Может, потому что календарь уже перевалил на октябрь, в последнее время погода стояла хорошая. К вечеру становилось даже зябко, осень вступила в свои права, и, говорят, из-за жаркого лета листва в этом году особенно красива.
— Ах, молодой господин, добро пожаловать.
— Здравствуйте.
Я зашёл в дом Кудзё по пути обратно: носил дедушке по отцовской линии, который живёт в Нагаяме, немного сайры, засоленной в рисовых отрубях. Её прислали из Сарубэцу, с родины семьи Кёко. Едва я поздоровался с няней, убиравшей в саду опавшие листья, как из глубины сада пулей вылетел Гектор.
— Ха-ха, ну и слух у тебя, Гектор.
Я присел на корточки, и Гектор, весь с носом и лапами в земле, так замолотил хвостом, будто вот-вот его оторвёт, и принялся облизывать мне лицо. Собак я и раньше обожал. Но то, что собака, которая живёт совсем рядом, может быть настолько милой, стало для меня настоящим открытием. Когда тебя любят просто так, без всяких условий, это невероятно приятно.
Няня сказала: «Весь в грязи будете», но я так и не понял, кому это предупреждение — мне или Гектору, — и пропустил его мимо ушей, продолжая вовсю трепать пса. Играть с крупной собакой — почти как заниматься единоборствами.
Мы отбирали друг у друга мяч, носились наперегонки, в итоге я сам вывалялся на земле и возился с Гектором, который извивался, подставляя живот. Через какое-то время из глубины сада появилась Сакурако.
— А, вы здесь были?
Я был уверен, что она куда-то ушла, но, похоже, Сакурако всё это время находилась в саду.
— Я читала. Совершенно невозможно сосредоточиться, когда ты так шумишь.
С этими словами она указала в глубину сада. Если приглядеться, между деревьями действительно был подвешен гамак цвета опавших листьев.
— Ха-ха, простите. Когда играешь с Гектором, как-то само собой забываешься.
— Право слово, совсем как ребёнок, молодой господин.
Няня с кривой улыбкой похлопала ладонями по моей испачканной землёй груди и по заду.
— Ну что ж, молодой господин, с собачкой вы уже наигрались, а теперь вымоем ручки и пойдём пить чай со сладким.
Няня сказала это тоном, каким говорят с маленьким ребёнком, явно надо мной подтрунивая. Я насупился. Потому что теперь Гектор уже почти казался мне моей собственной любимой собакой. Я всегда хотел завести пса, но мама никогда не разрешала держать животных.
К тому же Гектор с каждой нашей игрой будто становился всё бодрее. Наверное, до сих пор его передавали из дома в дом, называли проклятой собакой, и даже если ухаживали как положено, его толком не любили, не баловали, не ласкали.
Мне казалось, под своей пушистой, тёплой белой шерстью это доброе создание прячет целую кучу печали. И мне хотелось выпустить всё это наружу. Поэтому Гектор, который в последнее время стал совершенно беззаботно со мной возиться, казался мне особенно дорогим.
— Сегодня можно без сладкого. У меня просто были дела в этой стороне, и я подумал заодно вывести Гектора погулять. Ну что, можно нам уже идти?
— Я не против, но…
Услышав слово «гулять», Гектор подскочил как пружина. Кажется, он уже окончательно завёлся: припал передними лапами к земле, выставил зад кверху и яростно замахал хвостом, будто спрашивал: «Идём?! Правда идём?!» В таком темпе он, пожалуй, мог бы взлететь на этом хвосте, как на пропеллере.
Я засмеялся и собрался пойти в прихожую за поводком. Но Сакурако вдруг схватила меня за руку.
— Нет… пожалуй, нельзя.
— Что?
— На прогулку идти не нужно.
— В смысле? Его сегодня уже выводили вечером?
— Нет. Я сказала, что тебе незачем его выгуливать.
— Э? Почему?
Да, в последнее время я часто заглядывал в дом Кудзё ради Гектора. Но няне, наверное, тяжело его выводить, а у Сакурако тоже наверняка хватало основной работы. Мне казалось, если я буду гулять с Гектором, которому нужно много двигаться, это, наоборот, поможет Сакурако. Поэтому я никак не ожидал услышать такое. И следующая фраза Сакурако только усилила моё изумление.
