотя в итоге предчувствие, конечно, не обмануло.

Пробраться вглубь было сложно, поэтому мы решили начать разбирать завалы у входа. Первой целью стал большой стальной шкаф. Перед ним тоже громоздилось множество коробок.

Сакурако мы отдавали только препараты. Сперва надо было отсортировать содержимое коробок. Я открыл снятый с полки деревянный ящик около тридцати сантиметров в диаметре. Во всех трёх лежали кости. Учитель, похоже, собирался сначала подряд очищать кости, а собирать их потом… Они были разобраны, но по блокам аккуратно разложены в прозрачные пакеты, так что разобраться было легко.

— И всё-таки их невероятно много. Это всё сделал один учитель?

Я потянулся к следующей коробке и, осторожно проверяя содержимое, спросил учителя Исодзаки.

— Похоже. Его звали Сасаки. Я сам видел его только на фотографии, да и знаю по рассказам. Говорят, не слишком общительный был. Чудаковатый.

— Понятно…

Ну что это такое. Прямо как кое-кто.

— Каждый день, кроме уроков, сидел в кабинете биологии и бесконечно делал препараты. А если его вдруг не было, значит, он где-то снаружи подбирал трупики животных.

— …А-а.

Я не удержался и фыркнул. Правда как кое-кто. Все любители скелетных препаратов такие? Я подавил смех.

— Тут и насекомые есть.

Но главное отличие Сакурако от этого учителя, кажется, было в том, что он делал не только костные препараты. Помимо костей, в коробках или стеклянных футлярах были заперты насекомые, природные плоды и самые разные вещи, которые когда-то были живыми. В этом, наверное, и заключалась разница между Сасаки как учителем и Сакурако, которая просто одержима костями как хобби.

Я пока относил Сакурако и такие препараты тоже. На вопрос, может ли она с ними разобраться, она неожиданно кивнула. Хотя, если подумать, она ведь действительно очень эрудирована. Просто ей это неинтересно, но знания у неё есть.

К счастью, учитель Исодзаки хорошо разбирался в растениях. Растительные образцы решил сортировать он. Он очень любит цветы и даже каждое утро сам ставит их в классе. Уверен, что выглядит живописно, когда стоит за кафедрой рядом с цветами.

Так что часа через два после начала мы благополучно добрались до шкафа. Внутри, как и следовало ожидать, он тоже был битком набит препаратами.

— Та-ак… оп.

Я осторожно вынул изнутри несколько коробок, поставил друг на друга и понёс в кабинет биологии, где сидела Сакурако. Они оказались довольно тяжёлыми, и я со стуком опустил их перед ней, за что тут же получил выговор:

— Обращайся бережнее!

— Простите, они правда тяжёлые… Интересно, чьи это кости?

— Скорее всего, овца. Рогов нет, так что, вероятно, самка.

— Овца… А это?

Неудивительно, что тяжело. Я показал ей кости в нижней коробке.

— Это… собака. Дай посмотреть ту.

— Хм…

Передавая ей другую коробку, я вдруг почувствовал, как грудь неприятно сжалась.

— Что такое?

— Да нет… Просто когда думаешь, что это кости животного, которое могло быть чьим-то питомцем, чувство сложное.

Я люблю собак. И хотя сам сейчас никого не держу, в последнее время часто играю с Гектором, которого завела Сакурако. Кости таких близких и милых существ вызывают во мне сильное сопротивление — что-то вроде отвращения, нежелания смотреть.

— Почему? Та же домашняя скотина. Разница только в том, едят её или ласкают.

А Сакурако удивлённо моргнула.

— Вот эта разница как раз большая.

Я криво улыбнулся.

— Кости питомца — это всё-таки другое. Есть воспоминания о том, как его любили, правда? У вас же теперь есть Гектор. И раньше, кажется, была кошка?

Я вспомнил, что она когда-то об этом говорила. И тут внезапно в памяти соединились вещи. Слово Ulna на плакате. Оно же было на скелете кошки в гостиной Сакурако. Рядом с напечатанным на белой ленте научным названием кошки и прочим в скобках стояло «Ulna».

— …Подождите, кошачий скелет в вашей гостиной — это…

Я робко спросил её.

— Да. Улна была моей кошкой.

Но она кивнула, будто совсем не замечая моего неприятия. На лице у неё было написано: и что?

— Ко…

— Что?

— Вы сами сделали препарат из своей кошки?!

— А кто, кроме меня?

— Как же…

Даже меня от этих слов будто ударили по голове. Конечно, она не убила её. Сакурако точно не стала бы. Но всё равно: самой разрезать тело живого существа, которое до этого любила, ножом, варить в кастрюле, вынимать кости, отбеливать, укреплять смолой и собирать… Самой делать всё это.

— …

Я невольно потерял дар речи. Я, конечно, не ненавижу Сакурако. И уважаю её. Она проблемный человек, но не плохой. И всё же от этой бесчувственности, от этой холодности, позволившей ей сделать препарат из любимой кошки, во мне поднялось ясное отвращение, и я чуть не начал её презирать.

— Я не понимала, почему она умерла. Но смерть была ненормальной. Я хотела убедиться.

Может, она хоть немного заметила моё состояние? Сакурако сказала это, пожав плечами, словно оправдываясь.

— Убедиться…

— Она уже была мертва. От того, что я провела вскрытие, ей не стало больно.

Сакурако снова говорила спокойно, ровно, как о чём-то совершенно обычном. Но у меня от её слов закружилась голова.

— Перед тем как сделать препарат, обычно проводят вскрытие. В случае Улны я выяснила причину смерти, а потом, раз уж так вышло, сделала препарат. Это был первый полный препарат, который я собрала сама. До этого я разве что собирала купленные куриные кости или свиные ножки. Иногда подбирала мёртвых ласок и пробовала собрать их, но опыта у меня было слишком мало, и ничего толкового не получалось.

Но даже так для меня было трудно принять факт, что она сделала препарат из любимой кошки.

— …Вам не было тяжело?

— Что именно?

— Вскрывать кошку, которую любили.

Мне было как-то ужасно горько, глаза жгло от всколыхнувшихся чувств, и я спросил её. Сакурако услышала вопрос, немного помолчала, а потом коротко выдохнула.

— Когда она умерла, мне было грустно. Она сильно мучилась.

— …И всё?

— Что ещё?

Она снова медленно моргнула, словно искренне не понимая.

— Когда вы делали препарат, разве не вспоминали? Например: этими лапами она столько раз ко мне прикасалась… эту голову я столько раз гладила…

Мой вопрос, похоже, никак до неё не дошёл. Она озадаченно склонила голову и, не сумев ответить, вместо этого кончиками пальцев погладила лежавший перед ней череп размером с кулак.

— Чьи это кости?

— Кошки.

Коротко ответила Сакурако. У меня перехватило горло. Я пожалел, что спросил. Раздражение, похожее на злость, шершаво провело по мне изнутри.

— …Принесу следующую.

Я больше не хотел продолжать этот разговор. То, что наши беседы не сходятся, обычное дело. И ценности у нас с ней сильно отличаются. Я должен был это понимать, но снова разочаровался в ней. Сколько бы я ни приближался, сколько бы ни казалось, что я коснулся её сердца, всякий раз между нами внезапно вставала огромная стена и показывала, что мы никогда по-настоящему не пересечёмся.

Я отошёл от Сакурако и вернулся в кладовую. Вид склонившегося над работой пола расплывался, а когда я моргал, по щеке скатывалось что-то горячее; шмыгая носом, я списал это на пыль.

Зато нежелание разговаривать с Сакурако заставило меня сосредоточиться на разборе кладовой. Я молча, раз за разом, игнорируя учителя, который по дороге несколько раз пытался уйти на перерыв, выносил препараты и складывал энциклопедии с бумагами в освобождённый шкаф.

Шкафов было четыре. Благодаря тому, что я носился как одержимый, к тому времени, когда перевалило за полдень и учитель начал ныть: «Ну давайте уже обедать», мы добрались до четвёртого шкафа.

— Давайте ещё немного. Хотя бы эту полку закончим.

Учитель сморщил лоб с видом «ужас», но я сделал вид, что не заметил. На самом деле я хотел дойти до удобной точки. Последний шкаф стоял рядом со столом, поэтому внутри было ещё больше хаоса, чем раньше. Если пообедать и расслабиться, потом работа покажется слишком муторной. Лучше сейчас, пока концентрация держится.

— Учитель, можете отдохнуть первым.

— Ну, так тоже нельзя.

Не обращая внимания на его вздох, я вытащил изнутри картонную коробку.

— Мм…?

Она явно отличалась от прежних по весу и ощущению в руках.

— …Что это?

Открыв коробку, я, как и ожидал, увидел внутри не кости.

— Книги…?

В коробке беспорядочно лежали разные вещи: письма, документы, а вместе с ними книги, наваленные друг на друга. Там были не только обычные карманные издания, но и журналы общества поэтов Асахикавы, сборники стихов и другие книги непривычного вида. Особенно потрёпанным, явно зачитанным, выглядел сборник «Цветы без аромата» автора по имени Нацуки.

— Учитель, тут не кости. Что делать?

Решив, что самому мне с этим не справиться, я позвал учителя. Он заглянул в коробку, удивлённо поднял брови и сунул руку внутрь.

— Сборники стихов, книги, а это… похоже, письма.

Держа в одной руке несколько потемневших карманных томиков, он зашуршал бумагами. Из-за книг на пол вдруг выпала выцветшая фотография. Похоже, она была сложена пополам и вложена между страниц.

Я поднял её. На снимке были две молодые женщины. Сёстры или нет, но в чертах лица у них было что-то похожее.

— «К омеле мысли приравняв, мой труп… и над кишками… белокрыльник расцветёт»…?

Перевернув фотографию, я увидел на обороте тонкий красивый почерк.

— Ничего себе пятистишие. Это учитель Сасаки написал?

Я не очень понял смысл. Но слова «труп», «кишки» — уже не совсем нормально. Вопреки изящному почерку, от содержания веяло чем-то пугающим.

— Не похоже… на его почерк.

Учитель Исодзаки тоже посмотрел фотографию и надпись на обороте, а потом взял из коробки одну открытку.

— Смотри. Больше похоже на почерк человека, который писал эти письма.

— А, правда. Похоже.

Это была иллюстрированная открытка, где в имени отправителя значилось только «Нацуко» и коротко было написано: «Как ваше здоровье?» Почерк действительно очень походил на надпись на фотографии. Особенно одинаково дрожала буква «си».

Мне стало любопытно, как писал сам учитель Сасаки, но содержимое коробки явно было его личными вещами. Копаться без разрешения казалось неудобным. Учитель Исодзаки, похоже, подумал о том же. Он вернул открытку внутрь и закрыл коробку.

— А это как читается?

Я поспешно взял карманный томик, который учитель достал и забыл убрать. Без обложки, пожелтевший и старый. На нём было написано «Омела. Токутоми Рока», но имя я прочитать не смог.

— Кажется, «Рока». Я тоже толком не знаю, но вроде это история, действие которой происходит в Асахикаве. А, точно. Когда мы недавно ходили на внеклассное занятие в музей Хокутин, ты не видел там стенд?

— Музей Хокутин, это который при Силах самообороны? Я в тот день болел и не ходил.

Учитель сказал это так, будто вдруг вспомнил. Кажется, там есть раздел о писателях, связанных с Асахикавой, и в нём стенд. Но, к сожалению, в тот день я простудился и пропустил внеклассное занятие. Музей Хокутин стоит напротив святилища Гококу и рядом со стадионом Старухина, так что я иногда проходил мимо, когда ходил с дедушкой на матчи Fighters. Но только и всего. Далеко от дома, внутри я не был.

— Ах да. Все смеялись, что ты, наверное, не спал перед экскурсией, как перед школьной поездкой.

— Я не младшеклассник. Это правда была обычная летняя простуда.

И всё же я всегда думал: то, что музей, посвящённый истории Асахикавы, находится в ведении Сил самообороны, очень подходит городу, который развивался как военный.

— Я сам эту книгу не читал, но вроде герой основан на реальном человеке, и там что-то вроде трагической любви. Не очень люблю такое. Честно говоря, чужие романы мне безразличны.

— Ну, я тоже не то чтобы люблю…

Я пролистал страницы. Произведение было старым, и читать его оказалось очень трудно. Я не ненавижу любовные романы, но это не тот жанр, за который мне хочется хвататься с энтузиазмом. Мне стало любопытно, но тяжёлый стиль и слова про трагическую любовь быстро охладили интерес.

— Может, он был поклонником этого писателя?

— Кто знает. Но это похоже на личные вещи, отдадим семье. Наверное, для него они были важны.

— Да.

На обороте книги я увидел неряшливую надпись «На Сюнкодай». Как человек, любящий книги, я подумал: «Если книга важная, не стоило бы писать на ней», а потом снова положил «Омелу» в коробку. Крышки сложил крест-накрест, чтобы коробка не открывалась, и поставил её у ног, чтобы не мешала.

— …Может, всё-таки пообедаем? — после паузы сказал учитель.

— Да, наверное.

Моя концентрация после этой коробки тоже, кажется, совсем иссякла. Я вздохнул и пошёл в кабинет биологии, где сидела Сакурако. Она так сосредоточенно составляла список, что в итоге нам пришлось ждать ещё минут десять. На обед у нас были особые блюда от няни.

Когда говорят «дзанги», люди не с Хоккайдо, наверное, представляют курицу. Но на Хоккайдо есть разные дзанги. Дзанги из осьминога, например, — такая же классика семейных закусочных, как рамэн-салат. А домашняя классика, по-моему, скорее дзанги из дзингисукана и дзанги из лосося. По сути, и то и другое — жареное во фритюре. Но как же это вкусно.

В сегодняшнем обеде были дзанги из дзингисукана. Простое блюдо: берёшь замаринованное мясо для дзингисукана, обваливаешь в картофельном крахмале и жаришь. Мама тоже часто так делает. Масла нужно мало, подготовки почти никакой, так что для нашего дома это куда более привычные дзанги, чем куриные.

