— Послушай, а девчонка эта, Тао Юйшу, так и не вернулась?
— Да какое там «вернулась»! Говорят, уже полгода ни весточки. Я же сразу сказала: она городская, из образованной молодежи, красотка писаная, да еще в столичный вуз в Пекине поступила. Станет она с этим Чаояном возиться?
— Эрчунь-то наш, вечно он всё высчитывал! Всю жизнь в расчетах провел, и что в итоге? Родного сына подставил.
— У Тао Юйшу семья-то из ученых, говорят, отец у неё в университете профессор. Эрчунь всё надеялся породу в роду Линей улучшить, а вышло – и невестку потерял, и сына опозорил!
— Хе-хе! Каждому свое на роду написано. Не пытайся судьбу переспорить, всё без толку!
— …
Старая акация, обычное украшение северных деревень, выглядела в этом краю настоящим патриархом среди деревьев. В разгар лета её густая крона, залитая солнцем, отбрасывала на землю широкую тень, под которой несколько просто одетых женщин средних лет занимались делами, перемывая косточки односельчанам.
Сегодня в центре их внимания оказался Линь Эрчунь, староста производственной бригады деревни Сяоянтунь, и его сын Линь Чаоян. Впрочем, эта тема оставалась излюбленной для деревенских кумушек последние полгода.
В этот момент мимо проходила женщина лет пятидесяти. Кожа её, грубая от многолетнего труда, была испещрена глубокими морщинами. Тонкие губы выдавали в ней особу, острую на язык.
Завидев её, голоса под акацией притихли. Женщины провожали её взглядами, явно выжидая, пока она отойдет подальше.
Чжан Гуйцинь не замедлила шага. Она прекрасно понимала, о чем судачат эти старые сплетницы – конечно же, о её семье.
Раньше, прознай она, что кто-то полощет её имя за спиной, она бы полдня под их забором костерила их на чем свет стоит. За двадцать с лишним лет замужеством за Линь Эрчунем она привыкла верховодить в деревне, но сейчас у неё на это не было сил.
Миновав акацию, Чжан Гуйцинь даже не взглянула на соседок. Она шла, высоко подняв голову.
Но эта горделивая осанка в глазах женщин выглядела скорее как попытка поскорее скрыться с позором.
— И чего нос задирает?
— Да какой там нос, совесть у неё нечиста, вот и всё.
Из-под дерева донесся взрыв бесцеремонного смеха.
Проходивший мимо молодой человек, вечно куда-то спешащий, не выдержал этих пересудов:
— Трындите и трындите целыми днями! Языки у вас как расстегнутые ремни – ни минуты покоя, а?
Одна из женщин, круглолицая и дородная, тут же огрызнулась:
— Грязнуля! Щенок невоспитанный, как ты с матерью разговариваешь? Вот скажу отцу, он тебе шкуру-то ремнем спустит!
— Тетушка Сы, вы батю моего не ищите, вы лучше гляньте, куда это дядя Сы подевался?
Круглолицая осеклась. Ей стало не до перепалки:
— Разве он не в поле?
— Ну, я его там не видел!
Женщина тут же всполошилась и, бормоча проклятья, вскочила с места:
— Ах он кобель паршивый! Опять, поди, к Шэну Шестому в коммуну за картами подался!
Она в спешке умчалась разыскивать мужа-игрока. С уходом главной заводилы атмосфера под деревом заметно поостыла.
Грязнуля, одной фразой спровадивший болтушку, не скрывал довольной ухмылки. Он развернулся и пошел своей дорогой.
Догнав Чжан Гуйцинь, он спросил:
— Тётушка, а Чаоян ваш дома?
— Нет. С утра ушел, в школе его поищи.
— Только что оттуда, нет его.
— Тогда не знаю, — Чжан Гуйцинь была не в духе и, не желая продолжать разговор, зашагала к дому.
— Всезнайка!
— Всезнайка!