— Больше сюда не приходи.
— Что?
Всё внутри меня в одно мгновение заледенело.
— Что… вы сейчас сказали?
— Я сказала, что тебе больше не стоит сюда приходить.
— Но…
Слова какое-то время не складывались в звук. Глядя в глаза Сакурако, которая произнесла это совершенно твёрдо, я вдруг почувствовал, будто она странно, невозможно далеко от меня. Слишком внезапный разрыв ошеломил меня.
Хотя нет. Наверное, где-то в глубине я уже это замечал. Даже после того как дело учителя Сасаки было раскрыто, Сакурако, если подумать, ни разу мне не написала и не позвонила. Я решил, что просто сам постоянно захожу в дом Кудзё без приглашения, потому что Гектор слишком милый, и потому мы видимся раньше, чем она успевает меня позвать. Но, может быть, она уже тогда в душе отталкивала меня.
— П-почему? Я что-то сделал?!
— Дело не в тебе.
— Тогда почему?!
— Объяснять я не собираюсь. Просто уходи отсюда и не думай об этом. И больше никогда не приходи.
— Почему?! Я вам с няней мешаю?!
Сакурако не ответила на мой вопрос. И с тем же обычным спокойствием попыталась выставить меня из сада. Удивлённая няня округлила глаза, но даже она не остановила Сакурако. У наших ног один только Гектор тревожно лаял на нас.
— Тогда хотя бы причину скажите!
Я невольно повысил голос, и Сакурако, словно поддавшись ему, цокнула языком и сказала: «Ладно». Вид у неё был такой, будто мой громкий голос стал ей невыносим и она уступает лишь поэтому.
— …Потому что ты слишком ко мне приблизился.
— Мне нельзя приближаться? Потому что я не люблю кости так, как вы?
— Это не имеет никакого отношения. Скорее наоборот, руки у тебя ловкие. Ты работаешь куда сноровистее, чем я в те времена, когда только начала делать препараты. И с костями обращаешься бережно. Так не получится, если не испытывать к костям своего рода любви. Большинство людей отвращает уже одно то, что это кости. Так что дело вовсе не в этом.
— Тогда почему?!
Ответ на этот вопрос пришёл не сразу. В долгом, густом молчании где-то в саду защебетала птичка; мы оба рассеянно смотрели, как она вскоре вспорхнула и улетела. И только потом Сакурако наконец заговорила.
— …Я ненавижу, когда живые существа умирают.
— Что?
— Меня интересуют тела, меняющиеся после смерти, а кости не перестают трогать меня до глубины души. Но лишь потому, что труп — это всё-таки «вещь». Просто «сосуд», в котором уже нет души. Я не люблю, когда умирает живое.
— Сакурако…
— Всё равно кто: насекомое, зверь или человек. Видеть, как у тебя на глазах ломается тот, чьё сердце ещё бьётся, по чьему телу ещё бежит горячая кровь… страшно. Существо, которое уже начало самопереваривание и гниение, — другое дело. Но когда разрушается тот, кто ещё дышит и живёт обменом веществ, я этого ненавижу. Совершенно не выношу.
Сказав это, она обернулась к саду, уже начинавшему окрашиваться в осенние цвета. И тут я вспомнил: ещё недавно сад Сакурако напоминал место безмолвного покоя. Тихое, утопающее в зелени место, где спало множество жизней. Но теперь, когда листья частично облетели и сад дома Кудзё стал просматриваться лучше, в нём были Сакурако, я, няня и Гектор. Сейчас здесь не было прежней тишины. Здесь просто ощущались живые существа.
Интересно, Сакурако подумала о том же? Она коротко вздохнула и снова повернулась ко мне. Чёрные волосы качнулись, в воздухе потянулся сладкий аромат.
— С давних пор рядом со мной часто умирают люди. И близкие тоже. Правда… до смешного часто. Ты ведь как-то сказал, что стоит тебе быть со мной, и ты всё время натыкаешься на трупы. Это действительно так. Поэтому…
Она посмотрела на меня.