Тонкие ломтики баранины, лучше пропитавшиеся вкусом, вкусны даже холодными. Есть немного особого бараньего запаха вместе с аппетитным ароматом поджарившегося соуса, но любители баранины от такого только радуются. Конечно, хрустящие, только что из масла, они великолепны, но и когда немного полежат, а панировка впитает масло и станет мягковатой, в этом тоже есть особое счастье.

Я в один присест отправил такой дзанги в рот и тут же откусил онигири. Это было невероятно вкусно. Особенно нянины онигири: идеальная солёность и плотность, рис легко рассыпается во рту.

На какое-то время я попал в непобедимую петлю: дзанги, онигири, дзанги, онигири… Скорее, хотелось, чтобы она продолжалась вечно.

Учитель Исодзаки тоже без конца повторял: вкусно. А Сакурако… она коснулась еды палочками чисто для приличия, так что хотелось спросить: «Вы правда ели?» — а потом снова вернулась к списку. Наверное, чтобы потом съесть побольше торта. Как ни крути, няниных нотаций она побаивается.

— Ну как?

Поскольку выбрасывать остатки было жалко, я, держа в руке четвёртый онигири, заглянул через плечо Сакурако в экран. Заговорил с ней — и вспомнил, что ещё недавно злился, но было поздно. Полный желудок — страшная вещь.

— Просто великолепно. Иного слова нет.

Я спрашивал о прогрессе, но Сакурако, похоже, поняла иначе. Она довольно прищурилась и, словно хвастаясь, подвигала курсор по экрану, показывая мне препараты.

— Гордись, что учишься в этой школе.

Сакурако сказала это почти певуче, белые щёки у неё порозовели от восторга.

— Буду.

Ну что за человек… Я смотрел на неё с лёгким изумлением и чувствовал, как недавнее негодование окончательно исчезает из груди перед её счастливой улыбкой.

После еды хотелось немного расслабиться, но Сакурако так старательно составляла список, что отлынивать было как-то неловко. Мы с учителем Исодзаки допили чай почти на ходу и вернулись к работе.

Четвёртый шкаф оказался настоящим противником. В нём было много бумаг, и я всё равно не мог их оценить, поэтому в основном разбирал вещи, которые вываливались из шкафа, под столом и на книжных полках. С тем ящиком я столкнулся около четырёх часов, когда большая часть такого хлама как раз была убрана.

Я сидел на корточках и разбирал вещи, когда заметил рядом с собой большой деревянный ящик.

— Большой.

Кажется, он стоял на третьем шкафу. Поскольку он был высоко, а крупные вещи мы решили оставить на потом, его ещё не трогали. Но рано или поздно надо было разобрать и его. Я попытался открыть крышку и заметил, что ящик заперт.

— А?

Резкий металлический звук остановил мою руку: на ящике висел старомодный навесной замок. В отличие от прочих ящиков, этот был старый, тяжёлый, с чем-то похожим на фамильный герб на передней стенке, и напоминал маленький нагамоти. Если уж он закрыт, открыть его можно разве что сломав.

— Учитель… можно на минуту?

— М?

Я рассказал ему про сундук, и учитель тоже выглядел растерянным. Мы на всякий случай спросили Сакурако, не попадался ли ей ключ среди разобранных вещей. Она ответила, что не видела, и пришла в кладовую.

— М-м. Придётся отдать семье как есть.

Учитель задумчиво протянул это.

— Интересно, что внутри. Вдруг кости?

Если там кости, семья, получив такое, наверняка растеряется. Размер-то большой; значит, кости какого-нибудь крупного животного.

— Но и ломать как-то…

Пока мы говорили, Сакурако, сидевшая перед сундуком на корточках, вдруг подняла крышку, которая не должна была открываться.

— Сакурако?!

— Что?

— В смысле «что»…

Она посмотрела на нас с учителем, которые таращились на неё, и легко пожала плечами.

— Мой дедушка часто терял ключи. У таких замков очень простое устройство. Если понять принцип, любой легко откроет.

В руке у неё откуда-то взялась энтомологическая булавка.

— Но всё равно…

Можно ли было без разрешения открывать запертую вещь? Я переглянулся с учителем Исодзаки. Сакурако нас проигнорировала и без малейших церемоний заглянула внутрь.

— …

И тут она тихо, восхищённо выдохнула. Она достала изнутри несколько маленьких осколков костей и разложила их на столе.

— Что там?

В тот момент я был уверен, что в ящике наверняка спрятан какой-нибудь прекрасный препарат.

— Э-это…

Но когда мы с учителем вдвоём неосторожно заглянули внутрь, у нас от изумления едва не остановилось дыхание.

— Ч-ч-ч-ч-чело…?!

Учитель плюхнулся на пол и затрясся всем телом.

— Да. Не обезьяна. Есть подбородочный выступ. У шимпанзе и горилл, чья ДНК чрезвычайно близка к нашей, его тоже нет; это часть, свойственная только человеку.

Сакурако не показала ни тени удивления. Наоборот, подняла череп с дрожащим от восторга голосом и ласково погладила выступ подбородка. Кость была сухая, молочно-белая. Белая костная пыль легко рассыпалась в воздухе.

— А… н-не может быть…

У меня тоже подкосились колени.

— Не может быть…

Правда невозможно поверить.

— До человека… Это уже совсем… даже такое…

Учитель Исодзаки тоже застонал. Насколько учитель Сасаки был увлечён костями, мы и так прекрасно поняли по бесчисленным костям, заполнявшим комнату. Я и раньше как-то уловил, что учителю Исодзаки это кажется уже чрезмерным. А я, благодаря знакомству с Сакурако, воспринимал это странно, но вместе с тем почти с симпатией.

Но если он делал даже человеческие скелетные препараты — это уже выходило за все рамки. Кости, которые Сакурако разложила на столе, похоже, были пальцами стопы. Стопа ниже щиколотки была восстановлена перед нами, и у меня закружилась голова.

— Не говори так. Если бы передо мной оказалось это, я тоже не могу сказать, что у меня не возникло бы желания превратить его в препарат.

Держа череп, Сакурако обернулась к нам, потрясённым и растерянным, и сказала это будничным тоном.

— «Это»…

Под «этим» она, конечно, имела в виду человеческий труп. Да, Сакурако способна на такое. Но человек не кошка. Хотя если говорить об одной жизни, может, и то, и другое одинаково. Только что я думал, что убить кошку и сделать из неё препарат — грех одного порядка. Но всё-таки нет. Убийство человека и превращение человека в препарат, кажется, грехи разного рода.

Да и как он вообще получил тело? Даже если он не убил, а добыл уже умершего человека, исчезновение человека должно было вызвать шум. Если он сумел это провернуть, здесь пахло преступлением.

Даже если владелец тела сам дал согласие, наверняка это был кто-то знакомый. Трудно представить, что незнакомец предложит делать с его трупом что угодно. А значит, он превратил в кости тело знакомого.

— Это слишком ненормально.

Я выдавил слова из горла.

— Разрезать человеческое тело, какой бы ни была причина, — безумный и слишком ненормальный поступок.

Когда я сказал это, Сакурако нахмурилась.

— Юноша. Ты и судебным медикам скажешь то же самое?

— Что?

— Чтобы услышать голос мёртвых, судебный медик режет тело. Ради истины, ради справедливости. Но в этом есть и порыв жажды знания. Ты и это назовёшь ненормальным? Если учитель Сасаки сделал человеческий препарат, насколько велика между ними разница?

Сакурако спокойно укорила меня. Но в голосе у неё была маленькая, отчётливая злость. И тогда я понял, что только что задел и человека, которого она уважает больше всех: её дядю. Она была права, и всё-таки я не мог принять само действие — превращение человека в препарат, поэтому опустил голову.

— К тому же я… не думаю, что эти кости сделал учитель Сасаки.

— …Почему?

— Посмотри. Дальше лишь моё предположение, но на черепе видна термическая эпидуральная гематома. Такое возможно и при кровоизлиянии в мозг, но чаще возникает при кремации, когда пламя напрямую воздействует на голову.

— Кремации…?

Она сказала «посмотри», но смотреть мне совсем не хотелось. Да и слово «кремация» меня смутило.

— Но после кремации кости не остаются такими целыми! Когда умерла бабушка, они были куда меньше, рассыпались, почти как пепел.

С тех пор как бабушка умерла, прошло всего три года. Я до сих пор ясно помню и её болезнь, и похороны. То горе и боль, будто вместе с объявлением врача о смерти я потерял часть души, наверное, никогда не забуду. И то чувство утраты, когда после кремации она вернулась к нам слишком маленькими костями, тоже.

— Да, в последние годы так и есть. Особенно если это пожилая женщина, лежавшая в больнице: кости хрупкие, а современные крематории дают сильный жар, так что неудивительно, что форма не сохраняется. Нельзя ведь для каждого тела отдельно регулировать степень прожарки. Тут остаётся считать, что это всё же лучше, чем если бы вернули полусырым.

Конечно, вернуть в недостаточно сожжённом виде тоже было бы тяжело. Я понимал, что тонкая настройка невозможна. Но для семьи всё равно бесконечно грустно, когда даже кости не сохраняют форму.

— Но владелица этих костей, вероятно, была не так стара. В том, что это женщина, они схожи. Достаточно взглянуть на область над копчиком, на подлобковый угол, и всё понятно. Ты, объясни своему дорогому ученику.

Учитель Исодзаки, к которому она внезапно обратилась, побледнев, поспешно посмотрел на нас. Он держался за грудь, ему явно было нехорошо. Он опустил маску, словно пытаясь отдышаться.

И всё же, то ли потому что перед ним была Сакурако, то ли потому что рядом был я, его ученик, то ли из-за гордости учителя биологии, он подавил тошноту перед человеческими костями и силой поднял уголки губ. Наверное, хотел улыбнуться.

— А… ну, у мужчин подлобковый угол примерно семьдесят градусов, а у женщин — девяносто.

Сакурако щёлкнула пальцами, словно говоря: верно. Учитель Исодзаки снова горько и натянуто кивнул, но, кажется, немного пришёл в себя: поднялся, отряхнул пыль с брюк и поправил рукой сбившуюся чёлку.

— Судя по тазу, это женщина. Похоже, рожавшая. Возраст… так, на поверхности лонного сочленения ещё остаются неясные параллельные линии. Вероятно, от двадцати пяти до тридцати лет.

Сакурако держала череп в левой руке, а свободной правой проверяла таз. Значит, если это человеческие кости, она разбиралась даже в разрозненном виде? Кости лежали в ящике почти небрежно.

Сакурако с лёгкостью ребёнка, достающего кубики из коробки с игрушками, брала разные кости и радостно улыбалась.

— Знаешь, что это за чёрные участки?

— Откуда мне знать.

Я насупился.

— Если кости настолько чистые, это не похоже на обычную смерть в огне. Скорее всего, их не выделяли как для обычного препарата, а долго обжигали при достаточно высокой температуре. Кроме того, владелица костей, похоже, болела раком. Причём в очень поздней стадии. Эти чёрные обугленные места, вероятно, следы метастазов. Думаю, это кости, кремированные несколько десятков лет назад, когда техника кремации была не такой развитой, как сейчас.

Я уже успел застыть от мысли, что она просто играет с костями, но немного успокоился: похоже, она всё-таки их исследовала.

— То есть… кости после кремации не положили в могилу, а вот так… сложили в ящик и держали рядом с собой?

— Вероятно.

Сакурако кивнула.

— Значит, это не преступление?

Учитель тоже с облегчением выдохнул. Я тоже почувствовал облегчение. Хотя то, что кости хранились здесь, всё равно казалось ненормальным.

— Юноша, телефон.

Увидев, что мы остолбенели перед костями, Сакурако со вздохом протянула мне руку.

— Сообщим. Эти кости нельзя оставлять здесь как есть.

— Ну всё, теперь начнётся морока…

Услышав это, учитель помрачнел почти до слёз, сказал, что пойдёт сообщит, и исчез в учительской. Я испугался, что он так и сбежит, и, как я и думал, он тайком попытался уйти домой, но замдиректора его отругал, и он уныло вернулся.

4

Тихая по-субботнему школа мгновенно превратилась в место переполоха. Учителя, которые были на работе, сбежались, в тесной кладовой поднялся шум, а вскоре приехала полиция. Нас всех на всякий случай опросили, но, как и говорила Сакурако, кости оказались старыми, и разговор быстро завершился. Правда, все кости и бумаги, которые мы с таким трудом аккуратно отсортировали, полиция на время забрала, так что результат целого дня пошёл прахом.

О костях немного сообщили в новостях, но это скорее подали не как дело, а как занятную сенсацию, которую весело обсудили в ток-шоу. Подробности, уважая желание семьи, не раскрывали. Даже нам, тем, кто их нашёл, почти ничего не рассказали.

Через две недели нам всё-таки кое-как удалось узнать только одно: кем была та женщина.

— Женщина-служанка…?

— Похоже. Её звали Сонэ Нацуко. Она ухаживала за старшей сестрой Сасаки. Его семья раньше была крупным торговым домом.

Учитель Исодзаки, которому полиция дала самое общее объяснение, рассказал мне это после уроков, вызвав в учительскую.

— Нацуко…

Может, это та женщина, которая написала пятистишие? Я вспомнил кровавые слова на фотографии. Труп и кишки. Какие же отношения были между ней и учителем Сасаки?..

— В общем, дальше начинаются личные дела семьи, поэтому полиция подробностей не расскажет. Раз признаков преступления нет, нам не стоит лезть. Неприятно, но, похоже, остаётся забыть.

— Но даже если это не преступление, кости нашли в нашей школьной кладовой. Могли бы рассказать хоть немного больше…

По ток-шоу тоже говорили, что явных следов травм не нашли и причиной смерти женщины, вероятно, была болезнь. Если преступления нет, конечно, нас это больше не касается. Это личные обстоятельства учителя Сасаки.

И всё-таки я не мог просто сказать: понятно, значит, на этом всё. Мне ужасно хотелось знать, почему учитель Сасаки спрятал её кости здесь. Неужели, как Сакурако, он так любил кости, что не смог их похоронить?

Учитель Исодзаки тоже нервно теребил чёлку пальцами с таким видом, будто, честно говоря, не до конца смирился. Но в итоге сказал: «Ну, ничего не поделаешь», и хлопнул себя по бедру.

