— Какой чудесный день! Какой чудесный день! Какой чудесный я, и песенка моя! — Доносилось из уст ребенка, пробирающегося сквозь городскую толчею.
В воздухе висела нескончаемая симфония жизни, сотканная из множества голосов и звуков. Цоканье подков о мощёную мостовую сливалось с монотонным шарканьем подошв по булыжникам, создавая причудливый ритм городской суеты.
Бормотание торговцев тканью, словно монотонный прибой, накатывало волнами, перемешиваясь с зычными позывами хлебопродавцов, предлагающих свой свежий товар. Визг рабов, таскающих тяжести, вплетался в этот какофонический гомон, а тихий шёпот знахарей, расхваливающих свои чудодейственные травы, пытался пробиться сквозь этот оглушительный хор.
Каждый звук здесь имел свой характер и смысл: цоканье подков говорило о приближении важного господина, шарканье подошв свидетельствовало о спешке простых горожан, а крики торговцев возвещали о начале нового торгового дня. Но вместе они создавали такой густой, насыщенный звук, что голова начинала кружиться от его мощи и разнообразия.
И в этом нескончаемом потоке звуков, в этой какофонии голосов, в этом городском шуме… так легко было утонуть, потеряться, раствориться без следа. Утомляет… как же всё это утомляет… эти голоса... утомляют...
— Какой чудесный день... — Пробормотал я, скривив губы в усмешке. — «Как можно петь такую нелепую песенку в этом проклятом городе?» — Не озвучил я вслух.
Очередной серый день в стенах этой богомерзкой школы, где юное отродье, обласканное богами и родителями, демонстрировало свои таланты, словно нарочно издеваясь надо мной.
— «И почему именно меня заставили вести дополнительные занятия у этих тварей?» — в который раз с горечью подумал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
Каждый раз меня преследовали эти мысли после проведения занятий в императорском университете.
Каждый раз, когда я думал об этих учениках, во мне просыпалась смесь презрения и бессильной ярости.
Каждый раз я проклинал судьбу, которая навязала мне эту неблагодарную обязанность.
В их глазах я видел лишь равнодушие и презрение, а в поведении — открытое пренебрежение к знаниям, которые пытался им передать. Они казались мне существами из другого мира — мира, где нет места учению и мудрости, где царят лишь высокомерие и невежество.
Но сегодня судьба, казалось, решила смилостивиться. Ливень, смешанный с туманом, окутал город серым саваном. Время пришло. Только где найти уединение в этом муравейнике, где каждый норовит сунуть свой нос в мои дела?
И вдруг, словно капля яда в бочке с вином, — женский крик из нескончаемых переулков. Едва уловимый, но такой отчетливый. Никто не обратил внимания — посчитали за вопль очередной рабыни. Но я-то вижу больше…
Без раздумий я нырнул в переплетение узких улочек, следуя за эхом этого крика. И вот она — сцена, достойная самого искусного драматурга. Четыре актера уже были готовы к представлению, о котором сами не подозревали.
В темноте переулка, где воняло отбросами и безысходностью, на груде мусора лежала оголенная явно насильственным методом женщина. Её глаза были широко раскрыты от ужаса, а в них отражалась вся гамма человеческих эмоций: от протеста до обреченной покорности.
На этой обреченной корчился мужчина, его тело содрогалось в конвульсиях, словно марионетка в руках неопытного кукловода. Лицо его исказила странная гримаса — в ней читались и наслаждение, и отвращение одновременно, а из груди рвался хриплый звук, похожий на шелест опавшей листвы под безжалостными сапогами рока.
Второй мужчина прижимался к стене рядом с ними. Он следил за происходящим с жадным любопытством палача, наслаждающегося чужой агонией. А его подергивающаяся поза и издаваемые звуки говорили сами за себя.
Третий же участник этой драмы стоял поодаль, словно наблюдатель на представлении в театре теней. Его поза была расслабленной, но взгляд — напряженным. Он с опаской оглядывался по сторонам — боялся, что их застигнут врасплох.
Заприметив моё появление, наблюдатель хрипло произнёс:
— Мужики, палево!
— Господа, вижу, вы здесь весело проводите время, — все, кроме несчастной женщины, повернулись в мою сторону.
— Долбаеба кусок, ты там в глаза ебешься? — прорычал второй, торопливо застёгивая штаны.
— Тише будьте, утырки, — грубым тоном произнес первый мужчина, не отрываясь от женщины. — Устраните проблему.
В их глазах читалась смесь ярости и страха — страх быть пойманными и ярость оттого, что их застали за грязным делом. Воздух наполнился тяжёлым дыханием.
Решив не терять время, я воспользовался их замешательством и ринулся к шуту, занося руку для удара.
Удар...
Какое чудесное небо я должен был увидеть в этом положении... Как же я хочу видеть небо...
Этот «шут» оказался проворнее, чем казалось — он каким-то немыслимым образом перехватил мою руку, провернул и выбросил прямо под кулак второго. Удар правой... рукой, которой он только справлял нужду, обрушился на меня, словно молот, и я рухнул на грязный пол.
Спустя несколько секунд в меня что-то вонзили.
А это уже плохо.
Силы начали покидать меня, и я уже практически не чувствовал собственное тело.
Только жгучая боль внутри была столь невыносима, что мне хотелось разорвать собственное горло.