— Поэтому нам с тобой лучше больше не встречаться.
— Что…?
— Если всё так и продолжится, когда-нибудь можешь умереть и ты.
— Да что вы!
— Я не хочу видеть, как ты становишься трупом. Поэтому больше никогда со мной не связывайся. Это ради тебя.
— …
Я не сразу смог что-то сказать. Я хотел рассмеяться, отмахнуться: да бросьте, какая глупость. Но не смог, потому что чёрные глаза Сакурако смотрели прямо на меня и едва заметно, зыбко дрожали.
И тогда я впервые понял. Почему Сакурако бывает злой с людьми. Почему нарочно говорит вещи, за которые её могут возненавидеть. Почему, хотя на самом деле она добрая, сама всё время ведёт себя так, будто отсекает других от себя.
Наверное, именно поэтому она выбирает одиночество: чтобы не ранить тех, кто с ней связан.
— Сакурако…
— Ты понял? Отныне тебе нельзя приходить сюда ни при каких обстоятельствах. Сейчас же выйди за ворота и больше никогда, никогда ко мне не приближайся.
— Отказываюсь.
Слова вырвались раньше, чем я успел подумать.
— …Что?
— Я сказал, что не хочу.
— Что ты сказал? Ты вообще слышал, что я тебе сейчас говорила?!
— Слышал. Но не хочу — значит не хочу!
Да. Не хочу. Я ни за что этого не хочу.
— Кроме меня, кто вообще сможет за вами присматривать? Если вы опять попадёте в историю с полицией, няня на этот раз точно от потрясения свалится.
— Но…
Я поднял ладонь, не давая ей продолжить.
— И вообще, разве вы не говорили, что не верите в такие ненаучные вещи? Если бы это вы убивали людей, я бы ещё понял. Но если нет, то это же ваша ненавистная «сверхъестественная» история, разве не так?
— …Что?
Сакурако удивлённо распахнула глаза и уставилась на меня.
— Это ведь вы всегда говорите, что никакой оккультщины не бывает. Что это вы вдруг раскисли? И потом, умрёт кто-то или нет — это тут ни при чём.
Она несколько раз моргнула, будто на мгновение не поняла моих слов.
— Для меня Сакурако — это Сакурако. Разве не так? — снова спросил я. Сакурако молча смотрела на меня.
А потом тихо пробормотала: «Вот как…» — и улыбнулась. Это была спокойная улыбка. Как раз в этот миг сквозь ветви пробился солнечный свет, будто притянутый её улыбкой, и ослепил меня. Но почему-то улыбка эта казалась немного печальной.
— …Но ты ни в коем случае не должен об этом забывать. Пока ты рядом со мной, ты можешь умереть. Хорошенько подумай сам, как будет лучше.
Сакурако тихо сказала это и вернулась к гамаку в саду. Я на миг заколебался, но в итоге всё равно взял поводок и решил пойти гулять с Гектором.
Я присел и со звоном пристегнул поводок к его ошейнику. Потом вдруг поднял глаза и заметил: Сакурако стояла под большой сакурой и пристально смотрела на меня. Из-за тени деревьев выражения её лица было не разобрать. Но её силуэт расплывался, словно вот-вот исчезнет, и казался почему-то тоскливым. Белая рубашка призрачно колыхалась в древесной тени.
От этого вида у меня странно защемило сердце, и вдруг стало до нелепого одиноко.
— Я пошёл!
Словно прогоняя тревогу, я нарочно сказал это Сакурако бодрым голосом. Гектор радостно подпрыгивал у моих ног. Да, ведь есть ещё Гектор. И няня тоже есть. Мысль, что кто-то умрёт только потому, что находится рядом, — это Сакурако просто себя накручивает.
Проклятия и судьба… на самом деле я в них верю и немного их боюсь. Но поддаться им или нет — разве это не совсем другой вопрос?
Умирать мне, конечно, не хотелось. И всё же именно тогда я впервые по-настоящему, по собственной воле захотел остаться рядом с этим человеком, рядом с Сакурако, вот так, навсегда.