— Так! Тогда возобновляем проект по переустройству кладовой. Нам наконец вернули препараты из полиции.

С этими словами учитель поднялся, схватил меня за плечи, развернул спиной к выходу и, массируя мне плечи, выпихнул к двери учительской.

— Конечно, займёмся. Оставлять всё как есть и правда неприятно.

Криво улыбаясь, я послушно позволил вытолкнуть себя в коридор.

— А, но Сакурако пока занята.

Изо рта учителя Исодзаки вырвалось разочарованное «э-э». Потеря важного помощника была ощутимой.

— В последнее время она, кажется, делает какой-то сложный препарат. Даже мне совсем не пишет.

Мы с Сакурако не просто «друзья». Поэтому я редко сам хожу к ней домой. Обычно связь идёт в одну сторону: Сакурако зовёт меня. Иногда раз в неделю, иногда через две-три недели. Иногда через день. Всё всегда по её ритму, так что то, что она занята и не вызывает меня, не было чем-то особенно редким.

И всё же прошло уже две недели. Пора бы ей выйти на связь.

— Ну, список, который она сделала, почти готов, так что этого достаточно. Очень выручает. С ним всё совсем иначе.

К счастью, Сакурако добросовестно выполнила свою часть. Все препараты, которые мы перенесли до того, как нашли женские кости, были пронумерованы, подробно проверены по виду, полу, состоянию, редкости и занесены в таблицу с примечаниями вроде «отсутствуют рёбра» или «рекомендуется заливка в смолу».

Пока препараты были в полиции, учитель на основе этого списка, похоже, уже решил, как именно их хранить, нужны ли новые шкафы и прочее. Оставалось сверить вернувшиеся кости, добавить в таблицу те, которых там ещё не было, и убрать всё на места. Эта работа ждала меня.

Лёгкой она точно не была, но после неё учитель обещал сводить меня в ресторан с безлимитным якинику — отдельно от торта, который я так и не передал Сакурако. А когда дело касается еды, я слаб.

Всю ту неделю мы почти каждый день после уроков работали с учителем. От Сакурако не было вестей. И именно на третий день после возобновления работы, когда я сверял список с костями, вернувшимися из полиции, я заметил «это».

— М… м?

— Что такое?

— Нет… Из полиции вернули только это?

— Да, а что?

Я разложил препараты на столах кабинета биологии по номерам из списка и понял, что одной кости, которая должна была быть среди них, не хватает.

— Странно. Кошачьих костей нет.

— Кошачьих?

— Да, там ведь вроде был один кошачий скелет.

Учитель на мой вопрос склонил голову: «Был?» — и взял у меня список. Я ещё раз, с самого начала, один за другим проверил препараты. Но той кошки, которую видел тогда, не было.

— Странно. Не хватает. Может, спросить полицию?

Но учитель почесал висок, внимательно проверил список и посмотрел на меня.

— Тут их так много, что, по-моему, ничего страшного, даже если кошачьего препарата нет. И в списке кошки нет.

— Что?

Я поспешно выхватил у него список.

— Не может… Что? А… Нет, не может быть.

Я проверял строки одну за другой, водя пальцем по буквам. Собака, ласка, овца, змея… Если так посмотреть, кошки и правда не было.

— Но не может быть. Я точно видел. И сама Сакурако…

Тут мои мысли остановились.

— Сакурако…?

По сердцу тонкой линией прошёл холод.

— Неужели…

Сакурако всё время хвалила препараты учителя Сасаки. Среди них она выглядела счастливой, а раз видов было так много, наверняка попадались кости, которых не было в её коллекции. В голове начал тлеть неприятный вывод.

— Учитель, по количеству всё сходится? Вы помните, сколько было препаратов, когда мы их разбирали?

— Количество? Нет… не знаю. Мы же не считали.

— Да… конечно.

Верно. Из нас всех только Сакурако знала все виды и количество препаратов в этой кладовой. Даже если реальное число и число костей в её списке не совпадали, никто, кроме неё, этого не понял бы.

— Не может быть.

У Сакурако своеобразные представления о добре и зле. Но она не должна была красть вещи или сознательно совершать преступления. А если речь о её любимых костях? Это ведь человек, который, найдя человеческие кости на улице, хотел добавить их в коллекцию, не сообщая полиции. Что если она хитро исключила понравившиеся кости из списка и спрятала в сумке?

Тем более она долго была в кабинете биологии одна. Если захотела бы украсть, возможностей было сколько угодно. В тот день у неё и вещей было много. Потом началась суматоха из-за находки, и она поспешно ушла; я даже не помнил, была ли её сумка набита сильнее обычного.

— Что-то случилось?

— Что?.. Нет, ничего. Похоже, я всё-таки ошибся.

Уклончиво улыбнувшись подозрительно смотрящему учителю, я снова взялся за работу. Но сосредоточиться не мог и ошибался снова и снова. Я не знал, что мысль о том, что дорогой тебе человек мог совершить преступление, ложится на сердце такой тяжестью.

Люди, способные назвать правильное правильным и довести это до конца, сильны и достойны уважения. Я так не смог. У меня не хватило смелости сказать учителю Исодзаки, что Сакурако могла украсть школьный препарат. Хотя я понимал, что это плохо. Хотя знал: молчать и покрывать — тоже вина.

Но одновременно во мне был и другой я, который пытался поверить, что кошачьих костей с самого начала не было. Что Сакурако первой ошиблась, назвав их кошачьими, а кости, которые я считал кошкой, на самом деле где-то среди остальных препаратов.

Правду всё равно можно было узнать только у Сакурако. И если она действительно украла кости, я заставлю её нормально извиниться. Нет, если поднять шум, будет плохо; лучше я тайком верну их до того, как учитель заметит. Очень подло, но всё же.

Пока я работал, терзаясь такими мыслями, учитель сказал, что завтра будет педсовет, поэтому заниматься кладовой мы не сможем. И попросил меня, если найдётся время, занести Сакурако обещанный торт.

В каком-то смысле это убивало двух зайцев. У меня появился повод навестить её. И решимость наконец спросить правду тоже появилась.

Так что на следующий день, то есть сегодня, я пришёл к дому Сакурако. Я не позвонил заранее, потому что боялся: вдруг она притворится, что её нет? Вдруг она не связывается со мной всё это время, потому что избегает? Может, ей стыдно за украденные кости, и она не может смотреть мне в лицо.

Но на самом деле, кажется, я сам в глубине души надеялся, что её не окажется дома. Это я не хотел с ней встречаться.

Мне было страшно и больно обвинять её. Я не хотел верить, что Сакурако способна на преступление. Истина похожа на кость. Кость гротескна. Я ненавижу кости. Разоблачение тайны — слишком дурной вкус.

Чувствуя одновременно облегчение от её отсутствия и тревогу, что нельзя оставлять всё как есть, я ушёл от пустого дома Сакурако, сел на автобус через кольцевую и вернулся домой. Это всего лишь откладывание проблемы. Лучше не тянуть и решить всё быстро, — сердце нашёптывало мне это снова и снова, и я много раз едва не нажал кнопку остановки в автобусе.

Но не смог. Я правда слабый человек.

Торт, который должен был быть вкусным, не лез в горло. Вечером я впервые за несколько лет не доел ужин, и мама, только что вернувшаяся из Токио, на полном серьёзе перепугалась, что теперь уже я тяжело заболел.

5

Даже когда ты подавлен, даже когда тебя мучают тревоги, даже после самой тёмной ночи утро всё равно приходит. Я всю ночь переживал из-за Сакурако, но горячий душ и синее небо немного облегчили моё распухшее от мыслей сердце.

После уроков я снова занялся кладовой. Сегодня надо было закончить работу пораньше, чтобы сходить к Сакурако. И всё же когда есть цель, настроение другое. Я почти час работал сосредоточенно.

— А? Учитель, разве вы не собирались передать это семье?

Список препаратов был готов; оставалось только убрать в шкаф всё, кроме некоторых образцов, которые учитель выбрал для выставки. Я открыл шкаф, собираясь сложить препараты, и вдруг заметил, что внутри осталась картонная коробка.

Та самая, со сборниками стихов. Учитель говорил, что отдаст её семье, поэтому я удивился, что она всё ещё здесь.

— Да вот, говорят, не смогут приехать.

— Э-э?

— Я сказал, что тогда отправлю, но они ответили, что неудобно меня утруждать, и попросили нас самим всё выбросить. У человека болезнь, тело плохо слушается, так что добраться сюда трудно.

Учитель сморщился. Конечно, мысль «если не можете приехать, нам тоже неудобно» мелькнула, но если человек болен, ничего не поделаешь. С другой стороны, выбрасывать вещи, которые, кажется, были важны для умершего, как-то нехорошо.

— …Можно я отвезу?

— Что?

— Может, там есть что-то важное. Если скажут, что не нужно, тогда и выбросим.

Немного подумав, я сказал это учителю Исодзаки.

— Мне-то можно.

Похоже, учитель уже разобрал коробку заново. Внутри остались только книги, письма, открытки и фотографии. Ещё очки. Такой объём можно было положить в сумку и донести.

— Если честно, я… хочу узнать немного больше о том, каким человеком был учитель Сасаки.

Мне хотелось понять, почему он спрятал здесь женские кости. Если я это узнаю, то, может, чуть лучше пойму и Сакурако. К тому же разгадка загадок — фирменная область Сакурако. Этим можно будет выманить её из дома… опять два зайца.

— …Ну да. Если адресату это не помешает. То есть если жалобы потом не прилетят мне, можно.

Учитель немного помялся, скрестил руки и промычал «м-м-м», но потом сказал: «Тогда поручаю тебе», — и подтолкнул коробку ко мне. Я облегчённо выдохнул, получив разрешение. Правда, когда учитель тут же позвонил семье и сообщил, что я зайду, мне, к сожалению, отказали. Я расстроился.

Но через некоторое время, пока мы продолжали работать, нам позвонили снова. Это была старшая сестра учителя Сасаки, родственница. Она сказала: раньше отказалась, но всё-таки хочет, чтобы я пришёл. Мы договорились, что я зайду утром в субботу, и в тот день я снова закончил работу пораньше. У меня ещё оставалось дело.

Когда я пришёл в дом Кудзё, Сакурако встретила меня хмурым лицом.

— Что тебе нужно?

— Торт. Обещанный.

Я протянул ей коробку с тыквенным монбланом, которую принёс по просьбе учителя. Она с сонным лицом молча приняла её. Похоже, занята она и правда была. Сакурако тут же попыталась закрыть дверь, и я поспешно выставил ногу, чтобы помешать.

— Эм… И ещё у меня есть небольшая просьба!

— Просьба?

— Я хочу отвезти личные вещи учителя Сасаки его старшей сестре.

— …Ко мне это не имеет отношения.

Ну да. Тем более когда я брал её с собой к людям, ничего хорошего ни разу не выходило.

— Но одному мне тяжело, и это в сторону Тикабуми, довольно далеко.

И всё-таки учитель Сасаки был одержим костями, как и она. В этот раз с Сакурако разговор мог пойти легче.

— Поэтому, пожалуйста.

Когда я ещё раз склонил голову, она, глядя на коробку с тортом, сказала:

— Отказываюсь.

— На вас не похоже. Почему вам не любопытно?

— Что именно?

— Учитель Сасаки. Почему он держал останки знакомой женщины так близко к себе? Вы правда думаете, что там нет ничего подозрительного? Это ведь совсем не нормально.

Я поднял голову и пристально посмотрел ей в глаза. Сакурако тут же отвела взгляд.

— Мне любопытно. Поэтому завтра поедемте со мной.

— Но у меня дела. Завтра мы с няней…

— Со мной можно когда угодно, барышня. Раз молодой господин вас приглашает, сходите.

В этот момент няня, видимо поливавшая сад, медленно появилась у меня за спиной и сказала это. Сакурако сделала лицо «попалась!» и сердито уставилась на няню. Но няня легко пропустила её взгляд мимо себя, сказала: «После ужина», — и забрала коробку с тортом из рук Сакурако.

— …Ладно. Тогда завтра.

Сакурако проводила взглядом няню, пока та не скрылась в гостиной, потом нехотя сказала это мне и обречённо вздохнула. Настолько нехотя, настолько против воли, что мне почему-то стало казаться, будто я делаю что-то очень плохое.

И всё же вещи надо вернуть, а ещё надо спросить Сакурако о кошачьих костях. На следующий день, в субботу, мы договорились встретиться с ней у обычного фастфуда.

Сакурако, как всегда, не пришла вовремя. Я сидел на скамейке перед рестораном и чуть не сорвался на куклу фирменного персонажа в костюме клоуна, которая важным видом развалилась и улыбалась.

В итоге Сакурако опоздала почти на час. На ней были джинсы и рубашка, обычная свободная одежда. Не говоря ни слова, она открыла дверь машины, спросила у меня адрес, ввела его в навигатор и ещё долго молчала. Как назло, владыка Диабель сегодня пел не свой привычный горячий крик, а балладу, которую надо слушать вдумчиво. Истинный демон. Хуже момента не подобрать.

— Сакурако… вы случайно меня не избегаете?

Наверное, за время ожидания я успел окончательно испортить себе настроение, и это подтолкнуло меня. Я наконец не выдержал и спросил.

— Я что-то сделал? Или вам со мной стало почему-то неловко?

Сакурако ответила не сразу. Она молчала, а потом, остановившись на красный свет, тихо сказала:

— Дело не в тебе. Просто… не поэтому. Я немного устала.

Я совсем не поверил. Но дальше расспрашивать не стал. И всё-таки молчать тоже не мог. Я был немного настроен позлить её. И ещё с самого утра настраивал себя: сегодня надо спросить.

— Кстати, кошачьи кости не находятся. Вы не знаете, где они?

Я поспешно спросил, пока светофор не сменился на зелёный.

— Кошачьи?

— Школьные.

— Я ничего не знаю о кошачьих костях.

Сакурако ответила чуть быстрее обычного.

— Нет, вы точно сказали мне, что это кости кошки. Когда мы говорили о кошках.

Светофор сменился, машина снова тронулась.

— Это… наверное, я ошиблась. Перепутала с костями другого животного.

