Из архивов цитадели: МОП
Металлическая охрана правопорядка (МОП)
Основана в 743 году по летоисчислению Аракса, в период активного промышленного роста Ферума. Изначально задумывалась как отряд для поддержания порядка в быстрорастущих промышленных районах, но со временем превратилась в полноценную силовую структуру, подчиняющуюся напрямую Совету десяти.
Бойцы МОПа узнаваемы по тяжёлой верхней кирасе с паровыми клапанами, усиленным железным рукам, массивным металлическим ногам и паровым винтовкам. Экзокостюм увеличивает рост бойца почти до двух метров, делая его поступь тяжёлой и неуклюжей, но придаёт нечеловеческую устойчивость и силу. Вес костюма требует мощных паровых аккумуляторов, что ограничивает время автономной работы. Шлемы с узкими прорезями скрывают лица.
В их арсенале — лучшее, что производят закрытые лаборатории, принадлежащие одной из семей учёных. Поговаривают, что в подвалах штаба МОПа хранятся не только архивы, но и кое-что постарше — технологии, о которых не говорят вслух.
Контроль над МОПом с момента основания принадлежит семье Торн, одной из десяти правящих династий. Глава семьи — Седрик Готтфрид Дир Торн, человек, чьё имя редко произносят в открытую, но чьи приказы исполняются без промедления. Именно Торны курируют разработку и производство вооружения, поставляя лучшие образцы для личной гвардии правителя Аракса.
Численность личного состава МОПа — около трёх тысяч бойцов. Основные силы сосредоточены в Феруме, но дочерние подразделения есть в каждом крупном городе Аракса и даже в некоторых деревнях.
Летоисчисление в Араксе ведётся от основания Единой Веры — религии, пришедшей на смену древним культам. Официально МОП не связан с церковью, но многие бойцы носят на кирасах символ веры — переплетённые нити, заключённые в круг.
В дни, когда на Ферум опускается тишина, бойцы МОПа редко выходят на улицы. Их время — ночь и чрезвычайные обстоятельства.
Они бежали, пока не кончились улицы.
Переулки сужались, дома наклонялись друг к другу, словно пытались опереться, чтобы не рухнуть. Асфальт сменился утоптанной землёй, потом грязью, в которой хлюпали подошвы. Фонари исчезли совсем — свет шёл только из окон, но окна здесь были завешаны тряпками, и редкие полосы падали на дорогу словно следы от ножей.
Руе остановился, перевёл дыхание. Фром рядом сполз по стене, сел прямо в грязь.
— Это... Подол? — выдохнул он.
Руе кивнул. Он сам здесь не бывал ни разу, но каждый знал это место. Туда, где кончаются улицы с именами.
Воздух здесь был густым, влажным, с привкусом ржавчины и чего-то кислого. К привычному запаху угля и пара примешивались новые: кислая сырость, прелая солома, дешёвое курево, от которого першило в горле. Воняло так, словно сам город гнил заживо.
— Идём, — сказал Руе. — Надо найти, где пересидеть.
Они пошли дальше, держась ближе к стенам. Дома здесь были низкими, кое-как сколоченными из досок и листового железа. Крыши просели, стены покрывала копоть. В некоторых окнах горел свет — жёлтый, неверный, как свеча на ветру.
Первыми им встретились женщины.
Они стояли в дверных проёмах, сидели на ящиках, прислонившись к косякам. Некоторые были совсем молодыми, почти девчонками, другие — старыми, с провалившимися ртами и пустыми глазами. Одежда на них была яркой, но выцветшей, кое-где порванной, кое-где заштопанной. Одна, в красной юбке, окликнула их сиплым голосом:
— Мальчики, не хотите отдохнуть? Устали небось с дороги?
Руе прошёл мимо, не поднимая глаз. Фром дёрнулся, но тоже промолчал. Из-за двери донёсся смех — такой же сиплый, как голос, и быстро оборвался.
Чем глубже они заходили, тем тяжелее становился воздух.
В подворотне кто-то сидел, привалившись к стене. Сначала Руе подумал — спит, но, когда подошёл ближе, увидел лицо: серое, с запавшими глазами, с мелкими язвами у рта. Руки были в кровь расцарапаны, пальцы судорожно сжимали тряпичный мешочек. Рядом валялась раздавленная ампула и тонкая трубка из мятого металла.
— Не смотри, — шепнул Фром, отворачиваясь.
— Я и так не смотрю, — ответил Руе, посмотрев украдкой.
Человек не шевелился. Может, спал. Может, нет.
