— Он спросил меня: «Можно ли полюбить убийцу?»
Я не ответила тогда. Я молчала. Я думала, что если я отвечу — он перестанет быть моим врагом. А если он перестанет быть моим врагом — я перестану быть собой. Я не знала, что тишина — это тоже ответ. Я не знала, что моё молчание он прочитает как согласие. Или как надежду. Я не знала, что он будет ждать. Что он будет ждать меня до самого конца. Что он будет ждать, даже когда я вонжу в него нож. Он смотрел на меня, и в его глазах не было страха. Только любовь. И я поняла: он всегда знал. Он знал, что я его убью. И он не сбежал. Он остался. Потому что он любил меня больше, чем свою жизнь.
Я не знаю, что такое — любить больше, чем свою жизнь. Я никогда не любила себя. Я никогда не думала, что моя жизнь чего-то стоит. Я была оружием. Я была ножом. Я была тенью. А он смотрел на меня и видел человека. Он видел женщину. Он видел ту, кого можно любить. И я убила его. Я убила единственного человека, который когда-либо видел во мне человека.
Теперь я иду по этой дороге. Я иду в деревню, где я родилась. Я иду к старосте. Я не знаю, зачем. Может быть, я хочу услышать своё имя. Может быть, я хочу, чтобы кто-то назвал меня по имени, не боясь. Потому что все боятся. Все знают, кто я. Все знают, что я убивала. А он — не боится. Он никогда не боялся. Он просто смотрел на меня своими старыми глазами и видел ребёнка, которого никто не любил. Я не знаю, почему я пришла сюда. Я просто иду.
Они сидели у очага.
Пламя понемногу угасало, но староста не поднимался, чтобы подбросить дров. Он сидел на лавке напротив Икари, сложив руки на коленях. Пальцы его были грубыми, с тёмными въевшимися трещинами. Он всю жизнь работал в поле, и его руки помнили больше, чем его голова.
Икари смотрела на эти руки и молчала.
Прошло много времени. Может быть, час. Может быть, больше. Время здесь текло иначе — медленно, как смола. За окном начало светать. Сначала — слабая серость, потом — лёгкий голубоватый оттенок, который разгонял черноту.
Староста наконец заговорил.
— Ты изменилась, — сказал он.
Не вопрос. Констатация.
Икари не подняла головы.
— Я знаю.
— Когда ты ушла отсюда, ты была другой, — продолжал он. — У тебя были глаза. Ты смотрела на мир, как будто хотела его сжечь. Теперь ты смотришь так, будто мир уже сгорел, а ты просто ждёшь, пока остынет пепел.
Икари молчала.
Она знала, что он прав. Она чувствовала это внутри себя — ту пустоту, которая не наполнялась ничем. Она пробовала заполнять её кровью. Она пробовала заполнять её убийствами. Она пробовала заполнять её местью. Всё бесполезно. Пустота оставалась пустотой.
— Я убила его, — сказала она. Голос был ровным, без эмоций. Просто слова.
Староста не спросил, кто это был. Он ждал.
Икари смотрела на пламя.
— Его звали Такэдо. Он был следователем Империи. Он должен был поймать меня. Он преследовал меня. Он знал, кто я. Он видел мои убийства. Он видел рисунки, которые я оставляла на стенах. Он должен был ненавидеть меня. Но он полюбил.
Она замолчала на мгновение. Потом продолжила, всё так же ровно, глядя в огонь:
— Он сказал мне: «Я люблю тебя». Первым. Он сказал это, зная, кто я. Зная, что я убивала. Зная, что я могу убить его. И он не боялся. Он смотрел на меня, и в его глазах не было страха. Я не знала, что делать с этой любовью. Я никогда не знала, что такое любовь. У меня её не было. Родители не любили меня. Деревня не любила меня. Я была никому не нужна. А он — он хотел быть со мной.
Староста слушал, не перебивая.