— Жарко, жарко, жарко…
Как только я открыл рот, чтобы закричать, вместо крика вырвался комок крови.
Хотя как сказать комок... Довольно много, даже небольшая лужица с нее набралась бы.
Кровь, кстати, составляет около 8% массы человеческого тела, и считается, что потеря трети этого объёма крайне опасна для жизни.
Как я понял, мне вскрыли живот (не знаю зачем) и вставили какую-то заточку в горло.
И по неизвестной причине оставили ее во мне.
На самом деле, можно даже поймать кайф с данного ощущения. Конечно, если испытываешь его не впервой...
— Ладно, сейчас закончу с этой шлюхой и валим.
— В смысле валим? А я?
— Ты долбаеб? Тебя труп не смущает?
— Вообще похуй, если смущает — съебывай сам, а я займусь дамой.
Мужчина, который всего пару минут назад торопливо застёгивал штаны, теперь с какой-то неестественной грацией вновь их снял. Его движения были плавными, почти танцевальными, словно он готовился к какому-то мрачному ритуалу.
Он направился к девушке, которую первый мужчина уже успел освободить из её вынужденного плена. В его походке читалась странная смесь развязности и осторожности, будто хищник, который создает зловещую симфонию страха. Действия его были лишены всякой логики, словно он действовал по какому-то известному только ему сценарию, где каждый шаг имел свой особый смысл, понятный лишь ему одному.
Шут, подобно испуганному зайцу, стремительно метнулся прочь от места происшествия, оставив после себя лишь облако пыли и след безотчётного страха. Его движения были столь быстры и проворны, словно бегство от опасности было единственным делом его жизни
Никто даже не удивился этому зрелищу — видимо настолько оно стало для них привычным. Возможно подобное поведение давно стало его визитной карточкой.
В этом поспешном бегстве чувствовалась странная смесь трусости и мудрости. Возможно, лишь он один из всех присутствующих осознавал, что оставаться здесь дольше было бы крайне опасно. Его внезапный уход был не просто проявлением страха, но и своеобразной формой благоразумия — он словно интуитивно чувствовал, когда нужно отступить, чтобы сохранить себя для будущих, возможно, более удачных моментов.
Первый, ещё не остывший от недавнего наслаждения женским теплом, неторопливо натянул штаны. Его движения были ленивыми, словно он только что проснулся после долгого сна. В его взгляде читалась смесь презрения и любопытства, когда он решил обратить свой взор на несчастного бродягу, оказавшегося в самое неподходящее время в самом неподходящем месте.
— Какого ху... — Не успел он договорить.
Я пронзил ему горло той же заточкой, которую оставили у меня в горле. После я описал дугу свой ногой и вдарил в весок второму мужчине. После подхожу к нему и протыкаю и его горло.
— Как же опрометчиво с вашей стороны считать меня покойником, — прохрипел я, с трудом выдавливая каждое слово сквозь боль, — особенно после того, как вы всего лишь вспороли мой живот и проткнули шею. Неужели вы полагаете, что пара ран может остановить меня?
Женщина, наконец, решила подать признаки жизни. Дрожащими ногами она начала отталкивать от себя уже безжизненное тело, издавая едва слышные звуки.
— С-с-спасибо… Я-я-я… — её голос дрожал, словно осенний лист на ветру, прерываясь всхлипами и икотой.
Какой же у неё был отвратительный голос — хриплый, надломленный, словно старое дерево после бури. В нём слышались отголоски пережитого ужаса, смешанного с благодарностью и страхом. Этот голос царапал слух, как ржавый гвоздь по стеклу, но в нём было что-то ещё — что-то, что заставляло сердце сжиматься от боли и сочувствия.
Её речь была прерывистой, словно она забыла, как правильно дышать после пережитого кошмара. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из глубины своего измученного тела.
В этом дрожащем голосе слышалась вся гамма человеческих эмоций: от немого протеста до обречённой благодарности, от страха до надежды, от отчаяния до мольбы.
— О, не стоит благодарностей, миледи, — произнёс я с лёгким поклоном, — любой на моём месте поступил бы так же. — Позвольте же мне оказать вам помощь, — добавил я, протягивая ей свою левую руку с изысканной галантностью.
Девушка, словно птенец, впервые решившийся покинуть гнездо, протянула мне свою дрожащую руку, ища защиты и опоры. Её прикосновение было прохладным и влажным от пота, но в этом жесте читалась вся сила её измученной души — сила, позволившая ей преодолеть страх и довериться незнакомцу.
Медленно, словно преодолевая невидимые путы, она начала подниматься, опираясь на мою руку. Каждое движение давалось ей с трудом, будто её тело всё ещё помнило недавний ужас и не хотело покидать спасительное оцепенение.
В этом простом жесте — протянутой руке — читалась целая история: история о том, как хрупкая человеческая душа может найти в себе силы преодолеть отчаяние и поверить в спасение. История о том, как даже в самый тёмный час судьба может преподнести неожиданный подарок в лице незнакомца, протянувшего руку помощи.
— Наконец-то, — выдохнул я, наблюдая, как заточка проникает в шею последнего актера. — Представление окончено.
— О... как... — Попыталась произнести что-то девушка, прежде чем её тело с глухим звуком рухнуло обратно в груду мусора.
— Наконец-то, — Вдохнул я, начиная расстёгивать собственные штаны.
— Какой чудесный день! Какой чудесный день! Какой чудесный я, и песенка моя!