Они свернули в другой переулок. Здесь пахло жареным — дешёвое масло, прогорклый жир. У входа в сарай с прорванной крышей стоял мужчина в засаленном фартуке, резал что-то на доске. Рядом на тележке громоздились детали: шестерёнки, трубы, обрывки проводов, но попадались и вещи, которые явно не с завода — подсвечники, посуда, чей-то старый сюртук с вырванными пуговицами.
— Всё честно, — сказал мужчина, не поднимая головы. — Покупайте, не украдено. Почти.
Руе покачал головой. Они прошли мимо.
За углом на земле сидели двое — парень и девушка, оба молодые, оба бледные. Девушка держала в руках какую-то склянку, нюхала, потом передала парню. Тот жадно припал, зажмурился, и лицо его на секунду стало спокойным. Руе увидел, как он улыбнулся — пустой, бессмысленной улыбкой.
— Скорей бы выбраться отсюда, — пробормотал Фром.
Руе не ответил. Он и сам хотел того же.
Они вышли к небольшому проходу между двумя домами. В конце тускло горела масляная лампа, разгоняя тьму на несколько шагов. Там, в свете, виднелась дверь, обитая ржавым железом, и над ней — едва заметная вывеска с каллиграфической буквой «Ю».
— Лавка, — сказал Фром. — Может, там пустят?
Фром пошарил за пазухой и вытащил свёрнутый в трубку чертёж.
Руе посмотрел на бумагу, потом на друга.
— Ты уверен?
— У нас нет выбора, — ответил Фром и толкнул дверь.
Внутри царил полумрак. Полки ломились от всякой всячины: инструменты с потёртыми рукоятками, грубые каменные плитки, связки сушёных трав, какие-то склянки с мутной жидкостью. В углу громоздились ящики с надписями, стёртыми до неузнаваемости. Воздух здесь был спёртым, пахло деревом, сухой глиной и чем-то кислым.
Из-за прилавка поднялся старик. Низкий, сгорбленный, с седой щетиной на щеках. Один глаз у него был затянут бельмом, но второй смотрел остро, цепко.
— Поздно, — сказал он скрипуче. — Лавка закрыта.
— Нам бы переночевать, — начал Фром. — Мы заплатим.
— Чем?
Фром выложил чертёж на прилавок. Старик глянул, не притрагиваясь.
— Бумага? Я железом торгую.
— Это не просто бумага, — Фром говорил быстро, боясь, что сейчас их выставят. — Это чертёж. Из МОПа. Распределительный узел, новая схема. Если найти знающего покупателя, он щедро заплатит... я так думаю...
— Не учи деда паровозы чинить, — перебил старик. Но чертёж взял, поднёс к лампе, прищурился.
Молчал он долго. Руе и Фром стояли, не двигаясь. Снаружи где-то кричали, потом стихли.
— Чей? — спросил старик, не оборачиваясь.
— Мой, — сказал Фром. — То есть… я нашёл.
— Нашёл он, — старик хмыкнул. — А этот? — кивнул на Руе.
— Со мной. Друг.
Старик сложил чертёж, сунул за пазуху.
— Проходная в задней комнате. Там лежак. До утра сидите тихо. Если услышите шаги — молчать, как мыши. Поняли?
— Поняли, — кивнул Руе.
Они прошли через занавеску в крошечную каморку без окон. Здесь пахло старым деревом и сушёной рыбой. На полу лежал тюфяк, набитый чем-то жёстким, и рваное одеяло.
— Ты уверен, что это не опасно? — спросил Фром, усаживаясь на тюфяк. — Мы же его только что отдали.
— У нас не было выбора, — ответил Руе. — А завтра мы уйдём.
— Куда?
Руе сел рядом, прислонился к стене.
Он не успел ответить — за стеной послышались тяжёлые шаги. Много шагов. Глухие удары сапог по утоптанной земле. Металлический лязг.
— МОП, — прошептал Фром.
Шаги приблизились к лавке. Кто-то ударил в дверь, крикнул:
— Эй, старый! Открывай!
Руе замер, прижавшись к стене. Фром зажал рот ладонью.
Снаружи послышался голос старика — спокойный, равнодушный:
— Спит народ, служивые. Чего надо?
— Беглецов не видел? Двое парней. С верхней улицы.
— Много тут шастает. Всех не упомнишь.
— Не умничай. Если прячешь — пеняй на себя.
— Не прячу. Заходите, смотрите. Только товар не переворачивайте.
— Разве это барахло можно назвать товаром?
Шаги. Скрип половиц. Руе слышал, как они прошли через лавку, как старик что-то бормотал, открывая ящики. Потом шаги приблизились к занавеске.