Дребезжащий голос Грязнули разносился по всей деревне, но так и не потревожил молодого человека, который безмятежно растянулся на вершине скирды, принимая солнечные ванны.
Скирда из кукурузных стеблей высотой более двух метров была сложена аккуратно, словно солдатская койка в казарме.
Линь Чаоян лежал, закинув руки за голову и зажав в зубах травинку, которой время от времени выписывал в воздухе круги. Он лежал нога на ногу, глядя на проплывающие в небе облака, и на душе у него было легко как никогда.
Переродился!
Пожалуй, это был самый крупный выигрыш в лотерею за обе его жизни.
В прошлой жизни он уже перешагнул тридцатилетний рубеж. И хотя он внезапно вернулся в прошлое, в его сердце не было ни капли сожаления. Будь ты хоть трижды богат и наделен безграничной властью – кто откажется от искушения прожить жизнь заново?
Оказавшись в теле юноши с тем же именем, он чувствовал, как внутри него бурлит бесконечная энергия и жажда жизни. Бескрайнее синее небо перед глазами казалось метафорой его будущего пути. Это был его личный золотой век.
Что может быть прекраснее?
Незаметно пролетел целый год с тех пор, как он попал в семидесятые. Время бежит быстро!
Сейчас стоял август, у всех школьников и студентов были каникулы, так что у него, сельского учителя, работы не было – хочешь не хочешь, а надо идти в поле.
Сегодня работы в бригаде было немного. С утра по громкоговорителю объявили, что вечером будут крутить кино, и у колхозников работа из рук валилась – все ждали вечернего сеанса.
В последние годы дисциплина в бригадах расшаталась, трудовой энтузиазм угас, и Линь Чаоян, улучив момент, залез на уединенную скирду, чтобы поразмышлять о жизни.
До декабря, когда состоится исторический Третий пленум ЦК одиннадцатого созыва, оставалось всего четыре месяца. При мысли о том, какая лавина перемен вот-вот обрушится на страну, сердце Чаояна наполнялось гордостью и предвкушением.
Впрочем, теплое солнце быстро усыпило его амбиции.
«Приступы энтузиазма на фоне хронического желания плыть по течению» – так жило большинство людей в ту эпоху, из которой он прибыл.
В прошлой жизни Линь Чаоян был типичным офисным работником. Двенадцать лет он пахал как проклятый, с трудом поступил в престижный вуз, а выйдя из него, обнаружил, что магистров пруд пруди, а бакалавры ценятся меньше бродячих собак. Разбогатеть честным трудом было труднее, чем взойти на небо.
За десять лет упорства он дослужился до руководителя среднего звена. Ради показателей он приходил раньше всех и уходил позже всех, лебезил перед клиентами, подхалимничал перед начальством – у него не оставалось времени даже на свидания.
А в итоге с горечью осознал: тот, кто пашет, проигрывает тому, кто красиво говорит, а тот, кто красиво говорит – тому, у кого есть связи. Его карьерный потолок был предопределен с самого начала, и никакое усердие не могло этого изменить.
К среднему возрасту он прозрел. Хотел было стать «старым тертым калачом» и просто досиживать до пенсии, но не тут-то было: страна процветала, отрасль росла, а его самого выставили на мороз под сокращение.
А ведь когда-то в университете он был настоящим гуманитарием, душой компании, окруженным девушками!
Но жизнь в социуме шаг за шагом превращала его в того, кого он когда-то презирал больше всего.
Линь Чаоян выплюнул травинку. Его взгляд, казалось, пронзил пространство, видя перед собой бесконечных «гуру стартапов» и «технологических гигантов», вещающих в объективы камер.
— Работать на дядю? Тьфу! Псам такую жизнь!
За год после перемещения Чаоян всё для себя решил. Как только начнется политика открытости, он, пользуясь знанием будущего, сколотит стартовый капитал, найдет себе толковых замов, которые будут на него пахать, а сам заляжет на дно и станет той самой «соленой рыбой».