После короткой паузы Сакурако сказала это, сделав вид, что проверяет навигатор. Мне чудилось в её тоне что-то странно неловкое и нарочитое; или я с самого начала смотрел на неё с подозрением?

— Не думаю, что именно вы способны на такую ошибку, особенно когда дело касается костей.

— Нет, я тоже ошибаюсь. Вчера, например, собиралась соединять кости и по неосторожности сломала ребро японского полоза.

— Вот как…

Сакурако как-то слишком старательно оправдалась и снова замолчала. Если продолжить давить, можно было окончательно испортить ей настроение, поэтому я решил пока отложить этот разговор. На сегодня у нас и так были планы.

Мы ехали в платный дом для пожилых людей в Тикабуми. Услышав «дом престарелых», я почему-то представлял себе что-то вроде больницы, но на самом деле здание выглядело как жилой комплекс. Оранжевые кирпичные стены производили светлое и тёплое впечатление.

На стойке регистрации я объяснил причину визита. Женщина с располагающей улыбкой сказала: «Вас ждут», — и проводила нас к комнате.

— Госпожа Харума, к вам гости.

Мы прошли по светлому коридору, и сразу за поворотом в конце она постучала в дверь.

— Прошу.

Из-за двери донёсся приглушённый голос.

— Простите за вторжение. Я Татэваки, мы говорили по телефону…

Сотрудница открыла дверь, и я представился с порога. Женщина в инвалидной коляске у кровати поклонилась нам.

— Вы так издалека приехали…

С этими словами женщина, которую назвали Харумой, немного приблизилась. Сотрудница сказала мне: «Не торопитесь», — и ушла. Так это старшая сестра учителя Сасаки. Я почему-то подумал, что где-то её видел.

— Меня зовут Харума Коюки, я старшая сестра Сасаки Ацуро. Простите, что сижу: ноги у меня с рождения плохо работают.

Сказав это, госпожа Харума погладила правое колено, укрытое кружевной шалью.

— Как видите, я живу, постоянно полагаясь на чужую помощь, поэтому приехать самой одной невозможно. Я не хотела доставлять хлопоты и попросила выбросить вещи… Большое спасибо, что всё-таки привезли.

— Не беспокойтесь. Я всё равно свободный школьник. Это я должен извиниться, что внезапно напросился.

— Что вы, что вы. Угостить мне вас нечем, но добро пожаловать.

Госпожа Харума сказала это и снова, теперь глубоко, склонила голову. Её волосы, скорее серые, чем белые, качнулись. Возраст я точно определить не мог; наверное, что-то между шестьюдесятью и семьюдесятью. На ней была блузка бледно-бежевого цвета и длинная мохово-зелёная юбка с мелким цветочным узором.

Сандалии, хоть и другого дизайна, тоже, кажется, были с тем же цветочным мотивом. Я подумал, что она очень нарядная пожилая женщина, и тут Сакурако издала странное:

— О!

— Да?

— Какая редкая стопа.

— Простите?

— Ваша стопа. Пальцы такой квадратной формы в Японии встречаются крайне редко. При этом указательный палец самый длинный, затем идут большой и средний, а безымянный и мизинец одинаковой длины. Это называют кельтским типом, он очень редок.

Сакурако присвистнула, повышая тон, и указала на пальцы госпожи Харумы. Если присмотреться, стопа у неё и правда была необычная. Квадратная и неровная. Не заострённая, как у меня.

— Форма стопы настолько различается?

Невольно спросил я, и Сакурако кивнула.

— Да. У японцев чаще всего египетский тип, где длиннее большой палец, или греческий, округлый, где длиннее указательный. Квадратные типы — римский, германский, кельтский — редки. А кельтский среди них почти не встречается.

Понятно. Я, наверное, греческого типа. У меня указательный палец самый длинный.

— Эти названия появились после изучения греческих скульптур в Лувре. Раньше у японцев почти у всех был египетский тип, но в последнее время, говорят, греческий встречается всё чаще.

— Хм…

— Вы хорошо осведомлены. Мой брат часто говорил то же самое.

— Мой дядюшка тоже говорит, что летом любит смотреть на ноги в сандалиях. Мне тоже нравится — сказала Сакурако и улыбнулась.

Сначала госпожа Харума, кажется, нас настороженно оценивала, но поняла, что у Сакурако вкусы похожи на вкусы её брата. Воздух в комнате сразу смягчился, и расстояние между нами как будто сократилось.

Наверное, госпожа Харума хорошо ладила с братом. Или просто была человеком добрым и понимающим, способным бережно относиться к такому странному младшему брату.

— Так вот… это вещи.

Перейдя к делу, я стал доставать из сумки реликвии одну за другой. Было бы хорошо принести коробку целиком, но я не умею водить машину, а картонная коробка сама по себе была бы тяжёлым багажом.

— Ах! «Омела».

Когда я положил принесённые книги на столик у кровати, госпожа Харума радостно вскрикнула.

— Значит, она была у брата.

Она с ностальгической улыбкой взяла одну книгу. То самое произведение Роки.

— Изначально это была моя книга. Нацу она тоже очень нравилась, мы часто читали её вдвоём.

— Нацу… это, эм…

Я не смог сказать прямо. Как такое спросить? «Это женщина, чьи кости нашли?» — слишком бесцеремонно.

— Женщина-кости?

Но Сакурако, королева бестактности, спросила прямо.

— …Да, верно. Сонэ Нацуко. Она ухаживала за мной и когда-то была моей единственной, незаменимой подругой.

Госпожа Харума на миг свела брови, будто поморщилась, а потом печально улыбнулась. К счастью, она выглядела не столько оскорблённой нашим вопросом, сколько опечаленной ответом.

— Подругой… Вот как…

Повторяя это, я держал под рукой сложенную фотографию. Хотел передать её, но почему-то не решался. Потому что увидел на обороте то тревожное пятистишие. И тут же понял: одна из женщин на фотографии, похоже, молодая госпожа Харума. Поэтому мне и показалось, что я её видел.

— Эм… Это всё?

— Что? А, нет, есть ещё…

Заметив горячий, полный ожидания взгляд госпожи Харумы на моей остановившейся руке, я растерялся. Поспешно достал всё, кроме фотографии: сборник стихов, открытки, письма. В конце положил на стол очки и, помедлив, всё-таки запихнул фотографию в угол сумки. Ведь содержание такое. Я не знал, зачем Нацуко и кому это написала, но почему-то казалось… будто это упрёк госпоже Харуме.

— Это всё.

От неловкости из-за лжи улыбка вышла натянутой. Госпожа Харума, наверное, всё поняла. Она нахмурилась и посмотрела на реликвии с недовольным, неудовлетворённым видом, словно там не хватало чего-то очень важного.

— Эм… Там, конечно, были ещё вещи для уроков, одежда и прочее, но они вам тоже нужны?.. Ещё старые фотографии.

Я робко, тихим голосом добавил про фотографии. Госпожа Харума покачала головой. Потом снова задумалась и слабо усмехнулась.

— Да, наверное… Чего это я ждала, ведь там не могло быть такой вещи.

— Простите, если можно… Могу спросить, какой вещи?

— …Я думала, найдётся ещё одна кость.

На мой вопрос госпожа Харума опустила голову, немного помолчала и неохотно пробормотала это.

— А! Костей там много.

А, так речь о костях. Я переглянулся с Сакурако и сказал это с облегчением. Костей у нас сколько угодно. Интересно, какого животного? Может, учитель Сасаки, как и Сакурако, тоже сделал препарат из питомца?

— Если скажете, я принесу. Чьи кости?

Я рассказал, что мы составили список всех препаратов из кабинета биологии. Госпожа Харума посмотрела на меня со странным выражением и снова потратила много времени, прежде чем заговорить.

— Видите ли… это… кости ребёнка.

— …Что?

Она наконец произнесла это, явно с трудом.

— Ребёнка… животного, да?

— Нет. Человеческого ребёнка. Кости младенца.

— А…

Слова не вышли.

— Эм… Это уже вряд ли…

С перекошенным лицом я мельком посмотрел на Сакурако, словно спрашивая: такого ведь не было? Она пожала плечами.

— …Простите, такого не было.

Раз уж там были кости женщины, другие человеческие кости тоже не были бы невозможны. Но госпожа Харума спрашивала не наугад: в её тоне звучало знание.

Честно говоря, я не понимал, можно ли расспрашивать подробнее. Но Сакурако, как всегда не умеющая читать атмосферу, шагнула передо мной и резко спросила:

— Чьи кости?

Госпожа Харума тоже, кажется, не могла решить, стоит ли рассказывать. Конечно. Наверное, это была не обычная история. И всё же, то ли потому что она так беспокоилась об этих костях, то ли потому что решила, что скрывать дальше нехорошо, она наконец глубоко вдохнула, словно собираясь с духом.

— …Это было очень давно. Тайна только наша с Нацуко. Но я сама уже скоро в могилу, Нацуко меня простит.

Госпожа Харума снова глубоко выдохнула.

— Когда мне было семнадцать или около того… Нацуко родила ребёнка, не будучи замужем.

— Это, может быть…

— Нет, отец был не мой брат. Это я могу сказать точно. Брат… брат любил Нацуко, но она не отвечала ему тем же. …Хотя нет, в чужую душу не заглянешь. Но, по крайней мере, она хорошо понимала своё положение.

Раз кости могли оказаться в кабинете биологии… Я подумал об этом и поспешил с выводом. Но госпожа Харума сразу отвергла его, не дав мне договорить. И я узнал, что чувствовал учитель Сасаки к Нацуко.

Держать рядом кости любимого человека. Как Сакурако выставила скелет любимой кошки в гостиной. По груди снова поползла густая неприятная дрожь.

— Моя семья закрыла магазин примерно тогда, когда брату было за двадцать, но раньше мы были крупным торговым домом. А Нацуко была дочерью проститутки, и отца её никто не знал. Она не ровня моему брату. К тому же Нацу мне не лгала. Отец был другим мужчиной, которого я тоже знала.

Разговорившись, госпожа Харума стала говорить ровно и спокойно.

— О ребёнке мы узнали, когда живот уже начал расти. Пока думали, что делать, он рос, и однажды у Нацуко внезапно начались роды. Из-за ног я жила отдельно, во флигеле, и, к счастью, люди туда не заходили. Нацуко родила прямо в моей комнате.

— В комнате?!

— Думаю, это опасно. Но раньше ведь и дома рожали с повитухой.

И всё же рожать одним, без специалистов, разве это не правда опасно? Хотя и сейчас часто слышишь новости о том, как кто-то, никому не сказав, рожает ребёнка дома в одиночку. И о том, что с младенцами в таких новостях случается печальный конец. Мне стало тревожно.

— И оба… Нацуко и ребёнок были в порядке?

На мой вопрос госпожа Харума покачала головой.

— Это был очень маленький младенец. Возможно, недоношенный. Возможно, он умер ещё в утробе и таким родился. Но в любом случае ребёнок появился на свет без единого крика и тут же ушёл. У отца была другая семья. Как бы ужасно это ни звучало… мертворождение нас спасло.

Да, ситуация, наверное, не была такой, где ребёнка ждали. Но почему тогда говорить такое? — подумал я. Какими бы ни были обстоятельства, называть смерть «спасением» казалось слишком эгоистичным и жестоким.

— И всё равно, даже нежеланный ребёнок, это было бесконечно грустно. К счастью, после родов Нацуко осталась жива. Плача, она пошла выбросить мёртвого ребёнка.

И всё же госпожа Харума, похоже, не говорила об этом без сожаления. Она закрыла лицо обеими руками, а потом продолжила. Глаза у неё покраснели от слёз.

— Долгая ночь закончилась, Нацуко вернулась с бледным лицом и сказала: ребёнка она похоронила, но брат всё узнал. К счастью, брат умел хранить тайны. Он никому об этом не рассказал.

Госпожа Харума снова закрыла лицо.

— Но даже после того, как брат, который должен был унаследовать семейное дело, сказал, что хочет стать учителем, и был изгнан из дома, Нацуко за него не вышла. Между ними точно пролегла трещина. И между мной и Нацуко тоже всё стало неловким; когда решилась моя помолвка, она тоже ушла от меня.

С трудом договорив до этого места, госпожа Харума тихо заплакала. Мы с Сакурако какое-то время молчали и ждали, пока она успокоится. Я подумал, не уйти ли тихо и оставить её, но это тоже казалось неловким.

— …И всё же брат, наверное, так и не смог забыть Нацуко.

Через некоторое время госпожа Харума заговорила снова. Вытирая глаза платком, она произнесла это прочувствованно.

— Бабушка Нацуко когда-то была проституткой в квартале Накадзима, а мать зарабатывала частной проституцией и умерла рано. У Нацуко не было ни известного отца, ни родни, так что забрать её кости могли только мы.

— Квартале?

— Вы молоды, это может вас удивить, но с эпохи Мэйдзи до Сёва, с тех пор как в Асахикаву переселили Седьмую дивизию, здесь был квартал, где жили проститутки, организованный государством.

— В Асахикаве?

— Да.

Если говорят «квартал развлечений», я представляю места, где были куртизанки. Я видел такое в фильмах и сериалах по манге и примерно понимал, что это. Но думал, что такое существовало только в Эдо или других больших исторических городах. Трудно было поверить, что подобное было и в такой провинциально пахнущей Асахикаве.

И всё же я слышал, как однажды пьяный дедушка говорил, что такие магазины, где покупали и продавали женщин, существовали сравнительно недавно. Говорят, в центре города был район особых питейных заведений, а под эстакадой — места, которые притворялись закусочными, хотя на самом деле были «такими» заведениями.

— Я, как видите, не могла передвигаться, а родители к тому времени уже умерли. Брат, наверное, поэтому и оставил её рядом с собой. Вот я и подумала: может быть, он хранил кости ребёнка Нацуко вместе с её костями.

Договорив до этого, госпожа Харума заметила, что мы всё ещё стоим, и поспешно предложила нам стулья. Но атмосфера совсем не располагала задерживаться, и я вежливо отказался.

— …В итоге детей у меня не было, муж умер раньше меня, и я вот так живу одна. Может, поэтому я часто вспоминаю того младенца. Мне его ужасно жалко, я всё думаю о нём…

Прижав «Омелу» к груди, госпожа Харума печально посмотрела в окно.