— Я сказала ему «я тоже люблю тебя». Это была правда. Впервые в жизни я сказала правду о своих чувствах. И это был самый страшный момент в моей жизни. Потому что я знала, что убью его. Я знала это с самого начала. Я знала, что не могу быть с ним. Я знала, что он не может быть со мной. Он верил в Империю. Он верил в закон. Он отказался от идеалов Революции, но он никогда не принимал моих методов. Он не мог принять меня такой, какая я есть.
Староста медленно кивнул.
— И ты убила его.
— Да, — сказала она. — Я убила его. Я вонзила нож в его тело. Я смотрела, как он умирает. И он улыбался. Он сказал: «Я буду жить вечно только ради тебя». Я не знаю, что это значит. Я не знаю, как можно жить вечно, когда ты мёртв. Но я несу его внутри себя. Каждый раз, когда я иду по ночной дороге, я слышу его голос. Каждый раз, когда я сжимаю нож, я вижу его лицо.
Она замолчала.
Пламя трещало.
Староста поднялся. Он подошёл к столу, налил воды в глиняную кружку и поставил её перед Икари.
— Пей, — сказал он.
Она взяла кружку. Вода была холодной. Она сделала глоток, чувствуя, как жидкость скользит по горлу, возвращая её в тело, в настоящий момент.
Староста снова сел напротив.
— Ты сделала то, что должна была, — сказал он без осуждения, без похвалы. — Ты всегда выбирала свой путь. Ты знала, чем это кончится.
Икари кивнула.
— Я знала.
— И ты всё равно пошла.
— Да. Я пошла. Потому что не могла иначе.
Она поставила кружку на стол. Вода плеснулась, капнула на деревянную поверхность.
— Я хотела умереть, — сказала она. — Когда я убила его, я хотела умереть. Я думала, что это будет концом. Я думала, что я убью себя сразу после того, как убью его. Но я не смогла. У меня не хватило сил. Я отдала ему всё. Всю свою решимость. Всю свою злость. Всю свою жизнь. А после осталась только пустота.
Она смотрела на свои руки. Длинные тонкие пальцы, спокойные, неподвижные.
— Я хочу жить, — сказала она. — Но я не знаю как. Я не знаю, что значит жить без войны. Я не знаю, что значит жить без убийств. Я всегда была оружием. Я всегда была тем, кто убивает. Кто я без этого? Я не знаю. Я пыталась найти себя. Я думала, что Империя падёт — и я обрету покой. Но покоя нет. Внутри меня — только пустота. И этот голос. Его голос.
Староста смотрел на неё внимательно.
— И что ты будешь делать теперь?
Икари подняла голову. Впервые за весь разговор она посмотрела ему прямо в глаза.
— Я уйду, — сказала она. — На рассвете я уйду из этой деревни. Я пойду дальше. В соседнее государство. Может быть, там я найду ответ. Может быть, там я пойму, что делать с этой пустотой. Или я просто буду идти, пока не упаду. Я не знаю. Но я не могу оставаться здесь. Я не могу оставаться на месте. Если я остановлюсь — я развалюсь.
Староста долго смотрел на неё. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Ты всегда была той, кто идёт. Ты никогда не умела стоять на месте. Даже когда была ребёнком.
Она не ответила.
Он поднялся, подошёл к окну. За окном уже серое утро разливалось по полям, оседая на крышах и заборах.
— Отдохни, — сказал он. — Утро будет долгим.
Она не шевельнулась.
Он обернулся, посмотрел на неё в последний раз, но ничего не сказал. Просто вышел из комнаты, оставляя её одну у очага.
Пламя догорало. Угли тлели, отбрасывая оранжевый свет на её лицо.
Она сидела неподвижно, глядя в огонь.
Где-то вдалеке прокричал петух.
Рассвет начинался.
— Я уйду на рассвете. И я не знаю, увижу ли эту деревню снова. Но я знаю, что я всегда буду нести его внутри. Такэдо. Моего первого и последнего. Я никогда никого не полюблю. Потому что обещала себе: если я снова полюблю — я убью себя. Но я не могу убить себя. У меня нет сил. Я просто иду. Иду, пока есть дорога. Пока есть ночь. Пока есть я.
Конец второй главы.