Я родился в городе, где умерло время.В этом городе, упрямом, своенравном и ненавидящем перемены, даже застоявшееся течение времени называют покоем или умиротворением. Не то чтобы здесь нельзя было что-то изменить или люди не могли измениться. Они просто с самого начала не хотят ничего менять. В этом городе неизменно лежит какая-то несгибаемая прямота, крепкая, словно бедренная кость, и мне порой кажется, будто она перегораживает даже человеческие сердца.Я люблю этот город. Но от его замкнутости и остановившегося времени мне иногда становилось трудно дышать. Пока я не встретил «ту женщину».Я спешил вперёд по улице, где на несколько сотен метров тянулись старые деревья: клёны, вязы, ясени. Она начиналась у святилища Нагаяма, которое называют самым старым в городе, и шла мимо Дайдодзи, Тэннэйдзи и Мёдзэндзи. По пути я краем глаза отмечал старые здания, кое-где сохранившиеся ещё со времён освоения этих земель.Пока я шёл по старой улице, вскоре впереди показалась пышная зелень. Это был клён, которому, говорят, чуть меньше ста пятидесяти лет. Рядом с ним на ветру качались почти такой же древний японский вяз и сакура, весной покрывающаяся великолепными цветами.Словно укутанный этими исполинскими деревьями, передо мной наконец возник белый особняк. Судя по тому, как он был изношен, этому деревянному зданию в колониальном стиле перевалило за добрую сотню лет. Белые деревянные стены, чёрный каркас, резко выделявшийся на их фоне, и эркеры, с первого взгляда выдававшие искусную работу, сразу запоминались. Вход украшал витраж с традиционным узором из переплетённых кругов, похожих на звёзды, и, наверное, во времена постройки он выглядел необычайно современно. В этом доме, где смешались японское и западное, было особое очарование. С годами он обветшал буквально повсюду, но всё равно обладал странной атмосферой.Казалось, ещё немного, и огромные деревья в саду поглотят его целиком, но эта белизна первым делом притягивала взгляд любого, кто его видел. Прямо как «кое-кто», хозяйка этого особняка. Вместе с резким ощущением чужеродности в нём была опасная красота.Я прошёл под зелёной аркой, увитой плющом, свернул с каменной дорожки, из щелей которой выглядывали одуванчики и звездчатка, и направился в сад. Снаружи сад казался прекрасным, но ухаживали за ним, похоже, не слишком тщательно: внутри всё выглядело беспорядочно. Пробираясь дальше и стараясь не задеть паутину и вытянувшиеся ветки, я наконец увидел «её». Она стояла как раз там, где между густыми деревьями обрывалась зелёная тень. Белая рубашка ловила просачивающийся сквозь листву свет и казалась ослепительной.Она стояла ко мне спиной и, похоже, не заметив меня, смотрела на корни старой сакуры. Для женщины она была чуть выше среднего, а в сочетании с крепким станом, которым сама гордилась, привлекала внимание даже просто стоя на месте. И даже со спины выглядела так, будто с неё можно было писать картину.— Здравствуйте.Я даже подумал, что можно было бы ещё немного полюбоваться её красивой попой, пока она сама меня не заметит, но я человек нетерпеливый и в итоге не выдержал: окликнул её.— О, явился. Что-то ты припозднился.Она обернулась, сказала это и улыбнулась. И я сразу понял, что всё-таки правильно сделал, что заговорил. Именно её улыбка научила меня, что имеют в виду, когда говорят «сияющая, как солнце» или «словно распустившийся цветок». Её улыбка всегда была такой: по-настоящему солнечной, цветущей, вспыхивающей ярким светом, прекрасной, невинной и милой. Она казалась мне ослепительнее любого летнего солнца.Она барышня из хорошей семьи, поэтому бежать ко мне навстречу, конечно, не стала. Вместо этого она нетерпеливо, тук-тук, легонько притопнула ногой. Совсем как ребёнок, который никак не дождётся сладостей. Поэтому, как обычно, спешно подходить приходилось мне.— Простите, что заставил вас ждать.— Да ничего. Лучше скажи, юноша, ты мне поможешь?— Помочь?— Да. Моих сил тут, видишь ли, немного не хватает.С этими словами она вскинула подбородок и кивком указала на землю. Там, у корней сакуры, лежал большой марлевый мешок, внутри которого помещалось что-то крупное. С него капала ярко-красная жидкость.— Это…Стоило мне шагнуть ближе, как в лицо ударил сильный запах, и я отвернулся. Густой запах крови, трупный смрад, то есть омерзительный, невыносимый дух разлагающегося белка. С каких пор я вообще успел к нему привыкнуть?— Сакурако, только не говорите, что вы опять…— Правда, великолепно? Ну же, помоги мне.Не дав мне договорить, Сакурако раскинула ко мне руки и снова улыбнулась. Как всегда, улыбка на все сто баллов. Обидно признавать, но она опять меня этим подкупила, и в конце концов я снова взял её за руку.