— Если бы можно было, я хотела бы положить его вместе с Нацуко в нашу могилу… Но всё-таки в школе его не было.

Госпожа Харума разочарованно пробормотала. Сакурако холодно добавила:

— Да. В школе его нет.

— Сакура…

Я хотел остановить её: не надо так жестоко. Но Сакурако раскрыла ладонь, словно отвергая моё вмешательство, и перебила меня.

— Однако он может быть в другом месте.

— Правда?!

Госпожа Харума подалась вперёд. При этом «Омела» выскользнула у неё из рук и с сухим шорохом упала на пол. Сакурако медленно подняла книгу.

— Омела.

— Омела…?

— На Сюнкодай есть памятная стела «Омелы».

Сакурако показала мне заднюю обложку. На ней действительно были выцарапаны слова: «На Сюнкодай».

6

Покинув госпожу Харуму, мы сразу поехали на Сюнкодай. Проехали подземный переход, свернули по дороге к Суэхиро, и вскоре показался парк Сюнкодай.

Мы по невнимательности проскочили парковку, но, судя по навигатору, там были и другие места, где можно оставить машину. Сакурако свернула направо перед атлетическим парком и поехала дальше по дороге. Справа тянулся лес, но слева была обычная жилая застройка, и я начал сомневаться, правда ли тут может быть какая-то стела.

— Я в эти места почти не приезжаю.

Сакурако, похоже, немного знала этот район. Вскоре мы увидели ещё одну парковку и вышли из машины. Она закинула рюкзак на плечо, и мы пошли вдоль леса; вскоре я увидел тропинку и табличку с красной стрелкой: «Стела „Омелы“. Заросли белокрыльника».

— Белокрыльник…

— Да. Ранней весной здесь растёт целая колония белокрыльника.

Сакурако коротко сказала это и вошла на тропу. Белокрыльник цветёт у воды, и вокруг пахло прозрачной водой, густыми деревьями и землёй. Запах леса был таким насыщенным, что трудно было поверить, будто мы в городской черте. Я удивился.

— Сюда, да?

Мы спустились по тропе, которая шла под уклон. Вскоре дорога раздваивалась, но, чтобы мы не заблудились, там снова стояла узкая табличка, указывающая к стеле «Омелы». Мы снова поднялись по склону, окружённому бамбуковой травой и берёзами. Из-за вчерашнего дождя ноги чуть скользили, и я посмотрел на Сакурако, идущую впереди.

— Осторожнее, не упа…

В тот самый миг, когда я её окликнул, я сам, жалкий человек, опустился коленом на склон.

— Ты… это сейчас кому сказал?

Сакурако протянула мне руку, подняла меня наверх и широко ухмыльнулась. Не обращая внимания на грязь на ладони, она стряхивала грязь с моего колена и тихо сдерживала смех. Потом смех всё-таки прорвался.

— Не обязательно так смеяться…

Мне было досадно и стыдно, но, глядя на смеющуюся Сакурако, я постепенно и сам начал находить это забавным. В итоге мы оба расхохотались, и испуганная нами маленькая птица захлопала крыльями и улетела.

Мне показалось, что я очень давно не видел невинной улыбки Сакурако. Всё-таки я люблю её улыбку. И, как ни крути, люблю вот так куда-то ездить с ней.

— И всё-таки я не знал, что здесь есть такая стела.

Когда мы поднялись, дорога образовала Т-образный перекрёсток. Следуя указателю, мы повернули направо. Отсюда тропа была аккуратно вымощена. Мы почему-то пошли рядом по узкой дороге, где качались берёзы и бамбуковая трава.

— Поползень. А сейчас была седоголовая овсянка. Если повезёт, здесь можно встретить и большого пёстрого дятла.

Слушая птичий щебет, Сакурако объясняла мне, кто поёт. Большой пёстрый дятел — это, проще говоря, дятел. Я не знал, что такие птицы живут даже в городе.

Вскоре дорога подошла к тупику со скамейками. Там была тропа вниз, и я решил, что нам туда, но Сакурако указала за скамейки.

— Здесь.

Площадка для отдыха была сделана кругом. И когда я присмотрелся, увидел одну каменную стелу, словно обращённую к нескольким скамейкам.

— А…

На ней было высечено только: «Стела „Омелы“ Роки». Какая-то одинокая стела. Может, хоть то, что сквозь деревья отсюда виден город Асахикава, немного её спасало.

— Очень тихое и грустное место…

— Лучше, чем шумное.

Сакурако сказала это, положила рюкзак на большую скамью рядом, похожую на стол, и стала обходить стелу. Вокруг неё было вымощено. Сакурако немного подумала, а потом перевела взгляд на берёзу прямо рядом со стелой.

— Дай лопату.

— Что случилось?

Я, как было сказано, достал из её рюкзака складную лопатку.

— Кто знает.

Она привычным движением собрала лопатку и вонзила её у корней берёзы.

Я поспешно посмотрел на дерево. У корня оно раздваивалось и раскидывало тонкие ветки так, будто две половины отвернулись друг от друга.

— Эта берёза… какая-то грустная.

«Омела», кажется, была историей трагической любви. Рядом с ней такое дерево выглядело символично. И в то же время оно внезапно напомнило мне учителя Сасаки и Нацуко. Сакурако начала копать у корней берёзы.

— Давайте я сменю.

— Думаю, закопано глубоко. Иначе звери могли бы разрыть.

Я не хотел думать о том, что там зарыто. Но работа, видимо, предстояла физическая; немного помедлив, я всё-таки сменил Сакурако. У лопатки слегка шаталась головка, копать глубоко было непросто.

— Копай осторожно. Если его зарыли прямо так, можно не найти. Это кости младенца.

Тогда, наверное, лучше немного углубиться и снова уступить Сакурако. Думая об этом, я продолжал копать. Но не прошло и пяти минут, как наконечник лопатки задел что-то твёрдое.

— А.

— Что?

— Это…

На кость по ощущениям не похоже. Звук был твёрже, скорее металлический. Я отбросил лопатку и стал разгребать землю руками. Вскоре из влажной земли показалась маленькая квадратная металлическая коробка.

— Всё-таки… не кость.

Я поднял её, стряхнул землю и передал Сакурако.

— Музыкальная шкатулка…?

Это был предмет около двадцати сантиметров, похоже сломанная музыкальная шкатулка. Заводной ключ был сломан, внутри забилась земля. Сакурако, не заботясь о грязи, вытерла её подолом рубашки. Мне мельком бросились в глаза её белый живот и пупок.

Шкатулка, кажется, была устроена как небольшая коробочка для мелочей. Сакурако медленно открыла крышку. Внутри крышки было зеркало, покрытое трещиной. Дно шкатулки было выстлано красной тканью, а внутри, похоже, имелся второй ярус.

— Сакурако.

— Да.

Верхний лоток снялся с тихим стуком.

— …

Я задержал дыхание.

— …Они тоже кремированные?

— Нет. Но мелких костей не хватает, и они не отбелены. Полагаю, тело, когда-то зарытое в земле, выкопали и переложили сюда.

Сакурако ответила тихо.

В шкатулке лежали маленькие человеческие кости, сложенные в форму тела.

— …Не могу поверить, что они правда здесь…

Не обращая внимания на моё потрясение, Сакурако села на ближайшую скамью и стала бережно вынимать и проверять кости из шкатулки. Я отвёл взгляд. Было не столько мерзко, сколько грустно.

— Мм?

— Что такое?

Сакурако остановилась и подняла один осколок кости. Это была кольцеобразная кость. Я вдруг задумался: какая это часть тела? Она была чуть меньше черепа.

— …Это не кость младенца. Вероятно, она принадлежит женщине по имени Нацуко, которую нашли в кладовой. Фрагмент поясничного позвонка.

— Поясничного? Почему он здесь?

Сакурако с недоумением посмотрела на кость. И правда, почему она оказалась среди других? Но вдруг Сакурако рассмеялась.

— Сакурако?

— Грудь. Понятно.

— Грудь?

Я моргнул.

— Mammillary process. Поясничные позвонки — это ряд костей, и у них есть пять крупных отростков. По бокам от центрального, если сравнивать с человеческой рукой — примерно там, где указательный и безымянный пальцы. Следы этих поперечных отростков на латыни называют маленькими грудями.

Сакурако погладила кость на ладони и улыбнулась.

— То есть…

— Скорее всего, её положил учитель Сасаки. Очень на него похоже.

Костяному младенцу — костяную грудь. Да, это действительно мысль человека, прекрасно знающего кости. Наверное, это была его доброта: чтобы ребёнку хотя бы не было одиноко.

— Значит… после смерти Нацуко учитель Сасаки выкопал кости ребёнка, сложил в эту шкатулку и снова закопал здесь?

— Вероятно.

Сакурако вернула кость в шкатулку и уже собиралась закрыть крышку, но, кажется, что-то заметила и снова просунула внутрь пальцы.

— Что это…

Пробормотала она.

— Что-то нашли?

— Нет…

Сакурако сказала это почти стоном. Она осторожно выкладывала на потускневший красный фетр шкатулки маленькие белые косточки. Они были такими крошечными, что казалось, вот-вот растают и исчезнут.

— Большой палец… той же длины, что и третий.

— Третий?

Я не понял, что она хочет сказать. Но она действительно хмурилась, глядя на кости, словно что-то её глубоко тревожило.

— И что… это значит?

— Нет… Сначала вернёмся к той даме.

Сакурако вручила мне рюкзак и грязную лопатку, прижала шкатулку к груди и быстрым шагом пошла обратно по тропе. В машине она снова почти всё время молчала.

Когда мы вернулись к госпоже Харуме, она, едва увидев шкатулку в руках Сакурако, словно что-то поняла и резко раскрыла глаза.

— Нашлись?!

Госпожа Харума подъехала к нам на коляске.

— Вы искали это?

— Ах…

С нечленораздельным звуком госпожа Харума протянула руки и приняла шкатулку. Она лишь чуть-чуть заглянула внутрь, сразу закрыла крышку и прижала шкатулку к груди.

— Теперь… теперь я смогу положить его вместе с ней в могилу.

— Да. Тогда однажды и настоящая мать окажется в той же могиле.

— Что…?

Голос госпожи Харумы дрожал от рыданий, а Сакурако спокойно сказала это и кивнула. Но из горла госпожи Харумы вырвался короткий испуганный звук.

— Ч-что вы говорите?

— Разве нет? Вы ведь тоже войдёте в эту могилу.

— Сакурако, настоящая мать… Но ведь ребёнок был Нацуко…

Я тоже не понимал, о чём она.

— Нет. Не она.

Но Сакурако твёрдо покачала головой. Кончики сцепленных пальцев госпожи Харумы беспокойно дрожали.

— Причин несколько.

Сказав это, Сакурако без спроса придвинула стул, тяжело села, закинула длинную ногу на ногу и посмотрела на госпожу Харуму. Та незаметно побледнела и, испуганно избегая взгляда Сакурако, опустила голову.

— Вы сказали, что женщина по имени Нацуко родила ребёнка в вашей комнате и сама пошла его хоронить. Не факт, что она похоронила младенца именно на Сюнкодай, но для женщины сразу после родов такая работа была бы слишком трудной. Ошибка могла стоить жизни.

Это, пожалуй, правда. Даже мне, мужчине, копать у корней дерева было тяжело, пусть и недолго. Делать такое после родов кажется почти невозможным.

— Кроме того, если её мать и бабушка, как вы сказали, торговали собой, она, забеременев нежеланным ребёнком, могла знать, куда обратиться. Судя по тазу, женщина по имени Нацуко действительно была беременна в прошлом. Так или иначе, ей не было необходимости рожать именно в вашей комнате. Но роды, по вашим словам, произошли там. Значит… была причина, по которой это должно было случиться именно там.

Госпожа Харума молчала, всё так же опустив голову. Она не кивнула, но и не отвергла слова Сакурако.

— Я не хочу этим сказать что-то особенное. И не думаю, что вы убили ребёнка. На первый взгляд травм не видно. Плод младше тридцати двух недель не может самостоятельно дышать, потому что лёгкие ещё не сформированы. Возможно и то, что умерший внутриутробно плод просто вышел наружу. Родится ли младенец живым, не зависит от желания матери. Они рождаются по собственной воле.

Госпожа Харума вздрогнула. Кулаки у неё на коленях крепко сжались.

— Поэтому я не хочу вас обвинять. Просто хочу знать. Я не люблю, когда меня обманывают. Ребёнка родила не Нацуко. Это были вы, верно?

— …

— Пальцы младенца. Они были того же кельтского типа, что и у вас. Конечно, форма стопы родителя не обязательно наследуется напрямую. Но, по крайней мере, у женщины по имени Нацуко большой палец был длиннее остальных: египетский тип.

Госпожа Харума долго молчала, сжимая кулаки так сильно, что они побелели. В тяжёлой тишине из открытого окна доносился уличный шум.

— Кельтский тип стопы действительно очень редок. Раз это наследуемый признак, нельзя полностью исключить, что где-то локально он встречается чаще. И случайное совпадение тоже не невозможно. Но с точки зрения вероятности матерью младенца следует считать женщину с кельтским типом стопы. То есть мать младенца — вы.

— …Вы правы.

Наконец госпожа Харума тонко и долго выдохнула.

— У отца и брата была такая же форма стопы.

Она подняла лицо с видом человека, который сдался, и сказала это спокойным тоном.

— Мы с Нацуко действительно были очень близки. Я знала о её происхождении, но мы были почти ровесницами, и я сама не могла свободно выходить наружу. Отец привёл Нацуко, мы сразу поладили, и дни стали такими счастливыми, что веселее, казалось, не бывает.

Ки-и, ки-и, ки-и — заскрипела коляска. Госпожа Харума подъехала к окну и прикрыла его наполовину, чтобы ветер не дул слишком сильно.

— Нацуко заботилась обо мне так преданно. Словно любила моё тело как своё собственное. Нам достаточно было встретиться взглядами, и мы понимали чувства друг друга, будто были связанными половинками одного целого. А эту шкатулку я подарила ей. Это было моё сокровище.

Госпожа Харума нежно посмотрела на шкатулку. Та лежала на столике у кровати и тускло блестела в лучах клонящегося солнца.