Всю прошлую жизнь он был работягой, пахал в офисе как вол, терпел капризы клиентов и самодурство боссов, подтирал хвосты за безалаберными подчиненными из «поколения зумеров». Возвращался в пустую квартиру, а по праздникам выслушивал нотации родственников о том, что пора бы и жениться.
И вот, когда судьба выдала ему счастливый билет, неужели он не воспользуется шансом пожить в свое удовольствие?
Если в этой жизни он не станет ленивым бездельником, то он просто оскорбит небеса!
И это он еще попал в тело простого сельского парня. Очутись он в семье высокопоставленных чиновников, вообще бы горя не знал – пара нужных подписей, подставное лицо, и почивай на лаврах.
Мысли скакали в голове, и вдруг перед глазами всплыло яркое, чистое лицо.
«Интересно, как там моя маленькая женушка из образованной молодежи?»
Мысль промелькнула и исчезла, оставив на губах Линь Чаояна скептическую ухмылку.
Девушка, поступившая в университет – это как хаски, сорвавшаяся с поводка. Кто ж верит, что она вернется?
Пока он в душе посмеивался над своей наивностью, до него долетел крик:
— Всезнайка!
Грубый голос заставил Линь Чаояна приподняться на локтях.
Спустя мгновение топот стал громче, пробуждая в Чаояне чувство сопричастности к этой эпохе.
Сквозь облако пыли, словно черный вихрь, к скирде несся человек. Здоровяк ростом под метр восемьдесят, крепкий как бык. Лицо квадратное, стрижка «ежик» придает суровости, но всё портит легкое косоглазие, из-за чего весь грозный вид идет прахом.
— Чего орешь? — Прикрикнул Чаоян.
Грязнуля подбежал к скирде и, задрав голову, возбужденно выпалил:
— Всезнайка, угадай, кого я в коммуне видел!
Линь Чаоян снова повалился на спину. Его голос звучал лениво:
— Хватит загадок. Говори, если есть что, а нет – проваливай.
Грязнуля, видя такое безразличие, тоже поостыл:
— Правда не хочешь знать?
— Не хочу, — буркнул Линь Чаоян с полузакрытыми глазами, но тут же вспомнил:
— А газеты мои где?
Грязнуля сегодня ездил в коммуну, и Чаоян просил его заглянуть на почту. Грязнуля вернулся, но руки у него были пусты. Чаоян тут же нахмурился.
Грязнуля возмущенно всплеснул руками:
— Да какое сейчас время, а ты всё о своих газетах!
— Ты ни черта не смыслишь! — Огрызнулся Чаоян.
То, что Линь Чаоян переродился – факт, но в прошлой жизни он не застал начало эпохи реформ. Всё, что он знал о том времени из книг и фильмов, было поверхностным.
Поэтому последние полгода он упорно читал прессу и не пропускал ни одной трансляции из деревенского репродуктора. Он впитывал реальность, которая должна была стать фундаментом его будущего успеха.
Знание будущего плюс глубокое понимание текущей политики – когда придет время «выйти в свет», он будет непобедим.
Чаоян уже собирался прочитать Грязнуле нотацию, но тот выпалил раньше:
— Я видел Тао Юйшу!
Слова Чаояна застряли в горле. Он замер, словно больной простатитом перед писсуаром: порыв был, а на выходе – лишь обрывки фраз:
— Она… она как… вернулась?
Всё это время Линь Чаоян считал себя временным гостем в этом теле. У него – великое будущее, у неё – своя дорога, и он не собирался эгоистично портить ей жизнь. Раз уж отпустил, то надо делать это красиво.
Но услышав имя «Тао Юйшу», он не смог сдержать предательского удара сердца.
Грязнуля, заметив реакцию друга, самодовольно ухмыльнулся. На его лице так и читалось: «Ну что, доломался?»
— А чего тут спрашивать? За тобой приехала. Вы же как-никак муж и жена по закону, — ответил Грязнуля.