Глоссарий
Бедренная кость (大腿骨, daitaikotsu) — самая крупная и одна из самых прочных костей человеческого скелета. Соединяет тазобедренный и коленный суставы; в тексте её прочность используется как образ несгибаемости города.
Святилище Нагаяма (永山神社, Nagayama-jinja) — синтоистское святилище. Слово дзиндзя (神社) обозначает именно синтоистское святилище, в отличие от буддийского храма тэра/дзи (寺); такое соседство синтоистских и буддийских религиозных объектов характерно для японских городов.
Дайдодзи, Тэннэйдзи и Мёдзэндзи (大道寺・天寧寺・妙善寺) — буддийские храмы; окончание -дзи (寺) буквально означает «храм». Их упоминание вместе со святилищем Нагаяма подчёркивает старую историческую застройку этого района.
Японский вяз (ハルニレ, harunire) — крупный листопадный вяз, распространённый в том числе на Хоккайдо. Старые харунирэ могут достигать внушительных размеров и нередко воспринимаются как характерная часть северояпонского пейзажа.
Ячидáмо (ヤチダモ, yachidamo) — маньчжурский ясень, крупное дерево, особенно характерное для влажных лесов Хоккайдо и северной Японии. В русском переводе он естественно передан более общим словом «ясень».
Эпоха освоения Хоккайдо (開拓時代, kaitaku jidai) — период интенсивного заселения и хозяйственного освоения Хоккайдо главным образом с конца XIX века, после реставрации Мэйдзи. Сохранившиеся с того времени здания придают городам острова особый облик, где японская традиция соседствует с западной архитектурой.
Колониальный стиль (コロニアルスタイル, koroniaru sutairu) — западное архитектурное направление, элементы которого проникли в Японию в эпоху активной модернизации. На Хоккайдо подобная архитектура особенно органично связана с застройкой периода освоения острова.
Хоси-сиппо (星七宝, hoshi-shippō) — традиционный японский геометрический орнамент из пересекающихся окружностей, образующих повторяющиеся «звёздчатые» фигуры. Он относится к семейству узоров сиппо (七宝, «семь сокровищ»), символика которых связана с гармонией, благополучием и бесконечностью связей между людьми. В особняке этот японский мотив выполнен в западной технике витража.
Смешение японского и западного стилей (和洋, wayō) — характерное для Японии Нового времени сочетание традиционных японских декоративных или архитектурных элементов с европейскими. Именно такой контраст создают в особняке западная деревянная архитектура и японский орнамент витража.
Одзё-сама, барышня (お嬢様, ojō-sama) — почтительное обозначение девушки или молодой женщины из обеспеченной, знатной либо просто подчёркнуто «хорошей» семьи; буквально — «юная госпожа». Помимо социального положения, в художественной традиции это слово часто подразумевает определённую манеру поведения, воспитанность и сдержанность, что и обыгрывается в сцене.
Трупный запах и разложение белков — при посмертном разложении тканей микроорганизмы расщепляют белки и другие органические вещества, образуя летучие соединения с характерным резким запахом. Для судебной медицины характер и степень разложения тела могут быть одним из признаков, учитываемых при исследовании останков.