Снова медленно поскрипывая колёсами, госпожа Харума вернулась к кровати и стала осторожно вытирать землю со шкатулки полотенцем. И под аккомпанемент двух мерных звуков — шороха полотенца и скрипа столика — она негромко, запинаясь, раскрыла нам своё прошлое.

О том, как влюбилась в мужчину, знакомого отца, который время от времени бывал у них дома.

О том, как Нацуко писала для неё прекрасные любовные письма.

О том, как благодаря умелому посредничеству Нацуко им удалось тайно растить любовь.

О том, как потом, когда против воли госпожи Харумы уже продвигали разговоры о помолвке, она узнала, что у возлюбленного есть семья, рассталась с ним и одновременно поняла, что носит ребёнка.

— Наверное, Нацуко, которая помогала мне в любви, тоже чувствовала вину. Пока мы вдвоём не знали, что делать, у меня внезапно начались роды. С помощью Нацуко я родила ребёнка, а она позаботилась обо всём: и о комнате, испачканной кровью, и о мёртвом младенце.

Сакурако, сложив пальцы на коленях треугольником, на редкость тихо слушала рассказ госпожи Харумы. Ребёнка, как и вывела Сакурако, родила всё-таки госпожа Харума. Поэтому Нацуко и смогла сразу пойти хоронить ребёнка. Но какой смысл был вот так вскрывать её прошлое?

— Нацуко защитила меня. Даже ценой своей любви к моему брату. Но когда я вышла замуж, Нацуко ушла от меня.

Голос госпожи Харумы дрогнул.

— Когда я опомнилась, я осталась одна. Хотя, возможно, это и называется расплатой за собственные поступки.

Госпожа Харума печально сказала это, посмотрела на вещи учителя Сасаки и шкатулку и тихо заплакала. Я ничего не мог сказать. Банальное утешение ничего бы не значило и было бы невежливым. А особых слов я не нашёл. Сакурако тоже молчала. В итоге мы просто сидели на стульях и молчали, пока не зашло солнце и комната не потемнела.

В машине на обратном пути было тяжело. Я совсем пал духом, чувствовал безысходность и уже не имел сил расспрашивать Сакурако о кошачьих костях.

— В итоге… почему учитель Сасаки не похоронил кости Нацуко?

— …А как ты думаешь?

После короткой паузы Сакурако ответила вопросом.

— Не знаю. Сначала я подумал, что он так сильно её любил. Но если любил настолько, почему не добился своего и не был с ней до конца…

Учитель Сасаки так и остался в моей голове неясным. Он не похоронил кости потому, что любил кости? Или потому, что любил Нацуко?

— Твоя дурная привычка.

— Что?

Сакурако бросила взгляд в мою сторону, пока я мучился мыслями, и сказала:

— Истина не всегда бывает одна.

— Что вы имеете в виду?

— Кости младенца выкопал, скорее всего, учитель Сасаки. И я не думаю, что он не заметил фаланг пальцев ребёнка.

Возможно, так и есть. Раз заметила даже Сакурако, то учитель Сасаки, который отчищал кости, не мог не заметить. Тем более он был учителем биологии. Но почему это стало причиной, по которой он не сошёлся с Нацуко?

— Не понимаешь? Заметив фаланги, он всё равно положил внутрь кости Нацуко. Думаю, потому что ошибочно считал матерью ребёнка именно её. Он тоже знал, что такая форма стопы редка. Увидев младенца с такой же формой стопы, как у его сестры, почему он всё равно не заподозрил сестру? Тебе не странно?

— Это… да, правда.

— Госпожа Харума сказала, что форма стопы наследуется по отцовской линии. Поэтому учитель Сасаки, вероятно, подумал, что отцом женщины по имени Нацуко был его собственный отец.

— Что? Н-но ведь у Нацуко отца не было…

И тут я наконец понял. Да, отец Нацуко неизвестен. Но доказать, правда это или нет, трудно. Возможно, в действительности отец учителя Сасаки и госпожи Харумы был в таких отношениях с матерью Нацуко.

— А… вот как.

— Госпожа Харума тоже сказала, что они с Нацуко были похожи. Наверняка окружающие думали так же. Тогда и обстоятельства, при которых она попала в дом Сасаки, выглядят понятными. Как было на самом деле, неизвестно. Но, по крайней мере, учитель, вероятно, так считал. Кости младенца сохранили форму. Если тело не кремировать, а закопать в землю, кости тоже возвращаются в почву. Поэтому, думаю, учитель выкопал младенца через несколько лет. И тогда, вероятно, убедился, что между ним и Нацуко есть кровная связь.

Дальше ты и сам понимаешь, словно сказала Сакурако, снова мельком посмотрела на меня и прибавила громкость стерео, вслушиваясь в голос владыки Диабеля.

— Понятно… Вот почему…

Это была грустная история.

И всё-таки прятать в комнате кости любимой женщины или выкапывать кости младенца — не нормально. Но Сакурако, наверное, понимала. Глядя на её невозмутимый профиль за рулём, я подумал: наверное, я смогу понять этого человека, но никогда не смогу понять её сердце.

7

На следующий день я отменил встречу с другом и приехал в Каймоно-коэн. Я поставил велосипед на стоянке, посмеявшись над табличкой «Не кормить голубей», где у слога «ни» стерлась вертикальная черта и получилось что-то вроде «голубей ко», и направился в большой книжный у вокзала.

Вечером, вернувшись домой, я всё-таки не смог перестать думать о том, что за книга «Омела». Я не был уверен, что найду её сам, поэтому сразу воспользовался поисковым терминалом. Результат велел обратиться напрямую к сотруднику.

— Что, её нет?

— Простите, можно заказать полное собрание сочинений Токутоми Роки, но…

Когда я спросил у стойки, мне сказали, что отдельно «Омела» уже не продаётся.

— Полное собрание… Там ведь много томов?

— Да. Кажется, больше двадцати. По одному они не продаются.

— Д-двадцать…

Купить всё собрание — это, как ни крути, уровень, на котором улетает не одна купюра с Юкити.

— Понятно. Ничего, спасибо…

Конечно, я не мог такое купить, поэтому поблагодарил доброго сотрудника, который специально проверил по компьютеру, и вышел из магазина. Обычные карманные издания, похоже, все сняты с печати.

Я подумал, не сходить ли к госпоже Харуме и не попросить у неё книгу. Но не хотелось. Уже собираясь смириться и тронуться на велосипеде, я вспомнил, что учитель Исодзаки говорил: на внеклассном занятии он видел стенд об «Омеле».

— Точно, музей Хокутин.

Отсюда было далековато, но доехать можно. К счастью, погода была ни жаркой, ни холодной, а как раз приятной, слегка пасмурной. То ли поэтому ехалось легко, но дорога оказалась не такой тяжёлой, как я ожидал, и я добрался раньше, чем планировал. Главное, чтобы не был выходной. Белая табличка с красными буквами «Открыто» встретила меня у входа. И, похоже, вход был бесплатный. Это очень радовало.

Я вошёл в кирпичное здание, и внутри оно, как и ожидалось, отличалось от обычного музея. Плакаты на стенах были связаны с Силами самообороны, у входа в магазине продавались камуфляжные сумки и DVD с Blue Impulse. Женщина на стойке регистрации тоже была строго одета в жакет цвета хаки, похожий на парадную форму Сил самообороны.

Сразу у входа на большом экране шло не историческое видео, а что-то связанное с Силами самообороны. Музей находится на территории асахикавского гарнизона сухопутных Сил самообороны, так что это естественно. И всё же я начал тревожиться: правда ли здесь есть материалы по «Омеле» и Роке? Но стоило пройти к экспозиции, и тревога исчезла.

Музей Хокутин был музеем истории Асахикавы: освоение земли, переселение Седьмой дивизии, развитие города как военного. Живо и откровенно там были представлены трудности людей, осваивавших суровую природу, жизнь переселенцев, тоска, страдания и решимость призванных солдат, погибших на войне.

Я задумался, почему это так берёт за сердце, и понял: большая часть экспонатов похожа на вещи умерших. Не прилизанные выставочные предметы, а вещи, у которых когда-то точно был владелец, жизнь, следы использования. Всё это подступало ко мне слишком ясно.

Одновременно там были выставлены ружья, мечи и другое оружие, созданное, без сомнения, чтобы отнимать жизни. Я всё-таки парень: от гладкого блеска на миг захватило дух, но стоило подумать, что на самом деле они могли купаться в крови, стало не по себе, и я поспешно ушёл дальше.

Сильнее всего потрясало то, что все эти вещи были безусловно современными. Не древность, а всего каких-то сто лет назад или около того. Это снова меня удивило. Выставленный велосипед был чёрным и тускло блестел, но мало отличался от тех, на которых ездим мы.

Седьмая дивизия, известная как северный гарнизон, сформированная для защиты и освоения Хоккайдо, — неотъемлемая часть истории Асахикавы. Около 1900 года её передислокация сюда сильно изменило город. Население, не дотягивавшее и до четырёх тысяч, через десять лет стало сорокатысячным; перемены, наверное, были огромными.

Снова удивляясь старому облику Асахикавы, я обошёл экспозицию с первого этажа на второй и со второго обратно на первый, а потом заметил, что раздела об «Омеле» так и не было. Может, учитель Исодзаки ошибся? Я уже собирался уходить и вдруг увидел, что в глубине магазинчика у входа есть книжный уголок.

— Так он был прямо у входа…

Едва не уйдя, я подошёл к уголку. Там, рядом с разными книгами об Асахикаве, был выставлен стенд «Седьмая дивизия и литература».

— Нашёл. «Омела»…

Рядом с именами Ито Сэй, Иноуэ Ясуси и Мори Огай, писателей, связанных с Седьмой дивизией, большая часть стенда была посвящена Роке. Кроме панели, там были чайная утварь, веер и другие повседневные вещи, возможно, которыми он пользовался, когда приезжал на Хоккайдо, а также несколько его произведений. Особенно много места занимала «Омела».

Рока, хоть его и называли писателем, связанным с Асахикавой, кажется, был токийским писателем. Но «Омела» связана с Асахикавой потому, что главный герой служил в Седьмой дивизии и жил в Асахикаве. Похоже, реальный юноша, состоявший в Седьмой дивизии, записал свою жизнь и попросил Року превратить её в книгу.

— Самоубийство из пистолета…

Несчастный человек по имени Дзэнпэй, потерявший в молодости слишком многое, покончил с собой, выстрелив из пистолета. Я вспомнил старый пистолет, выставленный на втором этаже.

— Вас это заинтересовало?

— А?

Когда меня внезапно окликнули, рядом оказался крупный мужчина в военной форме.

— А… Просто я хотел узнать, о чём книга. Искал в книжном, но её вроде уже не печатают.

— Да. В любом случае, даже если читать, она немного сложная, не из лёгких.

Сказавший это мужчина, похоже, был директором музея. Он попросил меня немного подождать и спустя некоторое время вернулся с одной книгой. В ней пересказывалась «Омела» и рассказывалась жизнь молодого человека, ставшего прототипом героя.

— Дам вам почитать это. Думаю, так будет понятнее.

— Что? Правда можно?!

Я удивился такому внезапному предложению, но постарался как можно вежливее поблагодарить. Когда я рассказал, что пропустил день внеклассного занятия, директор даже провёл мне экскурсию по музею. Наверное, принял за прилежного ученика.

Когда на втором этаже я спросил о пистолете, мне сказали, что этот сравнительно новый, а пистолет, из которого умер Дзэнпэй, был гораздо старше.

— На Сюнкодай вы уже были?

Директор остановился напротив пистолетов, у витрины с множеством мечей, и обернулся ко мне.

— А… да. Красивое, но грустное место.

— Там есть стихотворение Роки: «Сюнкодай. Стою, вспоминая юношу, чьи кишки разорваны, и дует осенний ветер».

— Кишки…

Рока и кишки. Песня Нацуко была написана по образцу этой? Но всё равно звучание пробирало до дрожи. Я нахмурился, и директор, кажется, понял мои мысли; он медленно покачал головой.

— Нет. «Кишки разорваны» звучит жутко, особенно учитывая самоубийство Дзэнпэя, но на самом деле смысл не такой. Дзэнпэй умер у себя на родине, в Мияко.

В клинке меча, влажно блестевшем передо мной, отражался я, непонимающе моргающий.

— Правильно понимать это как «разрывающее кишки» чувство. То есть душевная мука. Страдание разлуки, грусть, боль такая, будто кишки рвутся.

— Что…?

— Рока, вероятно, очень проникся Дзэнпэем. Он выразил этим словом боль от того, что Дзэнпэй умер с сожалениями, и всю тяжесть его жизни.

— Разрывающее сердце чувство…

— Думаю, это был очень прямой юноша. Именно поэтому его сожаление, наверное, было больно и самому Роке… Что-то случилось?

— А. Нет.

Директор с удивлением окликнул меня, застывшего на месте. Я поспешно пришёл в себя, но чувствовал, как сердце бешено колотится под рёбрами.

После объяснений я покинул музей Хокутин и снова сел на велосипед. На обратном пути стало ужасно холодно, и я решил заглянуть в магазин тайяки. Он существует уже очень давно, раньше был у вокзала Асахикавы. Помню, в холодные дни, пока мы ждали автобус, бабушка часто покупала мне там сладости.

— Можно что-нибудь сразу купить? Банановую выпечку или тайяки, что угодно.

Все жители Асахикавы любят тайяки из этого магазина. Особенно банановая выпечка отсюда — без преувеличения душевный вкус Асахикавы. Насколько она популярна? Здесь покупают по двадцать, по тридцать штук за раз. Даже у нас в морозилке обычно лежат их тайяки. Поэтому часто, если прийти внезапно, ничего не купишь; нужно заранее звонить и заказывать.

— Две тайяки могу дать сразу.

— О, тогда пожалуйста.

К счастью, сегодня мне удалось сразу взять две штуки.

— Горя… ай!

Тёплая еда добра и к сердцу. Выйдя из магазина, я сразу достал из пакета горячую тайяки и откусил. Сладкая горячая паста из бобов с идеальной солоноватостью мягко и сочно вытекла изнутри. Тонкое тесто было хрустящим и ароматным, но не терялось само по себе; оно крепко держало начинку и подчёркивало её.