«По закону-то по закону, да только пушка моя ни разу не стреляла», – добавил про себя Линь Чаоян.
Тао Юйшу прибыла в Сяоянтунь в 1972 году. Стоило ей появиться, как её нежная и яркая красота ошеломила всю деревню и коммуну.
Меньше чем за месяц слава о ней разлетелась по окрестным деревням и уездам. Толпы парней стекались к лагерю образованной молодежи, чтобы хоть мельком взглянуть на красавицу. На этой почве не раз случались драки из-за ревности.
В те непростые семидесятые сочетание «одинокая», «красивая» и «городская девчонка» казалось гарантией того, что жизнь Тао Юйшу в деревне будет полна лишений и бед.
Но, ко всеобщему удивлению, если не считать редких выходок влюбленных юнцов, жизнь Тао Юйшу на направлении в деревню была необычайно спокойной.
Причиной тому был её собственный характер. Дочь интеллигентов, она вовсе не была белоручкой и всегда работала на совесть, не отставая от других.
Она оставалась холодна к ухаживаниям сельских и городских кавалеров. Обладая твердой волей, она строго хранила свое достоинство.
Линь Чаоян был единственным сыном Линь Эрчуня, старосты бригады. Когда-то у него был старший брат, но он умер во младенчестве.
Поэтому Эрчунь с женой души не чаяли в Чаояне. Конечно, в те времена баловать материально было трудно, так что любовь была скорее духовной.
Опека родителей помогла Чаояну избежать многих тягот. После школы отец пристроил его учителем в деревенскую начальную школу.
Работа учителем в деревне считалась пределом мечтаний для молодежи – выше было только поступление в вуз, работа на заводе или служба в армии.
То, что Чаоян получил это место, нельзя было назвать чистым кумовством – в конце концов, его диплом средней школы первой ступени был потолком образованности в Сяоянтуне.
Образование не ахти какое, но для деревни тех лет – редкость.
Будучи учителем, Линь Чаоян получал полные десять трудодней просто за уроки – по сравнению с обычными колхозниками, это была синекура.
Правда, на каникулах ему приходилось работать в поле наравне со всеми. Именно там он и сошелся с молодежью из города.
Чаоян был в расцвете лет, а Тао Юйшу – красавица, умница, из хорошей семьи. Разумеется, она стала пределом его мечтаний, но долгое время это была лишь безответная любовь.
Пока Линь Эрчунь не просек, что творится в душе сына.
Сын сохнет по Тао Юйшу. Если они поженятся, это станет отличным подспорьем на будущее – глядишь, и выберется парень из деревни, прославит род Линей.
К тому же Тао Юйшу приехала в деревню в семьдесят втором и была на три года старше Чаояна. Как говорится, «жена на три года старше – золотой слиток в доме». Женщины созревают раньше, а раз она постарше, значит, после свадьбы будет мужа беречь.
К тому же за четыре года за Тао Юйшу не водилось никаких интрижек.
Внешность, характер, манеры, семья – придраться было не к чему.
Задумай Линь Эрчунь сосватать такую невесту для сына в открытую, его бы засмеяли – мол, жаба захотела лебедятины.
Но он свято верил в слова вождя: «В мире нет ничего невозможного, если взяться за дело всерьез».
Чтобы свести Чаояна и Юйшу, он не побоялся временно снять сына с учительской должности и отправить в поле. При распределении работ он «случайно» всегда ставил их в одну пару.
Так прошло полгода. Эрчунь решил, что пора переходить к решительным действиям.
Но не успел он и глазом моргнуть, как Линь Чаоян спутал все карты своим героическим поступком.
Во время коллективных работ Чаоян бросился спасать Тао Юйшу, сорвавшуюся с крутого склона, и сам получил тяжелые травмы, потеряв много крови.
Именно из-за этих ран прежний Линь Чаоян испустил дух, а его место заняла душа офисного раба из будущего.
