Отдалённая деревня. Глубокая ночь.
– Я убила его. Я убила человека, которого любила.
Я помню его глаза. Широко распахнутые, ясные, смотревшие на меня без страха. Я помню его улыбку. Он улыбался, когда я вонзила нож в его тело. Он сказал: «Я буду жить вечно только ради тебя».
Я не знаю, что это значит. Я не знаю, как можно жить вечно, когда ты уже мёртв.
Но я знаю одно: я несу его внутри. Каждый раз, когда я иду по ночной дороге, я слышу его голос. Каждый раз, когда я сжимаю нож, я вижу его лицо. Каждый раз, когда я убиваю, я убиваю его снова.
И каждый раз я говорю: «Я люблю тебя».
Он не слышит. Но я всё равно говорю. Потому что если я перестану говорить — он исчезнет. А если он исчезнет — я останусь одна.
Я и так всегда была одна. Но теперь я знаю, каково это — быть не одной. И это знание — хуже любой боли, которую я когда-либо чувствовала.
Империя пала. Я разрушила её. Я убила Премьер-министра. Я видела, как рушатся стены Астории. Я видела, как народ поднимается. Я думала, что это принесёт мне покой.
Но покоя нет. Есть только пустота. Она внутри меня. Она больше, чем всё, что я когда-либо чувствовала. Она пожирает меня.
Я иду в деревню, где началась моя жизнь. Я не знаю, зачем. Может быть, я хочу посмотреть на неё ещё раз, перед тем как уйти. Может быть, я хочу попрощаться. Или я просто иду, потому что не знаю, куда ещё идти.
Я помню эту дорогу. Я помню её с детства. Когда я была маленькой, я смотрела на звёзды и думала: «Почему я здесь? Почему я родилась в этом доме? Почему я не могу улететь, как птицы?»
Я хотела улететь. Я хотела быть свободной. Теперь я свободна. И я ненавижу эту свободу. Потому что свобода — это когда у тебя есть выбор. А у меня нет выбора.
Я не могу быть с ним. Я не могу убить себя. Я просто существую. Как тень. Как ветер. Как нож, который забыли убрать.
Луна висела низко над горизонтом.
Где-то в полях кричала ночная птица. Крик был резким, рваным, похожим на звук ржавого металла, который сдирают с камня. Тишина наваливалась следом — тяжёлая, густая, неподвижная.
Икари шла по дороге.
Её шаги почти не оставляли следа. Когда она переступала сухой утоптанной землёй. Она двигалась бесшумно, словно её тело весило не больше сухой травы, которую ветер носил по полю.
Плащ был чёрным. Длинным. Подол волочился по земле, собирая пыль и мелкие сухие листья. Катана висела на поясе, прижатая к бедру. Она почти не ощущала её веса. Нож был привычнее — маленький, ледяной, всегда лежащий в рукаве. Но сейчас она не держала оружие. Пальцы были расслаблены. Ладони пусты.
Она не чувствовала холода. Ночь была морозная, но холод не проникал под кожу. Она сама была холоднее воздуха.
Дорога виляла. Сначала вдоль реки, потом резко вверх — к холмам, где начинались поля и редкие лесопосадки. Луна освещала редкие облака. Они плыли по небу медленно, как старые рыбы в чёрной воде. Икари смотрела на них время от времени, но без мысли — просто чтобы не смотреть вперёд. Потому что впереди была деревня.
Через час она вышла к старому мосту.
Доски прогнили. Перила покосились. Кое-где чернели заплатки — кто-то пытался чинить, но бросил, потому что мост уже никому не был нужен. Икари перешла его не глядя под ноги. Она знала каждую доску. Когда-то она бегала по этому мосту в детстве. Она помнила запах сырого дерева, помнила, как ныряла в реку, когда жара была невыносимой. Теперь река почти пересохла. Вода была чёрной и неподвижной.
Она пошла дальше.
В поле показались первые дома.
Деревня была такой же, как в её памяти. Маленькие крытые соломой крыши, плетёные заборы, колодцы с облупившейся краской. Главная улица тянулась вдоль поля. Где-то дальше — площадь, на которой когда-то её били кнутом.
Она остановилась на мгновение.
Луна подсвечивала всё — крыши, заборы, дорогу. Ни одного огня в окнах. Вся деревня спала.
Она смотрела на это место. Пустые глаза блуждали по знакомым очертаниям. Каждый дом, каждая калитка, каждая старая берёза — всё было здесь. Всё дышало тем же холодом, что и она.
В какой-то момент Икари ощутила, что её ноги не движутся. Она стояла посреди улицы и смотрела на дом, в котором выросла.
Крыша просела. Дверь была заколочена досками. Калитка висела на одной петле. Внутри — ни огня, ни звука, ни жизни. Она постояла минуту, другую. На её лице не дрогнул ни один мускул. В голове — пустота и боль. Глубокая, старая, привычная.
Она отвернулась и пошла к дому старосты.
Староста жил на краю деревни, у старого вяза. Его дом был чуть больше остальных, крыша крепче, и дым из трубы шёл даже ночью — он никогда не гасил очаг до утра.
Икари остановилась у калитки.
Она стояла так несколько секунд. Ветер шевелил её волосы. Она смотрела на тёмное окно. Слышала, как внутри кто-то медленно передвигается — тяжёлые шаги старого человека, который засыпает и просыпается с трудом.
Она подняла руку и постучала.
Три удара. Глухие. Короткие.
Шаги за дверью прекратились. Наступила тишина. Потом — снова шаги. Медленные, осторожные. Дверь скрипнула. Щель расширилась, и в проёме показалось лицо старосты.
Он смотрел на неё несколько долгих мгновений.
Глаза его — выцветшие, серые, с тяжёлыми веками — бегали по её лицу, по чёрному плащу, по катане у пояса. Он не выказал удивления. Он просто смотрел, изучая её, и в этом взгляде не было ни страха, ни любопытства. Только знание.
Он узнал её.
И тогда он открыл дверь шире и отступил в темноту дома.
Икари переступила порог.
Внутри пахло дымом, сухой травой и старой древесиной. Очаг в углу ещё горел — слабо, угли тлели, бросая оранжевые отблески на низкий потолок. Воздух был тёплым, густым.
Староста прошёл к очагу и подбросил несколько поленьев. Пламя ожило. Тени заплясали по стенам.
— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.
Она села на лавку у стены. Спина прямая, руки на коленях. Она не сняла плащ. Взгляд её был устремлён на огонь, но глаза были пустыми, как небо перед грозой.
Староста сел напротив. Он не задавал вопросов. Он просто сидел и смотрел на неё. Между ними — тишина. Тяжёлая, как камень.
Никто не знает, сколько времени они так сидели.
В какой-то момент она подняла голову и посмотрела на старосту впервые за всю ночь.
— Я не думала, что вернусь, — сказала она. Голос звучал ровно, почти безжизненно.
Староста кивнул.
— Но ты здесь.
— Да, — сказала она. — Я здесь.
Она замолчала. Пламя трещало. Где-то за окном крикнула ночная птица.
Икари снова отвела взгляд к огню.
Внутри неё ворочалась тьма, но она не давала ей вырваться наружу. Не здесь. Не перед этим человеком. Потому что она не знала, что ответит ему, если он спросит.
Она сидела, и староста не задавал вопросов. Потому что он знал: она заговорит сама.
А за окном занимался рассвет. Тихо, незаметно, как будто деревня не хотела просыпаться и видеть ту, кто вернулась из мёртвых.
Конец первой главы.