Не обращая внимания на то, что могу обжечь язык, я за несколько укусов съел первую. Хотел было взяться за вторую, но раз уж есть возможность, захотелось на этот раз есть медленнее. Купив чай в круглосуточном магазине, я устроился на скамейке на улице Гиндза Накамисэ.

Стараясь не испачкать руки тайяки, я достал со дна сумки одолженную «Омелу» и открыл. Это была по-настоящему грустная история.

Всё начиналось с того, что отца героя несправедливо заключили под стражу. Но благодаря помощи одного генерала главный герой Дзэнпэй смог учиться, влюбился в дочь полковника, которого генерал назначил его опекуном, стал её наречённым, однако из-за множества причин помолвку расторгли.

Он поступил в военное училище, был распределён в Седьмую дивизию, потом началась война, но судьба не стала к нему мягче. Они с невестой по-прежнему любили друг друга, но окружающие не позволяли им быть вместе; отчаянные усилия ломались безжалостно, Дзэнпэй был ранен, заболел туберкулёзом и на родине застрелился.

В его жизни слишком многое осталось без награды и без прощения. Читая, я думал о женщине по имени Нацуко.

Я достал из сумки фотографию, которую так и не вернул. Жизнь Дзэнпэя, который сравнивал себя с омелой, потому что существовал благодаря поддержке генерала, почему-то наложилась у меня на Нацуко. Наверное, поэтому ей нравилась эта книга. И именно поэтому для них «Омела» имела особый смысл.

— Разрывающая кишки…

Я вспомнил стихотворение Роки. Я решил, что песня Нацуко — упрёк. Но что если она была написана по образцу стиха Роки, а «кишки» означали разрывающее сердце страдание?

К омеле приравняв свои мечты, мой труп —

над разорванным нутром

белокрыльник расцветёт.

Может, смысл был таким: «Моя жизнь, как омела, была зависимой и не такой, как хотелось, но над этой печалью теперь всё же расцвели цветы». Цветение цветов не казалось мне простым горем. Я уже умру, мне было больно и обидно, но теперь не надо об этом тревожиться. Возможно, именно такие слова Нацуко оставила госпоже Харуме.

— …Надо вернуть.

С этой недели уже октябрь. День короткий. Скоро наступит ночь. Я понимал это, но всё равно снова сел на велосипед.

Так оставлять нельзя.

Госпожа Харума удивилась моему внезапному визиту, но не прогнала. Я извинился за то, что вчера не отдал фотографию, и теперь передал её. Увидев песню Нацуко, госпожа Харума снова тихо заплакала. Но эти слёзы казались теплее, чем вчера.

8

В понедельник следующей недели я снова был в кладовой. Учитель сказал, что немного задержится. Мне предстояло одному начать уборку, но раньше сортировки я решил ещё раз поискать кошачьи кости.

— Всё-таки… нет.

Но похожих костей так и не нашлось. Почему Сакурако украла школьный препарат? Причём не какой-то особенный, а кость, которая у неё уже была.

— А, чёрт.

Задумавшись, я прислонился к стене кабинета биологии, и за спиной снова раздался неприятный звук. Плакат со скелетом. Хотя я уже однажды это сделал, я опять его порвал. И на этот раз серьёзнее: часть руки громко разошлась.

Я поспешно снял плакат и заклеил его скотчем. Но из-за спешки локтевая и лучевая кости немного сместились.

— Совсем чуть-чуть, ничего страшного…

Я подумал, не переклеить ли, но если снова оторвать скотч, повреждение станет только хуже, поэтому оставил. На букву U в слове Ulna у локтевой кости попал ворс от разорванной бумаги, но в остальном всё было нормально. Я повесил плакат обратно. Если нормально извиниться, учитель Исодзаки за такое простит.

— Улна?

Я ещё раз проверил повешенный плакат. Пока смотрел на заинтересовавшую меня букву U, я кое-что понял. Кошку Сакурако звали Улна — локтевая кость. Почему дать кошке имя «локтевая кость»? Почему не бедренная, например?

— Неужели…

Когда одна внезапная гипотеза оформилась у меня в голове, разные вещи стали соединяться одна за другой.

Пока я стоял, ошеломлённый, зазвонил смартфон. Я вздрогнул и, едва не уронив его, поспешно достал из кармана. На миг я надеялся, что это Сакурако, но нет. Звонил Арихара. Очень кстати.

Через час я спешно покинул школу и направился в Нагаяму. Конечно, чтобы увидеть Сакурако. Наверное, следовало сначала позвонить, но сегодня было всё равно, дома она или нет. Если нет, я просто буду ждать, пока вернётся.

Сегодня ворота дома Кудзё были открыты. К тому же перед домом няня подметала метлой.

— Ах, молодой господин. Барышня в гостиной.

Я кивнул встретившей меня с улыбкой няне и вошёл в дом Кудзё. Сегодня она, похоже, не собиралась провожать меня внутрь. Только потом я понял: со мной окончательно перестали обращаться как с гостем. Если подумать, это радовало, но тогда я был слишком решителен, чтобы заметить.

Сакурако у балконной двери, возле кресла-скелета, лениво читала книгу на ветру. Конечно, несмотря на то что Сакурако барышня, на коленях у неё была не высокая литература и не книжка с картинками, а энциклопедия человеческих костей. Гектор, лежавший у её ног и позволявший ей гладить живот пальцами, заметил меня раньше неё.

Гектор поднялся с цокотом когтей, и Сакурако тоже подняла голову. Она, кажется, очень удивилась моему внезапному появлению, моргнула и уронила энциклопедию на пол.

— Я пришёл кое о чём спросить.

— Что опять так внезапно? У меня сейчас дела.

— Тогда я уйду, как только закончу.

Сказав это, я поднял энциклопедию. В дом вернулась няня. Она уже собиралась идти на кухню со словами: «Сейчас заварю чай», но я ответил, что скоро уйду и не нужно. Тогда няня спросила: «А есть не хотите?» — и Сакурако жестом велела ей удалиться. Няня огорчённо сморщила лицо и снова вернулась подметать сад.

— Так в чём дело?

Сакурако посмотрела на Гектора, который беспокойно кружил вокруг меня, требуя погладить, а потом, когда это не сработало, схватил мячик и стал изо всех сил просить поиграть. Она велела ему: «Сидеть», — и спросила меня.

Я погладил милого Гектора по голове, а потом, пользуясь случаем, пролистал энциклопедию, открыл страницу с рукой, положил книгу Сакурако на колени и сразу начал:

— Я подумал, почему именно локтевая кость.

— Что?

— О происхождении имени кошки Улны. Почему не плечевая кость, не бедренная, а именно локтевая? Вы ведь всегда говорите, что у всего есть кости, причина.

— …

Сакурако сжала брови. Я продолжил, не обращая внимания.

— Из кладовой исчезли кошачьи кости. Я думал, может, это ошибка полиции, но потом задумался. В тот день во всей суматохе вынести кости мог и другой человек. К тому же кошки в списке не было. И вы сказали мне, что кошачьих костей не было, что вы ошиблись. Но я не верю, что именно вы, особенно в вопросе костей, могли так ошибиться.

— Нет, я тоже могу ошиб…

— Да. Но, думаю, в этот раз дело не в этом. Вернёмся к имени. Кость, которая должна была быть, исчезла, и её нет в списке. Значит, преступление совершил тот, кто составлял список. То есть Сакурако. Я понял это. Но всё равно не хотел верить, что вы могли самовольно украсть школьную вещь. Поэтому решил: если вы всё-таки вынесли её, должна быть причина. Я не понимал, какая. Пока не заметил школьный плакат с человеческим скелетом.

Я ткнул пальцем в фотографию белой руки в энциклопедии. Сакурако наклонила голову, заглядывая.

— Локтевая кость — одна из двух костей между плечом и запястьем. Да, одна из двух. Кости от локтя до запястья две. Значит, рядом с локтевой должна быть лучевая. То есть радиус. Поясничный позвонок, который лежал в шкатулке. Латинские названия костей… Вы, как и учитель Сасаки, вкладываете в кости какой-то смысл?

Сакурако ничего не сказала. Лица я не видел. Но её ресницы едва заметно дрогнули.

— Если одну кошку звали Улна, значит, возможно, была ещё одна кошка, носившая имя лучевой кости. Ещё одна. Кошка по имени Радиус. Как вам? Я ошибаюсь?

— …Продолжай.

— Но в этом доме был только один кошачий скелет. И вы почему-то украли школьный кошачий препарат. Если вам просто нужны кошачьи кости и подойдут любые, нет смысла красть школьные. Вопрос в том, почему нужна была именно школьная кошка. Ответ, кажется, только один. Украденные вами кости и есть кости Радиуса.

Гектор, видимо решив, что я издеваюсь над Сакурако, вдруг лизнул мне тыльную сторону ладони. Чёрные глаза смотрели на меня снизу и говорили: «Ссориться нельзя». Я пробормотал: «Всё нормально», — и погладил его по голове. Но рассказ ещё не закончился.

— …И если вынесенные вами кости — Радиус, я стал думать, как они вообще оказались там. Возможно, вы сами их пожертвовали. Но эти кости давно лежали в кладовой. Поэтому я спросил у Арихары. И у завхоза Хори тоже. Он работает в школе двадцать лет. В день Мэйсэйсая он увидел нас с вами и удивлённо спросил, какие у нас отношения. Я решил, что он удивился, потому что я шёл рядом с красивой взрослой Сакурако. Но на самом деле причина была другой. Он знал вас. Помнил, и поэтому удивился, что вы идёте вдвоём со мной.

С губ Сакурако сорвался тихий выдох, похожий на смирение.

— …Сакурако, вы моя сэмпай. То есть выпускница нашей школы.

Она не отрицала. Вместо ответа захлопнула энциклопедию.

— Старшая школа Мэйсэй ещё десять лет назад была женской. Когда вы там учились, она, наверное, ещё не стала совместной. Это не школа для барышень, но если это женская школа, не так уж странно, что вы, барышня, там учились. И… биологию вам преподавал учитель Сасаки. Я прав?

Когда я договорил, она раскрыла ладонь, словно останавливая меня, и вдруг рассмеялась.

— …Прав. Неплохо понял. Для юноши очень достойно.

— Благодаря кое-кому у меня тоже, похоже, появилась привычка рассуждать.

Сакурако захлопала в ладоши и покачала головой.

— Думаешь? Проницательности тебе не хватает, но наблюдательность у тебя была изначально. Ты ведь цепляешься за скучные мелочи. Возможно, ты куда больше подходишь на роль детектива, чем я.

— Что?

Сказав это, она жестом велела мне продолжать. Да, мои рассуждения ещё не закончились.

— А… эм, вы знали учителя Сасаки. И, наверное, были близки. Именно поэтому вам не хотелось говорить о найденных человеческих костях. Это было вашим уважением к нему, разве нет? Кроме того, вы называли его «учитель Сасаки», а не пренебрежительно, как обычно. Если подумать, для вас это очень необычно.

Сакурако медленно кивнула. На краю её губ появилась мягкая улыбка.

— …Я говорила, что перед созданием препарата проводят вскрытие, верно? Нужно убрать лишнее. Этому искусству я научилась у него. И тому, как искать в лесу мёртвых животных. Конечно, и тому, как извлекать кости и собирать их. Ни я, ни он не любили разговаривать, поэтому лишнего не говорили. В сущности, лишнее и не требовалось. Перед нами были кости. О его личной жизни я знаю мало. Но… он был по-настоящему хорошим учителем.

Договорив, она попросила меня немного подождать и поднялась на второй этаж. Когда вернулась, в руках у неё был деревянный ящик. Я его узнал.

— Не думала, что ты меня раскусишь.

С этими словами Сакурако поставила ящик на стол. Медленно открыла крышку. Внутри лежали маленькие кости. Они были очень похожи на кошачий скелет, стоявший в гостиной.

— …Вы пришли на фестиваль из-за этой кошки?

— Нет. Я хотела увидеть, но не собиралась оставлять её у себя.

— Тогда почему?

— Нужна была реставрация. Я не хотела, чтобы это делал кто-то другой. Хотела сделать сама. Я не собиралась скрывать, просто из-за полиции и всего остального не успела сказать.

— Тогда почему не добавили в список?

— Я не хотела, чтобы её выставляли в неполном состоянии. Для меня это особенный препарат. Если я не могла предоставить его в идеальном виде, я даже думала его утилизировать. Это моя гордость остеолога-реставратора.

Гордость остеолога-реставратора. Если подумать, сколько сердца Сакурако вкладывает в препараты, я мог это понять. Нежелание выставлять их в неполном состоянии наверняка было искренним. Настолько она вкладывала душу в кости.

— Значит, Радиуса не удалось отреставрировать?

— …Нет.

Сакурако снова выдохнула. Похоже, это был вздох.

— …Это из-за тебя.

— Что?

— Ты заговорил о том, какими кошки были при жизни. Я решила, что это глупость. Но почему-то и сама начала думать о них, когда они были живы. Улна и Рэй всегда прижимались друг к другу и правда были очень близки… По-настоящему глупо.

Я удивлённо моргнул, и она неловко пожала плечами.

— После смерти остаются кости… Чувств нет. Но я вдруг подумала, что хочу снова оставить их вместе. Нет, может быть, дело в человеческих костях из кладовой и костях, найденных на Сюнкодай. Даже учитель Сасаки видел в костях особые чувства.

— Сакурако…

— То есть… я не захотела возвращать. Хотела оставить её рядом с собой, вместе с Улной. Как раньше. Поэтому я тебя обманула. Но вообще-то этот препарат можно считать и моими костями. Что плохого, если они будут у меня!

Сказав это уже почти вызывающе, Сакурако обиженно надула губы.

— …Тогда надо было сказать честно.

— Не хочу. Тогда вышло бы, будто я такой же эмоциональный и глупый человек, как все. Такая сентиментальность бессмысленна. В самом деле бессмысленна. У собаки и то больше самообладания.

Сакурако посмотрела на Гектора. Он сидел с мячиком в пасти и терпеливо ждал нас. Из чёрных складок его губ тянулась длинная нитка слюны. Мы оба некоторое время молча смотрели на Гектора, а потом почти одновременно прыснули.