Обновленный Линь Чаоян пришел в себя и первым делом увидел заплаканную, трогательную до глубины души Тао Юйшу.
У Чаояна из будущего за плечами был лишь один неудачный студенческий роман, а после – бесконечные переработки. Когда на него обрушилась такая нежность, он без лишних вопросов принял всё наследство прежнего владельца тела.
Раз Чаоян спас ей жизнь, Тао Юйшу была преисполнена благодарности. Пока он валялся в постели, она не отходила от него ни на шаг, и их чувства вспыхнули с небывалой силой.
Как только Чаоян окреп, Линь Эрчунь тут же посватался к Тао Юйшу от имени сына.
Поколебавшись, Юйшу призналась Чаояну, что недавно получила письмо от отца.
Семья Тао сильно пострадала в прошлые годы из-за своего происхождения. Родители и братья были разбросаны по всей стране, и лишь младшая сестра по милости властей жила у родственников в Пекине.
После падения «Банды четырех» Тао Юйшу знала, что скоро наступят добрые времена, но не ожидала, что так скоро.
Отец писал, что они с матерью полностью реабилитированы, их восстанавливают на прежней работе в Пекине, а за все прошлые годы выплатят компенсацию.
Такая новость заставила Юйшу плакать от счастья, но главное было впереди.
Отец намекнул, что наверху обсуждают восстановление гаокао, и указ может выйти со дня на день. Он наказывал дочери во что бы то ни стало использовать этот шанс и вернуться в Пекин через экзамены.
Когда-то эта молодежь ехала в деревню с мечтами пустить корни на окраинах, но годы тяжкого труда вытравили из них весь запал.
В последние два года многие только и думали, как бы вернуться в город. Дети военных уходили в армию по блату, умники тайком зубрили учебники и налаживали связи, чтобы получить рекомендацию в университет для рабочих, крестьян и солдат…
Пока все суетились, Тао Юйшу оставалась спокойной – она понимала, что с её анкетой путь домой закрыт. Письмо отца подарило ей надежду.
Линь Чаоян хоть и не был знатоком амурных дел, в прошлой жизни насмотрелся на расставания. Если человек стремится к лучшему будущему, он не станет его держать. Напротив, он зауважал Юйшу за честность – в те времена ради возвращения в город люди шли на любые низости.
21 октября 1977 года деревенский репродуктор разразился новостями Центрального радио. Прозвучала весть, всколыхнувшая страну:
В государстве восстанавливается гаокао!
Линь Чаоян специально раздобыл для Юйшу комплект учебников по математике, физике и химии, а также гору материалов для подготовки. Его забота растрогала Юйшу до глубины души, но вызвала бурю негодования у родителей Чаояна.
Раз Юйшу собралась в университет, значит, свадьбе конец! А их дурачок-сын сам же ей и помогает – видать, боится, что невеста недостаточно быстро сбежит!
Два месяца пролетели как один миг, и в декабре Тао Юйшу вошла в экзаменационный зал.
В начале февраля, еще до конца Праздника фонарей, почтальон принес извещение.
Она поступила в Пекинский педагогический университет!
Новость облетела весь уезд. В этом году из всего района в вузы поступили четверо, и Тао Юйшу была единственной, кто попал в престижное столичное заведение.
Учеба означала неизбежный отъезд.
Но кто знает, что творилось у неё в голове – перед самым отъездом она настояла на регистрации брака с Линь Чаояном.
Чаоян телом был в семидесятых, а мозгами – в девяностых. Он не мешал девушке строить карьеру, но что за странный маневр со штампом в паспорте перед расставанием? Ты уедешь вся такая свободная, а я тут останусь разведенкой?
Он подозревал, что Юйшу действует на эмоциях. Ей-то что, а ему это могло испортить репутацию на полжизни. Чаоян наотрез отказался.
Этим он довел Юйшу до белого каления. Она в слезах жаловалась Линь Эрчуню и его жене на «бессердечного» Чаояна.