Список литературы
«Школа костей: как мы делаем скелетные препараты», Моригути Мицуру, Ясуда Мамору (Мокконся)
«Почему мы подбираем трупы. Я и наша естественная история», Моригути Мицуру (Тикума-сёбо)
«Омела», тома 1–3, Токутоми Рока (Иванами бунко)
«Последний отсвет „Омелы“», Мэкада Юити (Сохокай букс)
«Асахикава: улицы теперь и прежде», Хигаси Нобуэ, редакция «Хоккайдо симбун» («Хоккайдо симбунся»)
«Родная Асахикава: памятное издание к 120-летию основания города Асахикава. Сохранённая версия», Мацусита Минору, редактор-консультант (Кёдо сюппанся)
«Токсичные элементы. В поисках разгадки загадочных смертей», Джон Эмсли, перевод Ватанабэ Тадаси и Хисамура Норико (Марудзэн)
«Дело о ядах: история, созданная ядом», Сайто Кацухиро (Гидзюцу хёронся)
«Энциклопедия стопы», под редакцией Ямадзаки Нобутоси; Судзуки Такао, Коути Макико, Кусумото Аяно, Нисидзава Сатоси, Ямадзаки Нобутоси (Асакура сётэн)
«Котан: анатомические английские термины по греческим и латинским корням. Кости», Харасима Хироси, Каваи Ёсинори, редакторы-консультанты (НТС)
*Автор выражает глубокую благодарность всем, кто помогал при сборе материалов для этой книги.
Сато Ёсинобу, профессор медицинского факультета Университета Кёрин
Моригути Мицуру, доцент кафедры детской культуры гуманитарного факультета Окинавского университета
Зоопарк Асахияма города Асахикава
Мемориальный музей Хокутин города Асахикава
Это художественное произведение. Все совпадения с реальными людьми и организациями случайны.
Глоссарий
Нука-санма (糠秋刀魚, nuka-sanma) — сайра, выдержанная или засоленная в рисовых отрубях нука. Такой способ консервирования придаёт рыбе характерный солоноватый, ферментированный вкус; особенно естественно это блюдо воспринимается на Хоккайдо, где сайра традиционно является одним из сезонных морских продуктов.
Осусовакэ (お裾分け, osusowake) — японский бытовой обычай делиться с родственниками, соседями или знакомыми частью полученного подарка, урожая или большого количества продуктов. Именно это делает рассказчик, относя дедушке часть присланной из Сарубэцу рыбы.
Сарубэцу (猿払, Sarufutsu) — населённый пункт на севере Хоккайдо, родина семьи Кёко. Упоминание подчёркивает северохоккайдский контекст истории и происхождение присланных морепродуктов.
Нагаяма (永山, Nagayama) — район Асахикавы на Хоккайдо. В этой главе там живёт дедушка рассказчика по отцовской линии.
Самопереваривание, или аутолиз (自己融解, jiko-yūkai) — разрушение клеток и тканей собственными ферментами после прекращения жизнедеятельности организма. Это один из ранних посмертных процессов, начинающийся ещё до выраженного гниения.
Обмен веществ (代謝, taisha) — совокупность химических процессов, благодаря которым живой организм поддерживает свою деятельность. Сакурако противопоставляет организм, продолжающий дышать и осуществлять обмен веществ, телу, в котором уже начались посмертные изменения.
Кондзириндзай (金輪際, konrinzai) — чрезвычайно сильное выражение со значением «никогда больше», «ни при каких обстоятельствах». Исторически слово связано с буддийской космологией, но в современном японском употребляется главным образом как категорическое усиление отрицания; в реплике Сакурако оно подчёркивает решительность её запрета.
Югэн (幽玄, yūgen) — классическое японское эстетическое понятие, связанное с ощущением скрытой, неуловимой и таинственной красоты, которую невозможно полностью выразить словами. В оригинале силуэт Сакурако под деревьями описан как yūgen ni yuragu — словно таинственно, зыбко колеблющийся; русское «призрачно» передаёт атмосферу сцены, но скрывает этот эстетический оттенок.