— И как вам ощущения после такой бессмысленной глупости?

— Какой же ты злой.

— Конечно. С кем поведёшься, Сакурако.

— Что ты сказал?

Сакурако снова обиделась. Но Гектор, обрадовавшись нашему смеху, резко запрыгнул Сакурако на колени и начал яростно облизывать ей руки и подбородок, так что её злость, кажется, тут же исчезла. Собаки невероятны.

— …Это был дождливый день.

Когда Гектор успокоился и наш смех стих, Сакурако посмотрела на балкон и тихо пробормотала. Снаружи незаметно начался дождь, и потускневшие садовые гортензии дрожали под каплями.

— В тот день тоже шёл дождь. Я держала умерших Улну и Радиуса и не знала, куда ещё идти. Похоже, их отравили. Няня не говорила вслух, но, наверное, думала, что виноват человек, с которым нам было неудобно связываться. Поэтому она не позволила везти их в больницу. Скорее всего, даже там их бы не спасли. Я прижала к груди двух кошек, одну за другой переставших двигаться, долго не знала, что делать, а потом побежала в школу. Учитель Сасаки ни о чём не спросил. Ничего не спрашивая, провёл вскрытие… Таким он был человеком.

Сакурако заговорила тихо. Я понял, что она открывает мне важное воспоминание, и в груди стало болезненно тепло.

— После того дня учитель и дальше внимательно меня наставлял. Чтобы однажды я могла сама правильно делать препараты. Он был выдающимся остеологом-реставратором. И называл меня своей единственной любимой ученицей.

— Значит, это препарат-воспоминание… отправная точка.

— Лишнего он правда не говорил... Но однажды рассказал о своей спутнице. На самом деле это была женщина, с которой ему не суждено было быть до конца. Она умерла, но они наконец-то стали одним целым. Только в смерти она смогла остаться рядом с ним. Так он сказал. Если подумать, тогда кости уже были там. Вместе с ним.

Пальцы Сакурако снова бережно погладили кошачьи кости. Я гладил Гектора и чувствовал лёгкую ревность к учителю Сасаки.

Я не думаю, что Сакурако способна любить кого-то как обычный человек. Но для неё учитель Сасаки, наверное, был особенным. Наверняка между ними существовал мир, понятный только им двоим. Мир, куда я никогда не смогу войти. Место, до которого я, наверное, за всю жизнь не доберусь.

— Для него смерть всегда была покоем и завершённой формой. Думаю, он без сомнения был счастлив.

Сакурако тихо выдохнула. В этом выдохе было что-то сладкое и печальное, и меня это раздражало. Ведь рядом сейчас был я.

— …Радиуса можно не возвращать.

— Что?

Похоже, раз я её раскрыл, она уже приготовилась вернуть кости в школу. Сакурако широко раскрыла глаза.

— Я поговорил с учителем Исодзаки. У вас ведь есть несколько лисьих скелетов, да? Школьная лиса испортилась в дорожной аварии, рёбра сломаны, состояние плохое. Поэтому учитель сказал: если вы передадите взамен хороший экземпляр, кошку он отдаст вам.

— Юноша…

— Из школы вы взяли только эти кости, да? Правда, если бы вы сразу всё сказали, не пришлось бы так мучиться. Этот долг вы мне потом обязательно вернёте.

Когда я сказал это, Сакурако улыбнулась мне идеальной улыбкой. Совершенно лучшей улыбкой. От одной этой улыбки казалось, что все мои страдания и труды уже окупились. Страшная вещь.

— Ну что ж, нечего держать её в таком ящике. Давайте прямо сейчас соберём. Я помогу.

Я кашлянул, словно скрывая смущение. Сакурако позвала няню.

— Чаю юноше.

— Уже заварила.

Она невозмутимо ответила и принесла на подносе свежий чай и брауни. Вот что значит няня.

— …Если подумать, странностей было много. Обычно вы не захотели бы идти на школьный фестиваль. И, найдя человеческие кости, точно не стали бы сами так послушно предлагать сообщить в полицию.

— Верно. Если бы это были не кости учителя, я бы вместе с Радиусом забрала домой и её.

Сакурако без всякого раскаяния улыбнулась.

— Сакурако.

— Ха-ха-ха…

Глядя на неё, совершенно не раскаивающуюся, я с изумлением подумал: наверное, этот человек и дальше не изменится. Ну и ладно. То, что Сакурако помешана на костях, началось не сегодня.

— А теперь, юноша, смотри внимательно.

Сакурако аккуратно разложила кости на столе. Я посмотрел. Почему-то теперь они не вызывали того неприятного чувства, которое я испытал в школе.

— Кошку называют сутулой, но это потому, что кошачий кишечник короткий. Они ведь хищники. Поэтому роль позвоночника как опоры для внутренних органов по сравнению с травоядными…

Среди сладкого аромата чая и брауни начался «урок» Сакурако. Если так пойдёт, я когда-нибудь, может, тоже стану остеологом-реставратором вроде неё. Тогда я буду для учителя Сасаки учеником во втором поколении?

Думая об этом, я вместе с Сакурако собрал кости Радиуса. Но всё-таки кости я терпеть не могу.

Конец

— Ух, как же стало чисто!

Радостный голос учителя Исодзаки прозвучал в кабинете биологии.

— Правда… всякое было, но хорошо, что мы закончили.

Ответив, я оглядел кабинет. Все витрины, копившие пыль по углам, были вычищены, улучшены и теперь плотно уставлены самыми разными препаратами. В кладовой тоже поставили новую мебель и аккуратно разложили всё по видам. Был и список, так что нужный образец можно было сразу достать и посмотреть.

Когда всё разобрали и убрали, коллекция оказалась весьма впечатляющей. Мы с учителем Исодзаки немного гордились собственной работой и одновременно заново восхищались учителем Сасаки и Сакурако. Конечно, всё началось с препаратов учителя, но Сакурако тоже удивительна: она смогла великолепно их отсортировать.

— Я рассказал директору, и он сказал, что раз уж так вышло, можно когда-нибудь немного перестроить кабинет биологии и сделать выставочный зал. Передай госпоже Кудзё: если не против, пусть снова поможет.

— Думаю, она с радостью поможет.

Я улыбнулся. Конечно, она захочет. Абсолютно точно.

Он довольно закивал. Несмотря на всё случившееся, учитель Исодзаки, похоже, не сердился на Сакурако. Скорее уж чувствовал к ней своего рода симпатию, будто они из одной породы или между ними что-то отозвалось. Все учителя биологии такие слегка странные? Думая об этом, я оглядел кладовую и вдруг кое-что вспомнил.

— Что такое?

— Нет… просто эта полка всё-таки высокая.

— Ну да, туда много помещается.

И что с того? — словно сказал учитель, проследив за моим взглядом. Это был шкаф, который изначально стоял в кладовой. Большой; без стремянки до верха не дотянуться.

— Только вот один момент мне всё ещё не даёт покоя. Я не понимаю.

— Какой?

— Я… сам ведь не снимал тот ящик. Кто-то его мне поставил. Интересно, кто это был…

Учитель сначала слушал меня с недоумённым «м?», но потом его лицо на глазах застыло.

— Учитель Исодзаки… Это не вы сняли, да?

— М-м, нет…

— …Одна из школьных семи тайн.

Мы с учителем задрожали, как персонажи «Крика» Мунка. Вот этого я правда не понимаю.

— Кстати, на фотографии учитель Сасаки был высоким… ха-ха-ха.

Учитель Исодзаки с перекошенным лицом издал сухой смешок. Совсем не смешно, но я тоже засмеялся. Оставалось только смеяться.

— Ха-ха-ха-ха-ха…

Из окна кладовой, где наконец разобрали вещи и стало видно улицу, виднелось дерево гинкго, начинавшее желтеть. Школьный двор, где теперь темнело всё раньше, незаметно полностью окрасился в осенние цвета.

Глоссарий

Тории (鳥居, torii) — традиционные ворота у входа на территорию синтоистского святилища, символически отделяющие обычное пространство от сакрального. Красные тории святилища Нагаяма в начале главы служат характерной частью городского пейзажа.

Нитирэн (日蓮, Nichiren) — японский буддийский монах XIII века, основатель школы, получившей его имя. Упомянутая в главе огромная статуя Нитирэна стоит при храме Мёдзэндзи.

Фестиваль культуры (文化祭, bunkasai) — традиционный школьный или университетский праздник, во время которого классы и кружки устраивают кафе, спектакли, комнаты ужасов, выставки и другие мероприятия, а учебное заведение часто открывают для посетителей. «Мэйсэйсай» (明聖祭, Meiseisai) — собственное название такого фестиваля в школе Сётаро.

Мейд-кафе (メイド喫茶, meido kissa) — разновидность тематического японского кафе, где официантки в костюмах горничных разыгрывают роль прислуги и обычно обращаются к гостям как к «господину» или «госпоже». Поэтому приветствие «Добро пожаловать домой, госпожа!» в школьном кафе пародирует обычный ритуал настоящих мейд-кафе.

Улна и Радиус — локтевая и лучевая кости (Ulna / Radius) — две длинные кости предплечья: локтевая находится со стороны мизинца, лучевая — со стороны большого пальца. Латинские названия Ulna и Radius в этой главе имеют особое значение и позднее оказываются связаны с именами кошек Сакурако.

Остеолог-реставратор (標本士, hyōhonshi) — в японском оригинале Сакурако названа буквально «специалистом по изготовлению препаратов», а не отдельным термином, обозначающим именно остеолога. Её специализация — изготовление, сборка и восстановление прежде всего скелетных препаратов.

Школьные семь тайн (学園の七不思議, gakuen no nana fushigi) — популярный в Японии фольклорный мотив: почти у каждой школы может быть набор из «семи загадочных историй» о призраках, странных комнатах, оживающих предметах и тому подобном. В этой школе одной из таких легенд считается призрак в препараторской.

«Омела» (『寄生木』, Yadorigi) — Токутоми Рока (徳冨蘆花, Tokutomi Roka) — роман японского писателя Токутоми Роки, основанный на судьбе реального молодого военного и связанный с Асахикавой и Седьмой дивизией. В главе книга становится важной культурной и литературной отсылкой: образ омелы связан с жизнью человека, существующего благодаря поддержке другого.

Музей Хокутин (北鎮記念館, Hokuchin Kinenkan) — музей в Асахикаве, посвящённый истории освоения Хоккайдо и военной истории региона; находится при гарнизоне Сухопутных сил самообороны. В его экспозиции важное место занимает история Седьмой дивизии и связанные с ней литераторы.

Седьмая дивизия (第七師団, Dai-nana Shidan) — соединение Императорской армии Японии, тесно связанное с историей Хоккайдо и Асахикавы. Её размещение в районе Асахикавы около рубежа XIX–XX веков существенно повлияло на рост и превращение города в крупный военный центр.

Дзанги (ザンギ, zangi) — хоккайдское название жаренного во фритюре мяса или других продуктов, близкого к караагэ. В главе подчёркивается, что дзанги делают не только из курицы: встречаются варианты из осьминога, лосося и даже мяса для дзингисукана.

Дзингисукан (ジンギスカン, jingisukan) — одно из самых узнаваемых блюд Хоккайдо: баранина или ягнятина, обычно приготовленная с овощами на специальной выпуклой жаровне. Для «дзанги из дзингисукана» в главе уже замаринованную баранину обваливают в картофельном крахмале и обжаривают.

Нагамоти (長持, nagamochi) — традиционный японский длинный деревянный сундук для хранения одежды и домашнего имущества, распространённый до появления современной мебели. Запертый ящик в кладовой сравнивается с уменьшенным нагамоти из-за его тяжёлой старинной конструкции.

Подбородочный выступ — выступающая вперёд часть нижней челюсти, формирующая человеческий подбородок. Выраженный подбородочный выступ характерен для современного человека и помогает отличать человеческую нижнюю челюсть от челюстей человекообразных обезьян.

Термическая эпидуральная гематома (燃焼血腫, nenshō kesshu) — скопление крови между твёрдой мозговой оболочкой и внутренней поверхностью черепа, которое может образовываться под воздействием сильного жара уже после смерти. В судебной медицине такая «тепловая гематома» может имитировать кровоизлияние, возникшее при жизни.

Подлобковый угол и лонное сочленение — элементы таза, используемые в судебной антропологии и остеологии при оценке биологического пола и примерного возраста останков. Подлобковый угол обычно шире у женского таза, а возрастные изменения поверхности лонного сочленения могут служить одним из ориентиров при оценке возраста взрослого человека.

Египетский, греческий и кельтский типы стопы (エジプト型・ギリシャ型・ケルト型) — условная классификация формы стопы по относительной длине пальцев: при египетском типе длиннее большой палец, при греческом — второй, а кельтский представляет более редкую комбинацию длин пальцев. В главе эта особенность используется как остеологическая подсказка; сама по себе такая форма стопы, однако, не является надёжным генетическим тестом на родство.

Квартал Накадзима (中島遊郭, Nakajima yūkaku) — существовавший в Асахикаве квартал лицензированной проституции. Слово юкаку (遊郭, yūkaku) обозначает официально организованный квартал такого рода; в оригинале также различаются сёги (娼妓, shōgi) — зарегистрированные проститутки — и сисё (私娼, shishō) — женщины, занимавшиеся проституцией вне официальной системы.

Сюнкодай (春光台, Shunkōdai) — район Асахикавы и название парка, где в главе находится памятная стела, посвящённая «Омеле» Токутоми Роки. Место связано с литературной памятью о произведении и его реальном прототипе.

Мидзубасё (水芭蕉, mizubashō) — влаголюбивое растение Lysichiton camtschatcensis с крупным белым покрывалом вокруг соцветия, характерное для болотистых мест Хоккайдо. В переводе оно названо «белокрыльником», однако это не привычная комнатная калла: японское mizubashō — лизихитон камчатский.

Mammillary process — сосцевидный отросток поясничного позвонка — небольшой костный выступ на поясничном позвонке. Название происходит от латинского mamilla — «сосок, маленькая грудь», поэтому в сцене возникает игра смысла: фрагмент позвонка оказывается символической «грудью» для костей младенца.