Старики опешили. Обычно бывает наоборот: невестка из городских хочет сбежать, а семья её удерживает. А в доме Линей всё шиворот-навыворот!
Когда Чаоян объяснил отцу свои опасения, Линь Эрчунь призадумался. Действительно, риск есть.
Поразмыслив, Эрчунь нашел выход.
Он староста, справку о браке выпишет сам. Пройдут медосмотр, а потом он через знакомых в коммуне по-тихому всё оформит. Никто и не узнает, свадьбу играть не будем. Если Юйшу в городе передумает и подаст на развод – в деревне никто и не догадается, что парень уже был женат.
На этот хитроумный план отца Линь Чаоян лишь хмыкнул: «Старик совсем помешался на идее „улучшения породы“!»
Но у Тао Юйшу была мощная поддержка, и протесты Чаояна никто не слушал.
20 февраля 1978 года товарищ Линь Чаоян стал обладателем свидетельства о браке и официально перешел в статус женатого человека.
До его двадцатилетия – законного брачного возраста – оставалось еще 349 дней.
С точки зрения юриспруденции, госпожа Тао Юйшу была настоящей преступницей.
Впрочем, такие вольности и двадцать лет спустя в деревнях были обычным делом.
Получив свидетельство, Линь Чаоян решил, что раз уж он муж, то грех не воспользоваться своими правами. Но не успел он и глазом моргнуть, как Тао Юйшу, подхватив чемоданы, умчалась на вокзал – занятия в Яньшида начинались уже 22 февраля.
«Ну и свадьба – одна досада!» – думал он.
Чувствуя себя обманутым девчонкой из прошлого, Линь Чаоян на прощание прямо на перроне закатил такой скандально-страстный французский поцелуй, что у прохожих глаза на лоб полезли. А после, не обращая внимания на шокированные взгляды, помахал свидетельством о браке:
— Чего уставились? Законные супруги!
Люди, глядя на красавицу Юйшу и на развязного Чаояна, лишь качали головами:
— Срамота!
— Такая роза – и в навозе!
После поцелуя Чаояну полегчало. Он хотел было небрежно бросить «прощай», но Юйшу вдруг крепко обняла его и разрыдалась:
— Жди меня!
В кино после таких слов герои обычно расстаются навеки, так что Чаоян был морально готов к тому, что жена не вернется.
Как бы то ни было, Тао Юйшу уехала. Погрустив пару дней, Линь Чаоян вернулся к своему беззаботному состоянию: учил детей, пахал землю, читал газеты и тренировался «плавать по-собачьи», готовясь к грядущим штормам эпохи.
Время шло, а от Юйшу за несколько месяцев не пришло ни строчки. Чаоян не удивился – женщины порой забывают старые привязанности быстрее, чем мужчины успевают застегнуть штаны.
В деревне, конечно, вовсю злословили. «Жаба лебедятины захотела», «хотел запрыгнуть повыше, да больно шмякнулся»…
Сплетни не утихали, грозя стать вечным клеймом на репутации Чаояна.
Самому Чаояну было плевать, но Линь Эрчунь с женой извелись. Они всегда были уважаемыми людьми, а теперь лишний раз на улицу носа не казали.
Очнувшись от воспоминаний, Линь Чаоян строго сказал Грязнуле:
— Не болтай лишнего!
О том, что они расписались, в деревне не знали. Узнай соседи – масштаб позора вырос бы в разы. Ему-то всё равно, а старики могут и не снести.
Грязнуля подмигнул:
— Не дрейфь, у меня язык за зубами!
Линь Чаоян кивнул. Пожалуй, это было единственное достоинство Грязнули.
Ловким прыжком Чаоян спрыгнул со скирды и зашагал прочь.
— Эй, ты куда? — Крикнул Грязнуля вслед.
— Проголодался! Пойду поем! — Отозвался Чаоян, не оборачиваясь.
Грязнуля посмотрел на солнце. Интересно, это у него обед или уже ужин?