Фром зажмурился. Руе сжал кулаки, готовясь…
— Грязно у тебя, старый, — сказал голос из-за занавески. — Жить здесь можно?
— А кому-то и здесь праздник, — ответил старик. — У меня товар, а не гостиница. Всё, как есть, показал. Никого.
Шаги отступили. Дверь хлопнула. Тишина.
Руе выдохнул. Фром открыл глаза.
— Ушли.
— Ушли, — повторил Руе. Голос прозвучал хрипло.
Они сидели в темноте, прислушиваясь. Город за стенами гудел — далёкий, чужой. Где-то плакал ребёнок, где-то ругались. Внизу, под полом, слышался плеск воды.
— Руе... — прошептал Фром.
Фром хотел что-то сказать, но занавеска отодвинулась. Старик вошёл, держа в руке помятую кружку. Поставил на ящик, служивший столом.
— Пейте, — хрипло пробормотал старик.
Руе взял кружку, сделал глоток. Вода отдавала ржавчиной, но горло пересохло так, что он не обратил внимания.
— Утром уйдёте по крышам, — сказал старик, присаживаясь на перевёрнутый ящик. — Дальше северных ворот. Там встретите возчика. Скажете, что вы от меня.
— А как он поймёт? — спросил Фром.
Старик встал, потянулся к полке и достал старую монету с пробитой дырочкой. Протянул Фрому.
— Отдашь ему. Скажешь: «Старый велел кланяться». Он поймёт.
Фром взял монету, повертел в пальцах.
— А вы? Вы остаётесь?
— А куда мне? — старик усмехнулся. — Я здесь живу пятьдесят лет. Они меня не тронут.
— Но вы помогаете нам, — Фром замялся. — А если узнают? Неужели вы готовы рисковать ради незнакомцев?
Старик вдруг выпрямился, глаза его сверкнули.
— Ты что, думаешь, я собрался жертвовать собой? — голос его стал резким, почти злым. — Я старый, но не сумасшедший. МОП меня не тронет, сказал же. А вы уйдёте — и всё.
Руе смотрел на старика. Тот тяжело дышал, но в глазах его была не злоба — что-то другое. Руе решился спросить.
— Тогда зачем вы нам помогаете?
Старик помолчал. Глянул на Фрома, потом на Руе, потом снова на Фрома. И лицо его вдруг сдало — морщины легли глубже, плечи опустились.
— Ты, — кивнул он Фрому. — Напоминаешь мне одного парня. Тоже всё время ходил весь в мазуте и чернилах, со свертками чертежей. Пропал тринадцать лет назад. С тех пор и не видел его.
Фром открыл рот, хотел что-то сказать, но старик поднял рук
«Вы долго будете меня затыкать?» — с лёгкой злостью подумал Фром.
— Просто… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Значит, так. Утром на крыши. По карнизам дойдёте до северных ворот. Доски там гнилые — ступайте осторожно. Седой будет ждать у старой водонапорной башни. Скажете пароль.
— Какой пароль? — спросил Руе.
Старик усмехнулся, и впервые в его лице промелькнуло что-то живое, почти озорное.
— Если он засомневается, просто скажешь ему: «Старик попросил напомнить про карты».
— Понял, — ответил Фром.
— Вот именно.
Старик вытащил свёрнутый лист — тот самый чертёж. Протянул Фрому.
— Забери.
— Но вы же…
— Не нужна мне эта бумага, — перебил старик. — Я железом торгую, а не чертежами. А вам пригодится. Только не показывайте никому, кто в форме. Или кто дорого одет.
«(╬ Ò﹏Ó) Нет, они точно издеваются» — подумал Фром, но вслух ничего не сказал.
Фром взял чертёж, спрятал.
Старик поднялся, пошёл к выходу. У занавески остановился, обернулся.
— И ещё. Того парнишку звали Юджи. Если когда-нибудь встретите его… — Он не договорил, махнул рукой. — Ладно. Спите.
Занавеска упала. Фром и Руе остались одни.
— Юджи, — тихо сказал Фром.
Руе смотрел на тряпичную занавеску, за которой возился старик, кашлял, передвигал ящики. И почему-то на секунду Руе вспомнил об отце.
Фром заснул первым, уткнувшись в тюфяк. Руе долго смотрел в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры. Он думал о городе, о людях, которых видел сегодня. О тех, кто стоял в дверях, о тех, кто сидел в грязи. И о том, что этот город — такой же Ферум, как и тот, где они работали. Просто другая сторона.
Он заснул под утро, когда в щели над дверью начал пробиваться серый свет.